Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том VI

«Когда допрос будет производить сам префект, аудитор должен вести запись.

«Доклады относительно лиц, доставленных в префектуру полиции или содержащихся там под стражей, могут составляться одним из аудиторов, назначенным префектом.

«Решения префекта должны ежедневно заноситься аудитором в предназначенный для этого реестр, в конце которого будет находиться алфавитный указатель лиц, в отношении которых приняты решения.

«В течение квартала, когда ему будет поручено ведение этого реестра, аудитор должен получать именные списки заключённых и каждое утро посещать общие или отдельные помещения для содержания задержанных, имеющиеся в префектуре: 1° чтобы удостовериться, что все лица будут допрошены в течение двадцати четырёх часов, и докладывать об этом префекту; 2° чтобы принимать заявления или жалобы задержанных и доводить их до сведения префекта для принятия надлежащих мер; 3° чтобы наблюдать за скорым исполнением распоряжений, которые будут отданы об освобождении, передаче судебной или военной полиции, продлении содержания под стражей или переводе лиц, в отношении которых префект вынес решение.

«Осмотр тюрем, домов временного содержания, арестных домов и мест заключения, насколько это входит в ведение префекта полиции, должен производиться по меньшей мере раз в месяц одним из аудиторов, назначенных префектом.

«Аудитор, назначенный префектом, должен каждый месяц совершать особый осмотр депо Сен-Дени и депо Виллер-Котре.

«Для этой цели ему должен вручаться именной список всех заключённых с указанием причин их содержания под стражей и власти, распорядившейся о нём, чтобы он мог удостовериться, что никто не заключён под стражу или не удерживается в заключении произвольно и что никто не подвергается несправедливостям или притеснениям под предлогом бродяжничества.

«Подобный осмотр должен производиться с соблюдением тех же формальностей и с той же целью в заведениях Сен-Лазар, Бисетр, Шарантон, в отделении для умалишённых, в Сальпетриере и в лечебных заведениях, разрешённых полицией.

«В этих заведениях аудитор должен удостоверяться в положении лиц, содержащихся под стражей по причине умопомешательства, чтобы гарантировать, что никакой предлог не используется для прикрытия произвольных заключений.

«О каждом таком осмотре аудитор должен составлять, отдельно по каждому заведению, протокол о фактах, которые сочтёт необходимым представить вниманию префекта, как относящихся к материальному состоянию заведения, так и касающихся людей, подобно тому как он должен поступать при таких же осмотрах во всех прочих местах заключения или тюрьмах.

«Во время этих осмотров аудитор может взять с собой офицера охраны общественного порядка, или адъютанта Парижской гвардии, или офицера жандармерии, которого он потребует для этой цели.

«На одного из аудиторов также возлагается надзор за паспортным бюро, взиманием платы за выдачу паспортов и ведением бухгалтерских реестров этой платы».

Согласно второму разделу этого постановления, аудиторы, прикомандированные к префектуре, за исключением двух, на которых были возложены вышеуказанные обязанности, могли поочерёдно и попеременно привлекаться к надзору за всеми прочими отраслями деятельности, относящимися к ведению префекта по вопросам муниципальной полиции.

Ежедневно один из аудиторов, прикомандированных к префектуре полиции, должен был находиться в указанном ему префектом месте с девяти часов утра до полудня, чтобы принимать и выслушивать всех тех, кто не мог получить аудиенцию у префекта.

Каждый из четырёх аудиторов получал жалованье в шесть тысяч франков, выплачивавшееся отчасти из средств министерства и префектуры полиции.

Должности аудиторов при министерствах и отделениях Государственного совета были учреждены постановлением правительства от 19 жерминаля II года, но для министерства полиции никто из них назначен не был; этот пробел был восполнен императорским декретом от 21 января 1810 года.

В силу этого декрета префект полиции выбирал из списка аудиторов, учреждённых при министерстве юстиции и префектуре полиции, тех, кто должен был в числе четырёх человек исполнять в течение каждого квартала обязанности, возложенные на них декретом от 21 января.

Это учреждение, которое могло принести полезные результаты, особенно в полиции, вызвало жалобы со стороны руководителей ведомств, префектов и генеральных директоров; аудиторы были упразднены. Утверждали, что они мешали ходу дел, стесняли служащих и создавали затруднения, чтобы производить впечатление людей полезных. Возможно, некоторые из этих возражений имели под собой основание; но аудиторы, в особенности те, кому были поручены надзор и осмотр арестных домов, мест содержания под стражей и тюрем, могли приносить только величайшую пользу заключённым и лицам, обвиняемым в каком-либо правонарушении.

Теперь их обязанности исполняют инспектор тюрем и его помощник, а также два комиссара, производящие допросы лиц, арестованных и доставленных в префектуру полиции. Быть может, подобные обязанности находились в лучших руках, когда их исполняли должностные лица вроде аудиторов, как с точки зрения справедливости, так и с точки зрения ответственности перед префектом.

Сначала, в 1811 году, назначили только двух аудиторов, господ де Феске и Годфруа. Первый, родом из Монпелье, был сыном советника Палаты налоговых дел.

В 1812 году оба этих господина перешли на другую службу; г-н Годфруа был прикомандирован к Главному управлению продовольствия. Тогда же их сменили господа Деруа и Дюрье: они оставались в префектуре полиции до падения императорского правительства 3 апреля 1814 года. После того как Людовик XVIII упразднил должности аудиторов, эти господа обратились к другому поприщу.

ГЛАВА LXXXVI

Общественные бильярдные.

Надзор за ними составляет одну из особых забот полиции. В самом деле, это места собраний, которые предпочитают посещать люди всех сословий, а слишком часто также мошенники, бродяги и дурные люди. Долгое время существовала даже особая разновидность плутов, известных под названием флуёров, которые постоянно посещали эти заведения и обманывали там простаков, заключая пари за игроков или против них, причём сами игроки также были флуёрами или сообщниками флуёров. Рассказывая об управлении г-на Англеса, я уже говорил о мерах, которые этот префект счёл возможным принять против подобных людей, и о том, сколь малого успеха он ими добился.

Считалось, что право содержать бильярдные должно зависеть от полиции, и в течение долгого времени она с большой неохотой выдавала на это разрешения. Правила и принципы, которых она придерживалась в этом отношении, изложены в следующей записке. Но впоследствии от этой строгости во многом отступили как потому, что поняли, что общественные бильярдные, помимо возможности надзирать за ними, предоставляют полиции средства направлять свои розыски, так и потому, что заметили, что затруднения с открытием бильярдных и стремление по возможности ограничить их число наносили ущерб весьма доходной отрасли парижской промышленности — изготовлению бильярдных столов, которое даёт работу и заработок различным категориям рабочих.

Записка об общественных бильярдных, представленная г-ну префекту, графу Англесу.

«До революции право содержать бильярдные было привилегией, предоставленной исключительно владельцам бильярдных и залов для игры в жё-де-пом (1). У них были свои уставы и правила, утверждённые королевскими жалованными грамотами; первоначально их не насчитывалось и ста двадцати, но в 1789 году в Париже их было уже двести. Первые уставы относились к 1610 году (при Людовике XIII). Таким образом, за сто восемьдесят лет число общественных бильярдных увеличилось всего на восемьдесят. Теперь можно будет судить, насколько велик был этот прирост за истекшие с тех пор двадцать пять лет. Следует заметить, что все двести бильярдных находились в Париже и что в окрестных селениях не было ни одной.

«В 1812 году была произведена общая перепись бильярдных как в Париже, так и в окрестных коммунах; в результате насчитали пятьсот пятьдесят бильярдных в Париже и двести две в окрестностях. Всего семьсот пятьдесят две.

(1) См. полицейский словарь Дезессара, статья «Бильярд».

«Имелось множество доказательств того, что столь прискорбное обилие бильярдных породило особый род мошенничества, ставший ещё одним бедствием для общества. Целая шайка людей сделала своим промыслом заманивание простаков в бильярдные, где эти люди знали, что находятся в наибольшей безопасности, и там, можно сказать, обирали своих жертв. Таким путём они выманивали у них суммы от одного луидора до пяти или шести тысяч франков. Эти мошенники довели свой промысел до того, что организовались в шайки по четыре или пять человек; так что даже и теперь (ноябрь 1815 года), когда арестовывают одного из них, известно, к какой шайке он принадлежит. Из двадцати самых известных три четверти побывали в Бисетре по три, четыре и пять раз; почти все были высланы из Парижа и неизменно нарушали отданные им предписания.

«Было настоятельно необходимо поставить все эти бильярдные под надзор полиции, и в прежних постановлениях Совета и парламента отыскали то, что могло послужить основанием для нового распоряжения. Оно было издано префектом полиции г-ном Паскье 6 ноября 1812 года; однако содержащимся в нём мерам, направленным на сокращение числа существовавших бильярдных, не была придана обратная сила. Все они были признаны, но ни одна не могла существовать без разрешения.

«Это распоряжение принесло большую пользу: оно не только положило конец непрерывно множившимся прошениям, но и позволило надеяться, что число бильярдных станет уменьшаться, а не расти, и действительно, новая перепись, проведённая в 1814 году, уже показала уменьшение на тридцать.

«К этому преимуществу, менее незначительному, чем можно было бы заключить из самой цифры, присоединилось другое, действительно важное, а именно то, что за эти два года в бильярдных почти перестали совершаться мошенничества.

«С тех пор важные обстоятельства вынудили изменить принятые правила, и главная намеченная цель — сокращение числа бильярдных заведений — вновь отдалилась. После 30 марта 1814 года торговля, в особенности продажа напитков и других предметов потребления в кафе, претерпела большие перемены. Многие содержатели кафе сочли, что смогут удержаться на плаву лишь в том случае, если бильярдный стол в их кафе будет привлекать посетителей. Многие задумали открыть заведение исключительно ради того, чтобы иметь в нём бильярд. Число прошений умножилось; каждый ссылался на потери, причинённые ему событиями. Такое положение стало предметом доклада графу де Беньо, занимавшему тогда должность директора общей полиции королевства. Удовлетворять те прошения, в которых совершенно невозможно было отказать, но во всём остальном неизменно сохранять принципы, предписания и цель распоряжения от 6 ноября 1812 года — таково было среднее решение, которое сочли осуществимым и которое г-н Беньо принял на основании доклада от 29 июня 1814 года, причём тридцать бильярдных из пятисот пятидесяти, ранее прекративших существование, были заменены другими; впоследствии выдали ещё приблизительно такое же число разрешений. Таким образом, было утрачено больше позиций, чем первоначально удалось завоевать.

«Наконец, поскольку события этого года повлекли за собой новые перемены в имущественном положении людей, а увлечение бильярдом внушило множеству лиц мысль извлечь выгоду из доходов, которые можно было бы от него получать, число прошений возросло до невероятной степени; простейших замечаний оказывалось достаточно, чтобы отговорить просителей. Торговцы самых разных разрядов желали превратить часть своих помещений в бильярдные залы; военные, не состоявшие на действительной службе, снимали помещения, чтобы держать там бильярд, содержатели меблированных комнат просили разрешения поставить бильярд для удовольствия своих жильцов и так далее, и так далее. Каждый выставлял в оправдание понесённые потери, новые тяготы, грозившее ему полное разорение. Отказывая, приходилось проявлять всю деликатность, какой заслуживает несчастье; по мере возможности стремились поставить преграду этому потоку.

«Впрочем, столь большое число прошений заставляет думать, что без разрешения было открыто не так уж много бильярдных. При представлении предложений об удовлетворении того или иного прошения приходилось принимать во внимание настоятельные требования, вытекавшие из нынешнего положения торговли; приходилось считать, что, откладывая строгое осуществление системы сокращения бильярдных до более благоприятных обстоятельств, необходимо пока предоставить некоторые послабления, и есть основания полагать, в качестве противовеса, что, когда торговля вообще вернётся к своему естественному течению, большинство этих бильярдных, постепенно оставленных посетителями, исчезнут сами собой».

Автор только что прочитанной записки сильно ошибся в своём предвидении, ибо со времени её составления эта отрасль промышленности развилась с большей силой, чем когда-либо, как я уже отмечал выше.

Но вот условия, которым подчиняли прошения об открытии бильярдных. В благонадёжности просителя удостоверяются по свидетельствам полицейского комиссара или по заслуживающим доверия отзывам; с полицейским комиссаром советуются также о пригодности помещения. По возможности избегают разрешать бильярдную в слишком близком соседстве с подобным заведением. Рассматривают, сколько бильярдных уже имеется в квартале, где намереваются открыть новое заведение, и может ли иметь последствия разрешение ещё одной. Ни одному торговцу вином или водкой такого разрешения не дают. Наконец, бильярд допускается исключительно как дополнение к кафе и никогда без этого условия.

Быть может, читателю будет небезынтересно найти здесь замечания графа Англеса, бывшего тогда префектом полиции, по поводу этой записки.

«Не повторяя уже сказанного о неудобствах чрезмерного количества бильярдных, замечу, что прежде всего следует учитывать опасность разрешать содержать бильярдные лицам подозрительным и запятнавшим себя, которые собирают у себя опасных людей, а в особенности мошенников, известных под названием флуёров. Полиция не может иметь надзирателей повсюду; однако лица, которым предоставляется особое разрешение содержать то или иное заведение, уже в силу одного этого берут на себя обязательство деятельно наблюдать за ним в интересах полиции и становятся в некотором роде ответственными за поведение принимаемых ими посетителей. Поэтому, чтобы побудить их к этому, следует без всякого снисхождения отнимать разрешения у содержателей бильярдных, на которых поступают серьёзные жалобы и в отношении которых имеются обоснованные подозрения в безнравственности».

Изложенные здесь г-ном Англесом принципы в общем совпадают с теми, которыми полиция всегда руководствовалась, выдавая разрешения, подобные разрешениям на содержание бильярдных, и, чтобы привести лишь один пример, я укажу на допускаемые ею послабления и разрешения содержать меблированные комнаты, но довольно об этом предмете, который интересует большинство жителей Парижа не так сильно, как многие другие стороны деятельности полиции, уже рассмотренные мною.

ГЛАВА LXXXVII

О различных полицейских службах Тюильрийского дворца и других подобных службах, существовавших во Франции за пределами этого дворца во время Реставрации.

Во время Реставрации префектура полиции была не единственным местом во Франции, где занимались надзором за гражданами. В одном только Париже можно было насчитать от восьми до десяти полицейских притонов. В Тюильрийском дворце существовало по меньшей мере четыре совершенно различные полицейские службы; одна из них, предназначенная для внутренней службы короля, почти не выходила за пределы дворца: она довольствовалась наблюдением за различными дворцовыми службами и некоторыми привилегированными лицами высшего общества.

Эта полиция, подчинявшаяся, с одной стороны, первому камергеру, была вверена старым слугам, давним эмигрантам, для которых она была делом чувства. Платили им плохо, зато громко превозносили верность их усердия; некоторые даже работали безвозмездно, как настоящие любители.

Этим благородным ремеслом занимались хорошо известные женщины, в том числе и весьма знатные: герцогиня де..., другая герцогиня де..., маркиза де М..., графини де Л..., Т..., де П..., де С..., де Б..., Л.... Среди самых усердных называли виконтессу де Ф... Ф..., которая занималась этим до конца своих дней за сто экю в месяц.

Вторая полиция при жизни Людовика XVIII имела свой центр в павильоне Марсан. Приближённые графа д’Артуа, руководимые г-ном де В..., вели переписку со всеми департаментами Франции. Их корреспондентами были неистовые роялисты из высших слоёв прежних верде, солдат веры или шуанов, люди ничтожные, алчные, завистливые, мстительные, которые из ненависти к своим прежним друзьям, родственникам или соседям-бонапартистам желали бы повесить треть общества. На эту полицию была особо возложена слежка за всеми бывшими чиновниками Империи, за всеми офицерами на половинном жалованье, в отставке, уволенными со службы и даже состоявшими на действительной службе. В этот центр поступали самые странные донесения. Судя по ним, вся Франция была охвачена общим пожаром, а каждый департамент таил в себе зародыши гражданской войны.

Госпожа дофина имела собственную маленькую, скромную полицию, которая держала её в известности о любовных интригах всех служащих дворца, каково бы ни было их положение, не исключая и господ телохранителей. Духовные лица, состоявшие при пожилых знатных дамах, высокопоставленные особы сообщали истории о некоторых крупных сановниках; в тесном кружке по этому поводу сокрушались, а отсюда проистекали те тайные происки во вред людям, источник которых было почти невозможно обнаружить.

Например, герцог Рагузский весьма удивится, когда я сообщу ему, что жестокая сцена, которую устроил ему господин дофин в Сен-Клу во время трёх дней, была вызвана тем, что герцог и герцогиня Ангулемские знали о его любовной связи с остроумной госпожой А...; а муж последней должен приписать тому же источнику то недоброжелательство, которое выказывали ему во дворце в 1830 году.

У господина дофина была отдельная полиция. Она носила исключительно военный характер и раскинула свою обширную сеть по всей армии. В каждом полку имелось по три штатных шпиона: один из числа капитанов, другой из числа лейтенантов; третий, неизменно доброволец, следил за унтер-офицерами и солдатами. Адъютанты, генералы, даже один маршал Франции входили в состав этого ненавистного воинства; что я говорю — один маршал, их было целых трое: все они умерли; да будет им земля пухом!

Один из генералов, доносивший лучше всех, впоследствии получил маршальский жезл; другой же, напротив, стал первым предателем трёх дней. По крайней мере, госпожа дофина смогла высказать ему всё, что о нём думала, в тот момент, когда застала его переходящим на сторону врага.

Ведомство великого раздатчика милостыни также имело свою полицию: она отличалась крайним рвением и была проникнута исключительно религиозным духом. Каждый день составлялись донесения, и получавшие содержание старались отработать свои деньги. Поэтому недостатка не было ни во лжи, ни в правде.

Я не удивился бы, если бы и у низших служащих дворца имелась своя совершенно скрытая и таинственная полиция; об этой мне известно меньше; я говорю о ней лишь по умозаключению. Словом, от крыш до погребов всё подвергалось строгому и непрерывному наблюдению.

Но это ещё не всё; у самого дворца в целом были свои надзиратели: три полиции старались проникнуть во всё, что в нём происходило. Одна из них принадлежала исключительно министру-фавориту, будь то Блака, Виллель или Полиньяк. Здесь старались узнавать об интригах, кознях, заговорах и происках, которые могли замышляться с целью навредить этому важному лицу. Сам король подвергался строгой слежке, осуществлявшейся в интересах его фаворита.

Во главе второй сыскной полиции, надо признать, стояли иезуиты; её задачей было отражать всякую попытку, духовную или светскую, которая могла бы ниспровергнуть зарождавшееся влияние Общества Иисуса. Поверят ли тому, что за шесть лет царствования Карла X предпринимались происки ради основания во Франции доминиканских монастырей? Доминиканцы Испании и Италии подрывали позиции иезуитов; в этот союз вступали кардиналы; и в то время как мы видели только сынов Лойолы, занявших оборону, им приходилось прилагать немало усилий, чтобы воспрепятствовать проникновению прямых наследников Доминика де Гусмана.

Полиция министерства или префектуры также испытывала желание знать, что происходило в Тюильри. Вследствие этого и у неё были свои особые люди и тайные агенты, пытавшиеся проникнуть в королевские покои.

Довольно любопытное зрелище представляли все эти полиции, действовавшие на одной сцене, старавшиеся скрываться друг от друга и предупреждать действия соперников. Между ними порой возникали весьма острые столкновения и чрезвычайно странные встречи. Наконец, среди столь многочисленных агентов можно было бы считать короля надёжно охраняемым, однако мы увидели, с какой лёгкостью несчастный Карл X был за три дня низвергнут со своего престола.

При штабе парижского гарнизона имелась ещё одна обособленная полиция, специальностью которой было наблюдение за военными. Всякий, чьё имя когда-либо значилось в армейских списках, подпадал под её негласные и докучливые действия. Там, сидя за столами в пивных, выдумывали заговоры, единственным двигателем которых было табачное опьянение. Эти нелепости, начинавшиеся перед бутылкой пива и продолжавшиеся за чашей пунша, иногда, к несчастью, заканчивались гораздо трагичнее, чем можно было бы ожидать по их ничтожности.

В том положении, в каком ныне находится Франция, никакой военный заговор никогда не увенчается успехом. Прошли времена, когда люди принадлежали одному человеку, когда солдаты были покорными марионетками своих офицеров, когда полковник единолично повелевал, когда маршал Франции мог быть уверен в безусловном повиновении своих подчинённых. Теперь военные знают, что прежде всего они граждане и что только отечество имеет право на их уважение. Национальная же гвардия, в рядах которой они видят своих отцов, братьев и родственников, олицетворяет для них отечество.

Пусть ныне попробуют заставить линейные войска стрелять в Национальную гвардию, выражающую свою волю, своё желание, — ответом на такое святотатственное покушение станет единодушный отказ. При таком положении вещей, поскольку Национальная гвардия, любящая порядок и мир, по самому своему существу монархична, поскольку она с ужасом предвидит возвращение республики, которая, довершив её разорение, пролила бы её кровь, никогда не рассчитывайте на то, что Национальная гвардия окажется готова покровительствовать анархическим действиям.

С теми полицейскими службами, о которых я говорю, смешивались и другие, второстепенные. Поверят ли, что в недрах самой полиции существуют контрполиции, каждую из которых приводит в действие честолюбивый, преданный, пылкий или ловкий служащий? Разве Видок, наконец, и Коко Лакур не имеют до сих пор каждый своей полиции, охватывающей Париж и провинцию?

Именно такая полиция первой проникает в меблированные гостиницы и своими неумелыми расследованиями пятнает честь одних и подрывает кредит других. Мне довелось видеть в префектуре полиции ожесточённую ссору по поводу следующего случая:

Некий содержатель трактира-кондитерской в предместье Сен-Жермен, перебравшийся с улицы Бушера на улицу Сены, имел отцом ревностного республиканца, но человека честного и неподкупного: тот умер. Его сын, воспитанный матерью в самых добрых правилах, придерживался взглядов парижского буржуа — согласия, спокойствия, повиновения законам; к тому же это был добропорядочный человек, уважаемый своими клиентами, любимый и почитаемый соседями; он почтенно жил со своей семьёй, когда один низший агент префектуры полиции, забавляясь просмотром старых полицейских донесений, наткнулся на имя г-на Лак..., отца, и увидел его среди нескольких имён, запятнанных якобинством и маратизмом, причём таким упоминанием тот был обязан одному прежнему усердному шпиону (вдобавок своему врагу).

Его преемник вспомнил, что на улице Сены живёт трактирщик с такой же фамилией; он не сопоставляет дат, по своему произволу решает, что это одно и то же лицо, и вот уже обходит лавки на улицах Бушри и Сены в Сен-Жермене под предлогом того, будто у него имеются векселя за подписью Лак... и потому он желает выяснить платёжеспособность своего предполагаемого должника.

Тут начинаются пересуды, сплетни, рассуждения недоброжелательных соседей. — Ах! Значит, он выдаёт векселя! — А почему? — Неужели у него не хватило денег? — Кредита нет! — Значит, дела у него плохи?