Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том IV

МЕМУАРЫ,

ИЗВЛЕЧЁННЫЕ ИЗ

АРХИВОВ ПАРИЖСКОЙ ПОЛИЦИИ,

ДЛЯ ИСТОРИИ НРАВОВ И ПОЛИЦИИ

ОТ ЛЮДОВИКА XIV ДО НАШИХ ДНЕЙ.

Ж. Пёше,

архивариус полиции.

ТОМ IV.

ПАРИЖ,

А. ЛЕВАВАССЁР И К°,

Биржевая площадь, 8.

1838.

СОДЕРЖАНИЕ

Глава LII · О письмах за королевской печатью 3

Глава LIV · Комитет расследований Парижской коммуны 19

Глава LV · Королевская контрполиция 42

Глава LVI · Анекдот о роялистском комитете 60

Глава LVII · История парижской Ратуши 71

Глава LVIII. О самоубийстве и его причинах · О самоубийстве и его причинах 93

Глава LIX · От Учредительного собрания до 10 августа 149

Глава LX · Министерство общей полиции 161

Глава LXI · Дюбуа, первый префект полиции 191

Глава LXII · Паскье, второй префект полиции 214

Глава LXII · Бурьенн, третий префект полиции 234

Глава LXIII · Реаль, четвёртый префект полиции 245

Глава LXIV · Куртен, пятый префект полиции 253

Глава LXV · Деказ, шестой префект полиции 255

Глава LXVI · Англес, седьмой префект полиции 262

ГЛАВА LII

О письмах с печатью и приказах короля в управлении полицией. Письма с печатью, это орудие произвола, которому мы обязаны гневом и славой Мирабо, были главной опорой власти лейтенанта полиции. Они отличались от королевских приказов, и составлялись совершенно иначе; королевский приказ обращался к должностному лицу, которому поручалось исполнить определённую меру или арестовать подданного; письмо же с печатью вручалось непосредственно самому лицу, которому оно было адресовано: под угрозой наказания за неповиновение ему предписывалось сделать то или другое, явиться в указанное место и оставаться там до дальнейшего распоряжения. Кроме того, королевский приказ предписывал тюремщику принять указанное лицо и держать его под стражей, пока не будет постановлено иное.

Название «письмо с печатью» не столь древнее; впервые оно встречается в Орлеанском ордонансе 1560 года (статья 5).

Происхождение этого выражения связано с различием печатей, употреблявшихся в первые времена монархии: существовала большая печать, хранителем которой был один лишь канцлер, и малая, или тайная, печать, находившаяся в руках королевского камергера. Долгое время тайной печатью пользовались только при отправлении канцлеру жалованных грамот, которые он затем должен был скрепить большой печатью. Но возникло злоупотребление, установленный порядок перестал соблюдаться; впоследствии на жалованные грамоты стали ставить одну только малую, или тайную, печать.

Наконец, поскольку король также иногда скреплял эти письма своей печаткой, как об этом упоминается в некоторых ордонансах, при дворе установился обычай для запечатывания секретных посланий вместо тайной, или малой, печати, употребление которой вышло из обихода, пользоваться только этой печаткой, или печатью, изображавшей герб Франции. Таким образом, название «письма с печатью» сохранилось за распоряжениями в форме писем, скреплёнными только печаткой или печатью короля. Учёный автор «Максим публичного права Франции» (1) изложил в этой книге, столь же хорошо написанной, сколь глубоко продуманной, все доводы, которые разум, справедливость, гражданская свобода, права и привилегии нации дают против употребления писем с печатью; к этому сочинению я и отсылаю читателя, который найдёт в нём источник познаний, превосходящий даже всё собранное графом де Мирабо в трактате «О письмах с печатью и государственных тюрьмах» (2). Господин де Монблен, менее пылкий, чем Мирабо, зато более последовательный и учёный, лучше отвечает защитникам произвольных приказов доводами положительного права и публичными актами, нежели если бы он предался исключительно исследованию общих начал законодательства — области неопределённой и необъятной, несомненно более удобной для ораторской напыщенности, где спор разгорается до крайности, но не приносит никакой пользы.

Письма с печатью, составлявшиеся по приказу короля и подписывавшиеся им, всегда скреплялись подписью министра и запечатывались королевской печатью. Надпись на них неизменно указывала того или тех, кому они предназначались.

К месту назначения их доставлял полицейский чиновник, а довольно часто — военный офицер, смотря по значению лица, которого касалось это поручение.

Случалось также, что чиновник, доставлявший письмо, составлял своего рода протокол исполнения поручения, в начале которого переписывал самое письмо; внизу он предлагал получившему его лицу расписаться в получении, а в случае отказа делал об этом отметку.

Чаще всего письма с печатью предназначались для отправления их адресатов в ссылку либо для предписания какому-нибудь политическому собранию собраться, например штатам Бретани, либо для требования рассмотреть указанный вопрос, — необходимость в чём не раз возникала в отношении этих властей, присвоивших себе чужие права и по своей склонности к бесплодным поучениям волновавших государство пустыми показными спорами, слишком часто не имея специальных познаний о действительных интересах, отданных на их рассмотрение.

(1) Адвокат Монблен; один том формата ин-кварто, Амстердам, 1775.

(2) Написано в 1778 году в донжоне Венсенского замка, как говорит сам Мирабо, и напечатано в 1782 году; сочинение плохо написанное и значительно уступающее своей славе, хотя его и превозносят, но напыщенное, декламационное, чтение которого невозможно вынести.

Когда требовалось распорядиться о том, чтобы кого-либо забрали, арестовали или отвели в тюрьму, представителю власти вручали приказ короля, а тот докладывал лейтенанту полиции о его исполнении.

Письма с печатью, или приказы короля, не лишали возможности пользоваться гражданскими правами; это было установлено Парижским парламентом постановлением от 9 июня 1769 года (1), на основании заключения генерального адвоката Сегье, по делу госпожи Лушар, заключённой под стражу по письму с печатью.

Когда человек содержался под стражей по письму с печатью, в торговом суде не принимали требований о продолжении заключения, которые пожелали бы предъявить его кредиторы; после отмены письма с печатью его нельзя было бы удерживать в тюрьме на основании подобных требований. (1) См. «Репертуар судебной практики», статью «Письмо с печатью».

Случалось даже, как в деле госпожи Лушар, что лица, заключённые под стражу по письмам с печатью или приказам короля, доказав несправедливость и ложность оснований, приводившихся для их ареста и содержания под стражей, добивались в обычном суде возмещения убытков от тех, по чьей вине они находились в заключении.

Злоупотребление письмами с печатью и приказами короля ощущалось даже при дворе. Когда г-н де Мальзерб был назначен министром королевского двора в 1774 году, он пожелал предпринять реформу в этом отношении. Говорят, он даже сумел склонить Людовика XVI на сторону своего проекта; однако он не желал лишать короля этого важного средства власти, но хотел подчинить его установленным правилам, которые могли бы предотвратить злоупотребления им. Каждое прошение о выдаче письма с печатью или приказа короля должно было рассматриваться советом, созванным для данного случая и состоявшим из докладчиков по прошениям, государственных советников и министра, к ведомству которого относилось прошение; там излагались бы доводы просителя, их обсуждали бы и, прежде чем принять решение, собирали бы сведения от обеих сторон по вопросам, представлявшимся сомнительными. Не имеет ли эта форма некоторого сходства с тем, чего г-н Деказ, тогдашний министр полиции, добился от палаты депутатов на сессии 1820 года, чтобы разрешить министрам пользоваться произвольными распоряжениями?

Проект г-на де Мальзерба встретил искренних и искусных противников. Предложенную полумеру представили как полное отрицание королевского права; король уже не мог быть прав во всех случаях, а оглашение обсуждений, пусть даже косвенное, должно было обнаружить скандалы, которые изобретение писем с печатью как раз и было главным образом призвано подавлять без шума. Министр оставил должность, прежде чем смог ответить своим противникам и осуществить свои замыслы, продиктованные справедливостью и свободой.

Однако необходимость внести некоторые изменения в эту область управления ощущалась; от этой мысли не отказались окончательно. Сочинения, появившиеся по этому вопросу, протесты парламентов и высших судебных палат произвели глубокое впечатление.

Министр королевского двора, барон де Бретёй, не возвращаясь к либеральным идеям г-на де Мальзерба, занялся этим вопросом; ему представили несколько проектов, но он не остановился ни на одном из тех, которые затрагивали самую суть дела; он хотел урегулировать только применение писем с печатью, а не вводить ограничения или условия в отношении того, что делалось до тех пор.

Инструкции, которые он направил интендантам относительно того, как они пользовались приказами короля и письмами с печатью, уменьшили происходившее от этого зло. Его циркуляр от 15 октября 1785 года представляет собой примечательный документ в истории полиции; и не менее примечательно то, что интенданты довольно последовательно соблюдали содержащиеся в нём предписания (1). (1) Нижеследующая копия сделана с подлинника, который в некоторых сочинениях партийного характера был сокращён и искажён.

Копия циркулярного письма, направленного г-ном бароном де Бретёем, государственным министром, господам интендантам провинций его ведомства, относительно писем с печатью и

приказов о заключении под стражу.

«Версаль, 15 октября 1785 года.

«При сем вы найдёте, сударь, ведомость различных лиц вашего ведомства, содержащихся ныне под стражей в силу приказов короля, выданных на основании полученных от вас сведений и вашего мнения либо сведений и мнений господ ваших предшественников. Вы увидите, что некоторые из этих заключений продолжаются уже весьма давно: я нисколько не сомневаюсь, что среди них есть немало таких, которые пора прекратить, и прошу вас, не теряя ни минуты, проверить их и указать мне, какие из них, по вашему мнению, следует отменить уже теперь и какие соображения заставляют вас полагать, что остальные должны сохранять силу.

«Я понимаю, что разнообразие причин заключения под стражу и различия, которые пол, возраст, происхождение и воспитание неизбежно создают между заключёнными, препятствуют установлению в этом деле неизменных правил, способных охватить вообще все обстоятельства; однако мне кажется, что всё же можно установить некоторые положения, под которые следует подвести наибольшее число случаев, если уж невозможно подвести под них все.

«Постоянное рассмотрение дел такого рода, ежедневно проходящих перед моими глазами, позволило мне убедиться, что лица, которых обычно заключают под стражу, делятся на три разряда.

«К первому относятся заключённые, разум которых помрачён и которых слабоумие делает неспособными жить среди людей либо безумие делает опасными. По отношению к ним речь идёт лишь о том, чтобы позаботиться об их состоянии, которое остаётся неизменным, и, к сожалению, необходимо продолжать их заключение до тех пор, пока не будет признано, что их свобода либо не причинит вреда обществу, либо не окажется бесполезным благодеянием для них самих.

«Ко второму разряду я отношу тех, кто, не нарушив общественного порядка преступлениями и не совершив ничего, что могло бы подвергнуть их суровым наказаниям, установленным законом, предался чрезмерному распутству, разврату и расточительству. Я полагаю, что, когда дело ограничивается дурным поведением и оно не сопровождается ни преступлениями, ни теми явными низостями, которые почти всегда приводят к преступлениям, заключение не должно продолжаться более одного или двух лет. Один или два года лишения свободы составляют весьма суровую меру исправления: этого должно быть достаточно, чтобы внушить благоразумные размышления и возвратить к добру душу, ещё не вполне развращённую. Семьи и даже отцы и матери, хотя они вообще более других родственников склонны к снисхождению, порой преувеличивают вину лиц, о заключении которых они ходатайствовали: и если слишком легко соглашаться на ту строгость, к которой они желали бы прибегнуть, нередко выходило бы, что назначают уже не исправительную меру, а настоящее наказание. Именно это крайне важно различать, и я прошу вас, сударь, никогда не упускать этого из виду.

«Когда, независимо от распутства, лица, содержащиеся под стражей, окажутся виновны в краже денег или в присвоении имущества исключительно в родительском доме либо допустят какие-либо проявления неверности или злоупотребления доверием, либо, наконец, ради добывания денег и удовлетворения своих страстей воспользуются такими неблаговидными средствами, которые честность отвергает, но которые законы не карают, заключение должно быть более продолжительным. Я полагаю, однако, что оно никогда не должно длиться свыше двух или трёх лет и что даже одного года бывает достаточно, когда дело касается молодых людей моложе двадцати лет, увлечённых пылом возраста или сбитых с пути дурными советами и по неопытности не сумевших понять последствий и всей тяжести своей вины.

«К тому же второму разряду я отношу женщин и девушек, ведущих дурную жизнь, и к ним следует применять те же соображения, то есть, когда они виновны лишь в обыкновенных слабостях, одного или двух лет исправительного заключения достаточно и содержание под стражей не должно продлеваться до двух или трёх лет иначе как в тех случаях, когда распутство доведено до степени скандала и огласки.

«Третий разряд составляют те, кто совершил насилия, бесчинства, проступки или преступления, затрагивающие общественный порядок и безопасность, за которые правосудие, если бы эти дела стали ему известны, подвергло бы их мучительным и позорящим семью наказаниям. Я понимаю, что почти невозможно заранее установить что- либо относительно продолжительности заключения такого рода узников; она должна зависеть от более или менее тяжёлых обстоятельств преступления, от большей или меньшей жестокости виновного, от раскаяния, которое он мог проявить, от обнаруженных им склонностей и от того, какого употребления своей свободой можно разумно ожидать от него, если она будет ему возвращена. Следует лишь принять во внимание, что, хотя верно, что заключённые за преступления должны вообще считать себя весьма счастливыми, избежав заслуженных ими наказаний, несомненно также, что пожизненное заключение и даже долгое лишение свободы есть самое суровое из всех наказаний для тех из них, чьи чувства ещё не вполне уничтожены или унижены.

«Впрочем, не только в отношении заключённых за преступления или проступки, но и в отношении всех узников, каковы бы ни были причины их заключения, следует принимать во внимание их поведение за время пребывания под стражей; и, независимо от прочих соображений, которые могут содействовать отсрочке или ускорению их освобождения, справедливо ставить его прежде всего в зависимость от того, как они себя ведут, от больших или меньших перемен, происходящих в них, и от того, чего можно будет опасаться или ожидать от них, когда они вновь обретут свободу.

«Желательно даже, чтобы в этом отношении вы не полагались всецело на свидетельства лиц, которым поручен надзор за заключёнными: я хотел бы, чтобы для личного удостоверения в этом вы во время своих объездов с особенным вниманием посещали места заключения вашего ведомства, будь то исправительные дома, религиозные обители, крепости или замки; сами расспрашивали заключённых и требовали в их присутствии отчёта обо всём, что их касается: я убеждён, что такие посещения, производимые раз в год в каждом месте заключения, принесли бы весьма добрые плоды; они позволили бы вам узнать не только о поведении заключённых, но и о том, как с ними обращаются; вы выслушивали бы их жалобы и представления, узнавали бы, соразмерны ли их питание и содержание плате, вносимой за них, каковы порядок и устройство каждого заведения, какие меры там принимаются для сохранения спокойствия среди заключённых, какие предосторожности соблюдаются для предотвращения побегов и, наконец, какие злоупотребления следовало бы непременно пресечь.

«Все эти подробности заслуживают внимания должностного лица; если вы не можете сами заниматься всеми исправительными домами, крепостями или замками вашего ведомства, вы могли бы по крайней мере посещать те, где содержится больше заключённых, а прочие поручить осматривать своим субделегатам или иным доверенным лицам, на точность которых, по вашему мнению, можно положиться. Прошу вас не забывать ежегодно сообщать мне о результатах этих посещений; вы не должны сомневаться, что я представлю о них весьма точный отчёт и предложу Его Величеству принять ваши соображения относительно перемен и преобразований, которые покажутся вам полезными или необходимыми.

«Вы, несомненно, понимаете, что, приглашая вас лично или через ваших субделегатов собирать сведения о поведении заключённых, я говорю лишь о тех, которые содержатся в домах, крепостях или замках вашего ведомства. Что касается тех, кто по вашему заключению или по заключению господ ваших предшественников содержится вне пределов вашего интендантства, я убеждён, что, обратившись к господам интендантам тех ведомств, в которых они находятся, вы получите все нужные вам сведения.

«До сих пор я упоминал только о заключённых, ныне содержащихся под стражей, в том числе и о внесённых в прилагаемую ведомость, судьбу которых теперь предстоит решить. Однако всё замеченное мною в отношении этих лиц, те же принципы и те же правила, которыми я счёл необходимым вообще руководствоваться при решении вопроса о том, следует ли отменять изданные против них приказы, представляются мне применимыми и к лицам, которых впоследствии ещё могут заключить под стражу.

«Поэтому, сударь, когда вы будете предлагать мне выдавать приказы, испрашиваемые семьями, прошу вас одновременно указывать, какой, по вашему мнению, должна быть продолжительность заключения, и я полагаю, что вообще, за исключением особых обстоятельств, которые могут возникнуть, она не должна превышать двух или трёх лет для мужчин, когда речь идёт о распутстве и низком поведении, и для женщин, когда речь идёт о распутстве и скандале; и одного или двух лет, когда женщины виновны лишь в слабостях, а мужчины — лишь в дурном поведении и расточительстве.

«Прошу вас предлагать мне срок заключения даже для тех, кого будут обвинять в бесчинствах, проступках или преступлениях. Он должен, как я уже говорил, зависеть от обстоятельств, и вы, сударь, сможете их оценить.

«Что касается лиц, заключения которых будут просить по причине душевного расстройства, справедливость и благоразумие требуют, чтобы вы предлагали соответствующие приказы лишь после того, как судебным решением будет объявлено об их недееспособности, если только семья не в состоянии понести расходы на судебное производство, которое должно предшествовать объявлению о недееспособности. Но и в таком случае необходимо, чтобы просьба была общеизвестна и подтверждена весьма точными свидетельствами. Когда дело касается заключения несовершеннолетнего, даже ради исправления, в настоящее время представляется достаточным согласие отца и матери. Однако отцы и матери иногда бывают несправедливы, чрезмерно суровы или слишком легко поддаются тревоге, и я полагаю, что следует всегда требовать, чтобы по крайней мере двое или трое ближайших родственников подписали вместе с отцом и матерью записки, содержащие просьбу о выдаче приказов.

«Содействие родственников со стороны матери необходимо в тех случаях, когда мать умерла, и содействие обеих семей — когда отца уже нет; тем более необходимо оно, когда не осталось ни отца, ни матери.

«Наконец, следует с величайшей осмотрительностью принимать жалобы мужей на своих жён и жён на своих мужей; и именно в таких случаях обе семьи должны собираться вместе и официальным согласием разрешать обращение к власти.

«Эти принципы известны, и я знаю, что вообще ими всегда руководствовались. Но, кажется, я заметил, что иногда испрашивали приказы и что господа интенданты порой предлагали их в обстоятельствах, при которых, признаюсь вам, мне не кажется уместным их выдавать. Например, совершеннолетний человек, сам распоряжающийся своими правами и более не находящийся под родительской властью, по моему мнению, не должен подвергаться заключению даже по совместной просьбе обеих семей всякий раз, когда нет проступков, которые могли бы привлечь внимание прокуратуры и повлечь наказания, позор от которых, в силу одного весьма неразумного, но существующего предрассудка, падает на всю семью. В отношении поступков, в которых обвиняются лица, не зависящие ни от кого, действительно важно различать те, что причиняют их семьям лишь неприятности, и те, что подвергают их настоящему бесчестью. Несомненно, людям известного положения неприятно, и они справедливо чувствуют себя униженными, видя рядом с собой сестру или родственницу, чьи нравы непристойны и чьи любовные похождения и слабости ни для кого не тайна. Это, конечно, неприятно и для достойного семейства, и естественно, что оно не может равнодушно видеть, как в том же городе и даже в том же кантоне, где оно живёт, кто-либо из его членов унижает себя постыдным браком, разоряется безрассудными расходами или предаётся чрезмерному распутству и живёт в разврате. Но ничто из этого, как мне кажется, не представляет достаточно веских оснований, чтобы лишать свободы людей, которые, как говорят законы, вполне самостоятельны. Они поступают несправедливо лишь по отношению к самим себе; позор их бесчестного поведения падает только на них, их родственники его не разделяют и, по моему мнению, не имеют никакого права призывать к вмешательству власти.

«Таковы, сударь, размышления, которые внушило мне особое внимание, уделяемое мною всему, что касается приказов о заключении под стражу, с тех пор как король благоволил назначить меня государственным министром. Я доложил о них Его Величеству, который нашёл их согласными с одушевляющими его намерениями, продиктованными справедливостью и благодеянием. Он желает, чтобы от них отступали как можно реже; и, поскольку он знает, что общественное мнение о правительстве складывается и утверждается прежде всего по тому, как употребляется его власть в отношении частных лиц, он счёл нужным, чтобы его намерения по этому предмету стали известны всем, кто в большей или меньшей степени непосредственно участвует в выдаче приказов. Поэтому он разрешил мне напечатать это письмо и послать вам некоторое число экземпляров, которые вы соблаговолите разослать своим субделегатам, дабы они могли проникнуться его духом и следовать ему, насколько позволят обстоятельства, при сборе и передаче вам сведений относительно просьб, подаваемых семьями.

«Имею честь быть, сударь, вашим весьма покорным и весьма послушным слугой.

«Подписал барон де Бретёй».

Эта циркулярная рассылка говорит больше всего, что я мог бы прибавить по тому же предмету. Если при выдаче писем с печатью стали проявлять больше сдержанности, то приказами короля распоряжались едва ли менее расточительно. В управлении полицией г- н Ленуар широко ими пользовался, и число их жертв стало одним из первых предметов, привлёкших внимание Учредительного собрания. Оно назначило особый комитет для рассмотрения этого вопроса, и г-н граф де Кастеллан представил от имени этого комитета 30 февраля 1790 года доклад о мерах, которые следовало принять, чтобы без опасности освободить тех, кто томился в тюрьмах вследствие произвольных приказов прежнего правительства. Статья 10 декрета, изданного собранием 15 марта 1790 года, гласит: «Произвольные приказы, предусматривающие изгнание, или любые другие приказы того же рода, равно как и все письма с печатью, отменяются; впредь их больше не будут выдавать. Те, на кого они распространялись, свободны отправиться куда сочтут нужным».

Множество людей вновь обрели свободу; за короткое время исправительные дома и государственные тюрьмы опустели, в них остались лишь те, кто благодаря письмам с печатью и приказам короля избежал справедливого наказания за установленные и оставшиеся безнаказанными преступления или посягательства; лишь позднее, когда долгое и жестокое заключение было признано достаточным наказанием, власть вернула им свободу. Воздадим справедливость даже произволу; письма с печатью спасли жизнь людям, которых более строгое соблюдение законности отправило бы на смерть.

Письма с печатью и приказы короля немало способствовали бесчестию прежней полиции, поскольку позволяли легко осуществлять месть и служить низменным страстям; никто не видел добра, источником которого они иногда бывали, замечали лишь злоупотребления, многочисленные примеры которых полиция, впрочем, давала и в иных случаях.