Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том I

МЕМУАРЫ

ИЗВЛЕЧЁННЫЕ ИЗ АРХИВОВ ПОЛИЦИИ ПАРИЖА

ТИПОГРАФИЯ ГОСПОЖИ ПОРТЮМАН

Улица Азар-Ришельё, 8.

МЕМУАРЫ,

ИЗВЛЕЧЁННЫЕ ИЗ АРХИВОВ ПОЛИЦИИ ПАРИЖА,

В ПОМОЩЬ ИСТОРИИ НРАВОВ И ПОЛИЦИИ

ОТ ЛЮДОВИКА XIV ДО НАШИХ ДНЕЙ

Ж. ПЁШЕ

Архивариус полиции

ТОМ I

ПАРИЖ

А. ЛЕВАВАССЁР И КОМПАНИЯ, Биржевая площадь, 8

1838

СОДЕРЖАНИЕ

Введение 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ Учреждение должностей генеральных лейтенантов… 13

ГЛАВА II Обзор устройства прежней полиции 19

ГЛАВА III 1631 год. Бунт виноторговцев 25

ГЛАВА IV Буа-Робер и Ботрю 32

ГЛАВА V Смерть священника Мерлена 41

ГЛАВА VI Донесение о Фуке 50

ГЛАВА VII Рассказ о господине де Туррее 58

ГЛАВА VIII Взгляды Людовика XIV на управление полицией 65

ГЛАВА IX 1684 год, нищие 86

ГЛАВА X Необычайные разоблачения относительно Ла Вуазен 92

ГЛАВА XI Снова Ла Вуазен 99

ГЛАВА XII Необычайное исчезновение молодых людей… 107

ГЛАВА XIII Любопытство Месье 118

ГЛАВА XIV. Маркиз д’Аржансон 126

ГЛАВА XV. Донесение, представленное отцу Летелье, исповеднику… 143

ГЛАВА XVI. Кюре Круа-Дорад 156

ГЛАВА XVII. Мэтр Дюма 164

ГЛАВА XVIII. Маркиз де Куси 170

ГЛАВА XIX. Вступление господина де Машо на должность… 178

ГЛАВА XX. Вступление графа д’Аржансона в управление полицией 181

ГЛАВА XXI. Господин Ташеро де Бодри 184

ГЛАВА XXII. Возвращение графа д’Аржансона 188

ГЛАВА XXIII. Никола-Батист-Рауль д’Омбреваль, седьмой… 191

ГЛАВА XXIII. Рене Эро, восьмой генеральный лейтенант полиции 195

ГЛАВА XXV. Картуш 202

ГЛАВА XXVI Нравы времени 224

ВВЕДЕНИЕ

Полезно, чтобы время от времени в наши беспорядочные архивы, где история день за днём нагромождает свидетельства целой эпохи, бесстрашно спускались с факелом, дабы уничтожить бесполезные бумаги и вновь извлечь на свет множество сведений, к которым страна может обратиться в двух отношениях — философском и общественном, то есть ради изучения человеческих страстей, до сих пор столь плохо понятых, и ради наставлений по устройству общества, вытекающих из нашего разнообразного опыта, из бедствий и порывов, память о которых завещало нам прошлое. История не может быть праздным развлечением, более или менее занимательным собранием не связанных между собой анекдотов, не имеющих никакой силы для будущего. Вдумчивое изучение прежних эпох естественным образом служит руководством для сколько-нибудь достойного публициста при необходимом исправлении учреждений, поскольку, в конце концов, изменчивость представляется нам неизменным свойством всего живого. Не размышляя над собственными ошибками, чего достигли бы мы в своём развитии?

Таинственная картина частной жизни, обнажение самых сокровенных пружин истории — вот задача, которую поставил перед собой Жак Пёше и выполнению которой он посвятил всё своё неутомимое упорство на протяжении службы архивариусом. В этой области он приобрёл обширные познания.

Жак Пёше наблюдал, как незаметные зародыши важнейших событий вырастали и крепли во мраке частной жизни и как одинаковые причины неизменно порождали сходные следствия. Самые блистательные исторические драмы были для него с тех пор лишь бурным взрывом и открытым проявлением незаметных перемен, давно уже совершившихся в нравах; а сами эти перемены, в свою очередь, представлялись ему укоренившимися в общем сознании лишь благодаря новым движениям и постепенному развитию человеческого духа.

Быть может, первый зачаток той формулы, посредством которой история перестанет представляться нам непостижимым хаосом, заключён именно в этом убеждении, которое он так часто высказывал в нашем присутствии. Порой он хотел упорядочить этот исторический хаос и намеревался тогда избрать человеческое сердце своим светочем, со всеми его врождёнными склонностями, неодолимыми порывами и неизменными стремлениями, с самого начала признавая его непреодолимой силой, чтобы с помощью этого начала осветить самые неясные эпохи наших летописей.

Подобно большинству людей, которые, едва обретя собственную мысль, всё начинают соотносить с нею, он утверждал, что верное средство продвижения к лучшему устройству различных общественных сил следует искать исключительно в совершенствовании административного управления.

Он даже весьма слабо отвергал упрёк в материализме, когда его обвиняли в намерении подчинить развитие человечества гению полиции: дело в том, что слову «полиция» он придавал широкий и честный смысл. Он утверждал, что с начала мира люди ничем иным, кроме полицейского управления, не занимались, хорошего или дурного, но всё же полицейского; и что народы, подобно детям, проходят через розги и первые школьные страдания под надзором своих предводителей, прежде чем освободиться и окончательно овладеть порядком и свободой. Если он охотно допускал эту временную диктатуру, эту власть создавать и разрушать, этот огромный простор для административного гения, то потому, что подразумевал: такой гений должен постоянно заботиться об общественном здоровье посредством научно обоснованных гигиенических предосторожностей, о безопасности личности и авторитете правосудия посредством искусных мер надзора, о последовательном исправлении законов посредством непрерывного изучения последствий их применения, о нравственности посредством воспитания, о всеобщем снабжении посредством распределения продовольствия, а следовательно, и распределения всевозможных работ, наконец, об архитектуре, которую, по его мнению, недостойным образом оставляли без внимания. Слово «ответственность» казалось ему начертанным на каждой странице истории — в несчастьях и катастрофах империй — и на каждой странице частной жизни — в ожесточённой борьбе и непрестанной ненависти между людьми. Поэтому Жак Пёше с жаром взывал к этой ответственности; для него она была вечно угрожающим дамокловым мечом.

Наша национальная склонность обесчещивать слова, а вслед за ними и соответствующие этим словам должности, представлялась ему пагубной и нелепой. Он хотел бы восстановить доброе имя полиции и с досадой говорил, что, поскольку необходимость шпионажа вытекает из слишком легкомысленно принятого догмата о неприкосновенности частной жизни, следовало бы воздавать почести храбрецам, посвящающим себя поискам тигров в наших пещерах.

Наконец, в частной жизни он видел явный протест против жизни общественной; по его мнению, всё зло происходило только отсюда. Хотя это положение и преувеличено, оно заслуживает рассмотрения. В собранных им заметках время от времени будут пробиваться проблески этого убеждения. У него оно было навязчивой мыслью, которую развили его любимые исследования, но которую он опасался открыто возводить в систему. Тем не менее среди кажущегося беспорядка его метода эта забота неизменно проступает, подобно тому как отблески света в пейзаже, каким бы беспорядочным он ни казался, открывают художнику, желающему перенести его на полотно, разумные и математические законы.

Жак Пёше, происходивший из хорошей буржуазной семьи, почтенной и связанной достойными родственными узами, родился в Париже в 1760 году. Будучи учеником коллежа Людовика Великого, он обнаружил способности, снискавшие ему привязанность преподавателей; случилось так, что они с особым усердием занялись развитием его ума. Превосходный латинист, основательно знавший греческий язык и уже знакомый с обеими литературами, он счёл себя достаточно подготовленным для получения учёных степеней; он получил звание магистра искусств, и его последняя диссертация была столь блестящей, что в учёном мире о ней вспоминали ещё долго спустя.

Родители предназначали его для медицины; он посещал занятия, появлялся в анатомическом театре, но здесь ему недоставало призвания; он предпочитал защищать людей и изучать их, а не исцелять с помощью более чем сомнительных тайных средств. Медицина показалась ему столь близкой к шарлатанству, что он оставил её. Он обратил свои помыслы к изучению законов страны и стал адвокатом. Здесь по крайней мере можно было различить тот всеобщий характер, которого он искал в профессии, хотя наука нанизывать слова по-прежнему часто представлялась ему искусством много говорить, ничего не сказав; он окончил курс права и был принят в адвокатское сословие.

В 1788 году аббат Морелле, посредственность, которую философы в своём кругу считали гением, чутьём распознал достоинства Пёше.

Эти знаки внимания делали честь тому, кому были оказаны; со своей стороны, наш автор преувеличивал значение одобрения Морелле и гордился установившимися между ними отношениями; в ответ он настолько сумел понравиться священнику-философу, что тот избрал его своим сотрудником и посвятил в тайны политической экономии — науки, которая, пожалуй, сможет когда-нибудь стать таковой, когда пройдёт через мозг гениального человека, но до нынешнего дня приводила лишь к блужданиям во мраке.

Вследствие этого сотрудничества Пёше принял участие в составлении «Записки против новой Ост-Индской компании», привилегия которой только что была восстановлена; или, вернее, по обыкновению, он один взял на себя всю работу, которую Морелле делал вид, будто исправляет, как это бывает в большинстве совместных трудов, если верить тому, что неизменно говорит один из соавторов. Когда этот аббат-делец задумал обман с «Коммерческим словарём», принёсший ему столько уважения, влияния и денег, хотя сам он никогда всерьёз над ним не работал, Пёше снова был к нему приставлен; он деятельно собирал материалы, документы, заметки и записки, необходимые для создания этого важного труда. Если всё это ничего не принесло состоянию бедного литературного работника на все руки, то по крайней мере исследования, которыми ему пришлось заниматься, развили его ум, и ум этот остался при нём. Скажем всё: он получил тысячу франков в качестве своей доли из пенсии в четыре тысячи франков, которой аббат Морелле пользовался до революции.

Эти двое друзей расстались; издатели новой «Энциклопедии», именуемой «Методической», понимая достоинства Пёше, привлекли его к себе и поручили ему большую часть разделов о полиции и муниципальном управлении. Эти труды о полиции и муниципальном управлении живо занимали Пёше. Наконец он приблизился к специальности, которую давно искал; он получил возможность рассматривать общественную жизнь в зародыше, исследовать пружины управления в легко обозримых пределах, судить о человеке и по одному очагу деятельности делать выводы обо всех остальных. Так, ещё до 1789 года он занялся тем, что впоследствии стало главным предметом его размышлений.

Господин де Калонн, познакомившись с ним, оценил его, воспользовался его услугами и остался доволен.

После падения этого министра, который был лучше своей репутации, Пёше отошёл от дел. Преемник Калонна, Ломени де Бриенн, тогда архиепископ Тулузский, разыскал его в уединении и привлёк к работе. Однако это продолжалось не до конца его министерства, ибо Пёше, с достойной уважения независимостью приняв сторону парламентов в их борьбе против министра, разделил по воле последнего их падение. В 1788 году он был уволен; это было самое подходящее время для опалы.

Его репутация уже сложилась; сограждане также ценили его и доказали это в 1789 году. В Париже он был избран выборщиком — представителем коммуны — и членом муниципальной администрации по полицейскому ведомству, которым единолично управлял с сентября 1789 по август 1790 года.

Подобно многим людям здравого ума, он приветствовал зарю революции, но ненадолго. Обладая способностью ясно видеть, он рано понял, куда намеревались идти. О нём слышали следующие слова, относящиеся к этому периоду его жизни: «Дни 5 и 6 октября 1789 года быстро сорвали с моих глаз повязку, которую завязала на них философия; едва получив возможность видеть, я устремился к свету, то есть к роялизму».

Без сомнения, Пёше хотел сказать — к власти, поскольку его представления о свободе соединялись с представлениями о равновесии и централизации.

Вследствие этой перемены взглядов господин де Монморен оказал ему доверие, воспользовался его услугами, оценил его, как и другие министры, и добился для него от короля главного руководства «Газетт де Франс». Успехи в этой газете вскоре доставили ему и «Меркюр», который знаменитый Малле дю Пан уступил ему, словно он был Елисеем для этого другого Илии.

Как только революционеры составили своё суждение о Пёше, они решили устранить его; победа над монархией дала им такую возможность. Его отстранили от муниципальных обязанностей, и он сделался их мишенью. 10 августа 1792 года его заключили под стражу; один друг добился его освобождения.

«Во время бури поклоняйся эху», — сказал Пифагор; Пёше в эти смутные дни руководствовался другой поговоркой: «Скрывай свою жизнь». Он прекрасно понял, что, дабы сохранить её, необходимо заставить о себе забыть. Он внезапно покинул Париж, укрылся в уединённой сельской местности, объявил себя больным, объявил себя якобинцем и остался тем, кем был.

Маска якобинства принесла ему пользу. Ловкость его поведения доставила ему муниципальные почести; и в то время как террор сотрясал и усмирял Францию, он сделался администратором округа Гонесс; там он шумел, подобно многим другим, ровно настолько, чтобы иметь возможность без опасности делать понемногу добра то здесь, то там. Поэтому он весело и не без основания говорил: «Выть вместе с волками означает лишь обязанность состязаться с ними в громкости голоса, а вовсе не разделять с ними трапезы из падали; порядочным людям недостаёт только ловкости, чтобы управлять миром прямо под носом у злодеев»; правило, несомненно, удобное, но мы остережёмся разбирать его слишком строго, ибо, в конце концов, эти колебания Пёше, желавшего удержаться на своём посту, происходили скорее от его любимых личных склонностей, чем от принципиальной трусости и лицемерия. У него была цель и были занятия; его совесть уступила его цели; исполняя свои обязанности, он дополнял свои исследования муниципального управления. Друзья снисходительно отнеслись к перемене его взглядов.

Его гражданская благонадёжность позволила ему вернуться в Париж, и в конце 1793 года, при безрезультатном провозглашении конституции III года, которую показали народу, но не дали ему к ней привыкнуть, Пёше, чьи достоинства ценили, был поставлен во главе бюро законов и спорных дел, касавшихся эмигрантов, священников и заговорщиков. Здесь его ловкость снова спасла его от самого себя; говорят, он воспользовался служебным положением, чтобы оказать бесконечно много добра этим несчастным, которых повсюду требовали лишить имущества и жизни. Именно ему Бийо-Варенн однажды сказал:

— «Друг, берегись, ступай прямо, ты, по-моему, отчаянный умеренный, и это принесёт тебе несчастье».

Если эти угрозы Бийо-Варенна действительно имели место, следует признать, что Ж. Пёше сообщил о них с большим опозданием; но говорить о них ему следовало лишь кстати и в подходящее время.

Его враги воспользовались 18 фрюктидора, чтобы внести его имя в проскрипционные списки. Приговорённый к высылке, он ускользнул от жандармов, затаился в стороне и стал ждать. Желая занять свой долгий и печальный досуг, он задумал и осуществил свой прекрасный, важный труд — «Торговую географию», изданный им в VIII году (1800), в пяти томах формата ин-фолио.

Это была переработка труда Морелле по новому плану. Англичанин Мак-Куллох воспользовался этой книгой для своего «Коммерческого словаря», а труд самого Мак-Куллоха недавно был переработан нами (1).

(1) Два тома большого формата ин-октаво, 36 франков.

Столь грандиозный и столь хорошо направленный труд привлёк к нему внимание Шапталя, человека, во всех отношениях способного понять и отметить достоинства, ибо он и сам был художником. Бонапарт, тогда первый консул, сделал Шапталя государственным деятелем, доверив ему портфель министра внутренних дел. Шапталь тотчас назначил Пёше членом Совета торговли и искусств. Позднее граф Франсе де Нант, которому выпала счастливая задача назначать на должности выдающихся людей, предоставил Пёше важное место в своей администрации, столь богатой людьми знания и ума; Пёше увеличил их число.

Реставрация в апреле 1814 года застала его на этих должностях; она поручила ему цензуру газет и сделала её доверенным постом. Опасный пост в руках человека, который в глубине души искренне полагал, что король, столь же благонамеренный, как, например, Генрих IV, способен по доброй воле принести своей стране больше пользы, чем более рассредоточенный произвол всех законодательных собраний мира.

Во время Ста дней Пёше удалился от дел; этот поступок бескорыстия, если не мужества, доставил ему место архивариуса полицейской префектуры, которое он занимал до 1827 года.

Несомненно, Наполеон вернул бы его на прежнюю должность, если бы власть империи упрочилась. Поступки, имеющие вид преданности, никогда не бывают совершенно неприятны власть имущим; и господин де Бональд сказал, что Наполеон по существу был монархистом.

Во многом похожий на академика Лемонтэ, который незаметно творил добро, при жизни скрывал половину своих взглядов и оставлял за собой право стать посмертным революционером, преследуя довольно благоразумную цель при всяких обстоятельствах сохранить для себя счастливое и удобное существование, Пёше, хотя в глубине души был убеждённым роялистом, соединял со стремлением к устойчивости в одном отношении жажду свободы, нисколько, как ему казалось, не противоречившую прочности престола; но ему требовалась сильная власть. Он превосходно понимал окружавшую его непрочность и предпочитал подвергать цензуре самого себя, лишь бы не содействовать её расшатыванию. Революции погребали его надежды; он скорбел о них, ибо среди смуты невозможно ничего устроить. Он видел только это. В этом отношении он охотно изображал труса и боялся, что малейшее дуновение увлечёт его в крушение, произведённое этим ураганом. Его сочинения, опубликованные при жизни, изобилуют пробелами, которые мы обнаруживаем в его бумагах, заботливо помеченными для того, чтобы после его смерти они вновь заняли своё место в его трудах. Эти пробелы любопытны. Превосходство его точки зрения ставит его выше всех партий и даёт ключ к его кажущимся противоречиям. Он принадлежал к немногим людям, которые стремятся среди обособленных сфер, где порознь вращаются различные враждебные друг другу партии, отыскать точку соединения, способную воспользоваться ими и собрать их воедино, подобно тому как геометр устанавливает центральную точку, в которой сходятся все радиусы, а механик находит ось, вокруг которой действуют различные силы, приводимые им к единству. Лично он знал лучшие умы своего столетия: Фоше и Бабёфа, Мирабо и Сен-Симона, аббата Сийеса и Шарля Фурье. Эклектизм, пытавшийся утвердиться во Франции, сначала соблазнил его, но затем он отвернулся от него как от горделивой попытки человеческой дерзости, позволяющей себе по собственному усмотрению выбирать и отвергать, по собственному почину, в творении Божием и в человеческом роде, где принимать следует всё. Его склонности неизменно возвращали его к материальным интересам, которые, по его словам, легче месить и направлять, чем человеческие умы. Он упорствовал в этом, оставляя в стороне прочие споры, настойчиво и живо доказывал своё, иногда убеждал, и ораторы Учредительного собрания, Конвента, Трибуната, а также выборной палаты эпохи Реставрации обязаны его беседам и сведениям не одним возвышенным соображением относительно стеснённого и бедственного положения, в котором коммуна доныне находится во Франции. Частная жизнь, которую он называл частной жизнью света, была главным предметом его критики, и, как нетрудно догадаться, тёмные связи прежней полиции позволили ему погрузиться в эту трясину, брожение которой вызывало наши гнилостные лихорадки и общественные страдания. Человек осторожный при жизни и чрезмерно уступчивый в своих сочинениях, он в конце концов сказал, что наши поколения — навоз будущего и что из нашего рассеяния по земле наконец, среди страданий, вырастет древо познания добра и зла.

Кроме уже упомянутых нами трудов, вышедших из-под его пера, он является автором следующих:

1° «Отчёт о моей деятельности», 1792, брошюра формата ин-октаво.

2° «О классификации законов», 1793, ин-октаво.

3° «Словарь торговых терминов», 1800, ин-кварто. Этот труд, составляющий приложение к «Торговой географии», присоединён к ней; иногда его также выпускали отдельно.

4° «О торговле нейтральных стран во время войны», перевод с итальянского труда Лампреди, 1801, ин-октаво.

5° «Коммерческая библиотека», с 1802 года и далее; периодическое издание, прекращённое в 1809 году вследствие континентальной войны и возобновлённое в 1814 году; на этот раз оно было приостановлено после выхода первого номера из-за 20 марта; о продолжении объявили в 1817 году, но оно не последовало.

6° «Начальная статистика Франции», 1807, ин-октаво.

7° «Соображения о пользе и восстановлении свободного порта в городе и округе Марселя», 1807, ин-октаво.

8° «Топография и статистика Франции». Шанлер сотрудничал с ним при составлении этой брошюры, 1807, ин-октаво.

9° «Собрание законов, ордонансов и полицейских постановлений с XIII века до 1818 года», десять томов ин-октаво; ценный справочный труд.

10° «Современное положение колоний», 11 томов ин-октаво.

11° «Частная, политическая и литературная жизнь Оноре Рикелли, графа Мирабо», 1821, три тома ин-октаво.

12° «Положение колоний и торговли в обеих Индиях» и прочее, 1821, два тома ин-октаво.

13° «Философская и политическая история водворения европейцев в Африке», посмертный труд Рейналя, издателем которого выступил Пёше, 1823, четыре тома ин-октаво.

14° Барбье в своём «Словаре псевдонимов» приписывает ему издание «Мемуаров маркиза д’Аржана».

15° Его «Мемуары». Разумеется, они окажутся отнюдь не самым незначительным из произведений, вышедших из-под его пера, и, несомненно, самым занимательным. Читатель найдёт здесь правду, развлечение, разнообразие, точность анекдотов, учёность — одним словом, то, что ищут в сотне сочинений и что лишь это одно представит во всей полноте.

Мы были вынуждены, хотя и с сожалением, кое-где удалить слова и незначительные подробности, которые не вынесли бы дневного света; слова и подробности, соответствующие распущенности нравов, которую ему надлежало засвидетельствовать. За исключением этих мелочей, мы заверяем читателей в неприкосновенности текста.

АЛЬФОНС ЛЕВАВАССЁР

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Учреждение должностей генеральных лейтенантов полиции Парижа. — Их обязанности. — Законы 1572 года. — Полицейское бюро из четырёх избранных горожан. — Полномочия этого бюро. — Эдикт 1667 года. — Устройство прежнего полицейского управления до этого эдикта. — Ответственность лейтенантов полиции перед Парламентом. — Заседания Шатле. — Расходы полиции: кем они определялись, предписывались и оплачивались.

Можно отнести к 1667 году время учреждения той полиции, которая впоследствии получила в Париже столь огромное развитие и приобрела столь большую власть и влияние.

История сообщает нам, что Людовик XIV, желая полнее преобразовать эту часть управления, как он уже поступил с другими отраслями государственного устройства, занялся учреждением магистратской должности, особая обязанность носителя которой состояла бы в попечении о полиции Парижа и назначение на которую принадлежало бы ему самому.

Ещё прежде, эдиктом 1666 года, он в значительной мере позаботился о средствах водворения в столице безопасности и спокойствия; но отсутствие власти, независимой в своих действиях и целиком посвящённой заботам о городской полиции, препятствовало осуществлению задуманных им улучшений.

До этой эпохи полицейское управление, составлявшее одну из главных обязанностей парижского прево, осуществлялось под высшим надзором Парижского парламента (1) двумя лейтенантами Шатле, одним по гражданским делам, другим по уголовным, и городским бюро под председательством купеческого прево — муниципального судебного учреждения, ведавшего речной торговлей и охраной мостов.

(1) Доказательство этого верховенства Парламента можно видеть в событиях Фронды 1649 года. Когда двор был вынужден удалиться в Сен-Жермен, Парламент, собравшись всеми палатами, вынес постановление, повелевавшее купеческому прево как главе городских эшевенов заботиться об общественной безопасности и охране ворот, приказать выдать оружие горожанам, запретив часовым выпускать какие бы то ни было военные припасы, а должностным лицам Шатле — обеспечить снабжение Парижа и доставку продовольствия, причём запрещалось даже препятствовать его ввозу. («Мемуары Монжела».)