Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том VI

И вот человек, прочно устроившийся и платёжеспособный, навсегда погублен дерзким, преступным поступком неумелого полицейского агента! Между тем г-на Лак... предупреждают. Тот принимает верное решение, берёт с собой сопровождающего, бросается вслед за негодяем и находит его за расспросами другого торговца. Г-н Лак... набрасывается на него, задерживает и ведёт к полицейскому комиссару квартала.

Этот чиновник приходит в ярость от скандала и оттого, что полиция оказалась скомпрометирована. Думаете, он удовлетворит справедливые требования столь тяжко оскорблённого горожанина..? Ничуть не бывало; происходит прямо противоположное: виновному дают бежать, невиновного же сурово отчитывают и объявляют якобинцем, как его отец, единственно потому, что он не согласился, ради избавления полиции от неприятности, позволить какому-то состоящему при ней негодяю погубить его репутацию. Этот пример поразителен. Каждый день он повторяется. Всякий, кто становится предметом полицейских расследований, должен с этого самого момента ожидать тысячи обид, столь же несправедливых, сколь и нелепых, если он попытается добиться возмещения за поступки, которые допустил по отношению к нему провинившийся агент полиции.

ГЛАВА LXXXVIII

Важные разоблачения молодого рабочего, предшествовавшие преступлению Лувеля. — Рассказ о мерах против прислуги, принятых Савари. — Покровительство, оказывавшееся г-ном Деказом всем либеральным заговорщикам. — Биографии нескольких шпионов. — С.....с у г-на де Ж... — Де К...., шпион, следивший за депутатами. — Случай с ним. — Барон де В.... — Благородное поведение его жены. — Виконтесса де Ф.... — Маркиза де Бул.... — Первый случай. — Второй случай с маркизой де Бул.... — Гром, дьявол, чёрный кот. — Баронесса де В.... Г.... — Любопытные и новые подробности.

Граф Англес был префектом полиции, когда один рабочий лет восемнадцати явился во двор префектуры полиции на набережной Орфевр и стал настойчиво требовать, чтобы ему позволили поговорить с его сиятельством. По обыкновению бедному парню рассмеялись в лицо. Его сиятельство таких посетителей не принимает; пусть молодой человек сообщит то, что хочет сказать, служащему префектуры, и, если окажется необходимым, об этом доложат префекту.

Незнакомец хранит полное молчание: его ведут к г-ну Пиису, который напрасно тратит время на расспросы. Однако молодого человека не прогоняют. Полиция не похожа на иное министерство, где целый месяц подряд выставляли бы за дверь всякого, кто без разрешения на аудиенцию упорно добивался бы личного свидания с начальником. Здесь, напротив, настойчивостью можно добиться всего, и это правильно.

Узнав об упорстве рабочего, граф Англес велит привести его к себе. И вот незнакомец с глазу на глаз с высоким сановником, который приступает к допросу по всей форме. — Ваше имя? — Теодор Клернель. — Ваш возраст? — Девятнадцать лет без одиннадцати дней. — Откуда вы родом? — Из Парижа. — Ваше ремесло? — Краснодеревщик. — Зачем вы сюда пришли? — Сделать важное сообщение; я желаю, чтобы его представили королю.

Тогда зовут секретаря, и он записывает стенографически следующее показание, которое позднее переписал обычным письмом и которое молодой Клернель одобрил. Оно было составлено в следующих выражениях.

«Год назад, прогуливаясь вечером в Пале-Рояле, я увидел очень красивую девушку, которая ходила взад и вперёд, держа на руках ребёнка. Сначала я принял её за няню. Она скоро заметила, какое впечатление произвела на меня, и тогда присела на скамью; я поспешил занять место рядом с нею. Завязался разговор; она призналась мне, что работает кружевницей и очень бедствует, что единственное её удовольствие — прогулки и что, поскольку ей не с кем гулять, она берёт с собой сына соседки. Этот ребёнок служит ей охраной и не даёт смешивать её с женщинами дурного поведения.

«Всё это показалось мне правдоподобным. Я попросил позволения сопровождать девушку; она взяла меня под руку, и мы вышли из сада. Дойдя до порога её дома, я получил разрешение прийти за ней на следующий день (это было воскресенье осенью 1819 года), чтобы повести её в Тюильри.

«Я явился на свидание точно в срок. Пробило пять часов, когда я, одетый в свой лучший костюм, предстал перед новой подругой; она была не одна: я застал у неё пожилого мужчину, хорошо одетого, но с малоприятным лицом. Как только я вошёл, он поклонился и удалился. Мадемуазель Теоделинда Ларивьер сказала мне, что этот господин, большой друг её отца, человек очень влиятельный и устраивает судьбу всех, кого берёт под своё покровительство. Я ничего не ответил. На этом разговор закончился, и мы вышли.

«В Тюильри к нам подошли двое молодых людей, довольно хорошо одетых и увешанных драгоценностями. Моя спутница назвала одного из них своим кузеном, а другого, казалось, вовсе не знала; обменявшись несколькими непринуждёнными словами, они ушли. Когда мы остались одни, Теоделинда снова заговорила и рассказала мне, что её кузен Онезим Лепренс занимает прекрасную должность, которой обязан благосклонности того самого господина, которого мы видели прежде.

«Так беседуя, мы дошли до Елисейских Полей. Случай или, скорее, заранее назначенная встреча вновь свели нас с пожилым господином. Он приветливо поздоровался и, пригласив нас немного подкрепиться, отвёл в ближайший загородный трактир, где заказал превосходное угощение.

«Мы разговаривали и танцевали; моя спутница, к которой присоединился кузен, часто веселилась без меня, а я оставался с нашим хозяином. Здесь началось искусно ведённое соблазнение; мне заговорили о союзе высокопоставленных лиц, объединившихся, чтобы вручить корону принцу, дорогому народу; эти влиятельные люди вербовали молодых людей храбрых, хладнокровных и умеющих хранить тайну; мне обещали, если я соглашусь вступить в их шайку, содержание в сто франков ежемесячно на первый год. В каждый следующий год это содержание должно было увеличиваться на шестьсот франков в год, пока не достигнет пятисот франков в месяц.

«Кроме того, мне обещали не забыть и мою возлюбленную, если она у меня есть; а поскольку знали, что её у меня нет, мне предложили сделать ею Теоделинду. Нужда, невежество, моя зарождавшаяся любовь к девушке, которую мне предлагали и которая, казалось, сама себя предлагала, — всё, вплоть до выпитого мною вина, соединилось, чтобы погубить меня. Я согласился, связал себя ужасными клятвами; я обрёк своё тело мести сообщников, а душу — дьяволу, если когда-нибудь предам общество, членом которого становился.

«Девушка опьянила меня ласками, и мне казалось, что я схожу с ума от счастья; постепенно меня посвятили в заговор и раскрыли передо мной все его тайны; наконец я узнал, что главным действием должно стать принесение в жертву герцога Беррийского и что тому, кто возьмётся за это великое дело, обеспечат пять миллионов.

«Хотя я испытывал ужас перед этим преступлением, я не обнаружил своих сокровенных чувств, ограничившись восклицанием о трудности осуществления столь опасного предприятия; на это ничего не ответили, и разговор переменил предмет.

«Но с этого самого дня старик, соблазнивший меня, моя любовница, её кузен, её брат стали преследовать меня с неистовством демонов. Теоделинда без конца говорила о том, какое блестящее положение займёт в свете, если мы с нею завладеем огромным состоянием, обещанным убийце герцога. Меня толкали, торопили, увлекали, на каждое моё возражение находился ответ; я непременно нанесу верный удар, у меня будет многочисленный отряд сообщников, который прикроет моё бегство; кроме того, через двадцать четыре часа весь Париж восстанет, королевская семья будет изгнана, а меня повезут на триумфальной колеснице. Тот, чьим интересам я таким образом послужу, навсегда сохранит ко мне благодарность. Кто же это был? Его имени мне так никогда и не назвали.

«Признаюсь вам, ваше сиятельство, что, пребывая в невежестве, получив дурное воспитание и не имея никаких религиозных начал, с раннего детства осиротев и живя общественным милосердием, я едва ли умел различать справедливое и несправедливое; потому и колебался в нерешительности, то одобряя и принимая это поручение, то с ужасом отвергая его.

«Однажды вечером, когда я возвращался один и довольно поздно с таинственного собрания, состоявшегося в заброшенной каменоломне, заблудившись и идя куда попало, я провалился в довольно глубокую яму и от боли лишился чувств.

«Придя в себя, я очутился в просторной комнате, обставленной с необыкновенной роскошью. Перед кроватью, на которой я лежал, стоял пожилой человек, одетый как вельможа, с двумя «плевками» (1) на груди. Возле него находился совсем молодой, но хрупкий и бледный священнослужитель, по виду святой человек.

«— Ну что ж, дорогой аббат, — сказал хозяин дома, — вот и ещё одно ваше доброе дело совершено; этот юноша спасён.

«Я находился у герцога де К..., самого достойного вельможи при дворе. Обо мне продолжали всячески заботиться. Пятнадцать дней я провёл в доме, где все были роялистами; там обожали Бурбонов, превозносили их добродетели, добрые дела и благодеяния.

(1) Во Франции буржуазия, особенно до революции, называла «плевком» всякую орденскую звезду, постоянно прикреплённую к одежде.

«Молодой священник, возвращаясь после посещения больного, нашёл меня лежащим на дне ямы, спустился туда, поднял меня и с большим трудом устроил так, чтобы меня перенесли в дом герцога.

«С этого мгновения он привязался ко мне и взялся обратить меня на путь истинный, не подозревая об ужасном преступлении, которое я замышлял и от которого он меня должен был отвратить. Благодаря этому достойному священнику я возвратился к лучшим чувствам; меня трогало мягкое нравственное учение, которое он мне проповедовал, и тогда я понял, какая существует разница между истинной добродетелью и лицемерием.

«Наконец, вполне уяснив, как мне надлежит поступить, я вчера решил порвать со своими настоящими врагами, с негодяями, желавшими сделать из меня убийцу, и, не сообщив об этом честному священнику, обратившему меня к добру, пришёл сюда, ваше сиятельство, с намерением доверить вам то, что вы только что услышали».

После этого молодой человек, завершая своё разоблачение, сообщил префекту полиции всё, что узнал о заговоре; указал места собраний, описал приметы действующих лиц; словом, не утаил ничего из того, что знал об отвратительных происках.

Когда допрос окончился и он уже собирался уйти, граф Англес сказал ему, что оказанная им услуга заслуживает вознаграждения; что, кроме того, потребуется запросить у него дополнительные сведения и что поэтому его просят остаться до следующего утра в здании префектуры.

Бедный парень, не усматривая в этом ничего дурного, покорился тому, чего от него хотели. Его отвели в довольно прилично меблированную комнату, но с решётками на окнах, дверь которой заперли снаружи на засов. Там ему предложили поесть, а позднее он погрузился в тяжёлый, глубокий сон. Между тем префект со всей поспешностью отправился к г-ну Деказу, который, в свою очередь, немедленно вызвал нескольких лиц и вступил с ними в тайное совещание. Словом, заговор этот, без сомнения, был расстроен, и следует полагать, что совершённое Лувелем убийство не имело к нему отношения, поскольку одновременно не удалось предупредить и это преступление.

Что касается Теодора Клернеля, то с того самого дня след его навсегда затерялся. Напрасно молодой священнослужитель, которому, к несчастью, Клернель ничего не сказал о своём намерении сделать разоблачение, искал его сам и поручал искать повсюду: Клернеля найти не смогли. Лишь однажды священник услышал, будто один молодой плут, в котором он предположил несчастного Клернеля, обманувший полицию ложными показаниями, был сурово наказан и без суда изгнан из королевства.

Среди отдельных происшествий, которые, по-видимому, послужили основанием для суровых мер герцога Ровиго против сословия домашней прислуги, одно, найденное мною в архивах, представляется достойным упоминания. Оно показывает, что если у полиции имеется своя организация, то и у преступников есть собственная, и тем более опасная, что они нередко умеют пользоваться ею против общества даже из глубины своей тюрьмы. Г-н Дирте де Лафайоль, богатый холостяк, наследник колониста с Иль-де-Франс, жил на улице Бак близ Сен-Тома-д’Акен. Помимо богатства звонкой монетой, он владел прекрасными фермами в Шампани и значительными суммами, записанными в Государственной долговой книге. Его великолепную галерею венецианской живописи оценивали почти в миллион. Немногие торговые дома пользовались бы таким кредитом, каким мог бы располагать он, если бы захотел воспользоваться связями, давно установленными его отцом, бывшим капитаном торгового судна, с различными факториями Индии. Но, свободный от всяких уз и не зная, что стало с большинством его родственников, которых морские странствия разнесли по всем концам света, он имел состояние, с избытком удовлетворявшее все его потребности. Он вёл жизнь холостяка, в общем довольно скромную, и по-своему занимался благотворительностью, без хвастовства, не привлекая внимания. Он питал страсть к научным опытам и китайским безделушкам; обедал у трактирщика и украдкой поддерживал две или три любовные интрижки, чтобы не оставаться без них.

Смерть старого чернокожего слуги, служившего ему с детства, очень его огорчила и побудила решить, что впредь он вовсе не будет держать прислуги: следует признать, причиной тому была недоверчивость. Ему предлагали нескольких весьма расторопных молодцов, но их вид ему не понравился. В то время много говорили о многочисленных кражах. Он скрывал свои опасения, представляя отказы следствием твёрдого жизненного правила.

Однако один из его арендаторов прислал к нему шампанского крестьянина довольно глупого вида, желавшего поступить в услужение и покорнейше просившего о хорошем отзыве, и г-н де Лафайоль переменил своё решение; этот дурачок вполне ему подходил. Он остался доволен выбором и написал арендатору благодарственное письмо. Спустя некоторое время однажды утром шум сильной ссоры в передней заставил г-на де Лафайоля вскочить с постели. Незнакомец в широкополой соломенной шляпе, весь закутанный в меха, жестоко избивал палкой бедного слугу. — Вы мошенник! — кричал тот. — У моего господина нет родственников в Индии; все они, слава богу, умерли.

Незнакомец, чья ротанговая трость столь проворно описывала дуги над чужими спинами, назвался г-ну де Лафайолю. Это действительно был один из его кузенов, о существовании которого он прекрасно знал, хотя слышал о нём только от отца. Из бумажника были извлечены паспорта, подписанные властями Чандернагора, старые письма покойного г-на де Лафайоля-отца, тысяча бесспорных доказательств, и за завтраком много смеялись над предубеждением этого шампанского деревенщины, который из усердия вздумал начисто упразднить остатки родни своего хозяина. Приезжий из Дальней Индии, чьи манеры отличались слишком уж колониальной развязностью, захотел снискать расположение Андре (так звали слугу), бросив ему несколько золотых монет. Андре благородно оттолкнул их ногой и затаил обиду. Каждый день эта история служила главным развлечением для обоих Лафайолей, мало о ней заботившихся и находивших удовольствие в том, чтобы дразнить мелкую злость этого чудака. У деревенщин душа помещается где-то между лопатками. Андре, прислуживая индийцу, ни на минуту не переставал держаться с ним словно собака, готовая укусить. Хозяин по-светски читал ему нравоучения, доказывая, что и слуга обязан быть добрым христианином. Впрочем, этот приезд оживил столь долго спокойный дом нашего холостяка. Кузену предстояло заключить множество сделок и совершить торговые операции как для себя, так и для других; комиссионеры по парижским товарам и торговцы с улицы Ломбар ожидали приёма у нашего миллионера, который, разумеется, не позволил бы своему родственнику поселиться где-либо ещё. Менялы, ювелиры, торговцы веерами выстраивались в очередь к индийцу. Ему оставалось пробыть в Париже только пятнадцать дней. Чтобы поскорее справиться со всеми этими хлопотами, обедали у г-на де Лафайоля, и вечера свидетельствовали о полном разрушении прежних привычек; под предлогом присутствия кузена, невзирая на пересуды соседей, приглашали дам, желавших получить специальные сведения о нравах Индии и особенно о том, как там занимаются любовью. Господин Андре позволял себе при этом, словно настоящий болван, нравственные наставления ради доброго имени и здоровья своего хозяина, который не обращал на них внимания, смеялся и уверял деревенщину, что способен делать в десять раз больше, не утратив крепости, а относительно доброго имени полагал, что его всегда остаётся достаточно, даже когда от него уже ничего не осталось. Среди шума этой новой жизни, своего рода карнавала в прежде столь размеренном существовании, появился крестьянин, привёзший круглую сумму денег. Это был арендатор из Бри, которому г-н де Лафайоль был обязан появлением Андре. Кузен вышел вместе с Андре. — Спасибо, папаша Круазетт, за чудака, которого ты мне добыл. — Кого это? — Да этого слугу, крестьянина Андре; я им очень доволен, хоть он и глуп как пробка. Ум скотины состоит в послушании, и такой ум у него есть. — Ей-богу, сударь, я очень рад; только зачем же вы мне с этим пристаёте? Не понимаем мы вас. — Ты получил моё письмо, ты знаешь, что я взял Андре по твоей рекомендации. Он на вес золота; но мне довольно было и твоего слова. — Погодите, я никого вам не рекомендовал; не вздумайте приписывать мне ваши глупости. — Ты меня не понимаешь? — Я понимаю, что письма никакого не получал, что мы там тревожились о вашем здоровье, вот я и приехал, а вы мне тут толкуете про какого-то Андре, которого я ни от Адама, ни от Евы не знаю, вещи совсем уж непонятные.