Хлодвиг и Меровинги

О книге.

В своей книге «Хлодвиг и Меровинги» (1869) французский историк Жан-Батист Капефиг представляет масштабное повествование о первой королевской династии Франкского государства – Меровингах (V–VIII вв.). Центральной фигурой труда является Хлодвиг I, основатель королевства, чье правление, крещение и завоевания подробно исследуются. Капефиг начинает с широкого исторического контекста, описывая состояние Римской Галлии, ее христианизацию и эпоху Великого переселения народов, прежде чем перейти к происхождению франков и их первым легендарным вождям. Далее автор прослеживает расцвет и упадок династии, включая эпоху «ленивых королей» и возвышение майордомов Каролингов, уделяя значительное внимание личностям монархов и народным легендам (особенно вокруг Дагоберта I). Во второй части работы акцент смещается на системный анализ: рассматривается сосуществование римского, галло-римского и варварского обществ, состояние наук и литературы, а также внешние связи франков с Византией, папством и другими варварскими королевствами. Труд приобретает особую ценность благодаря обширному документальному приложению. В нем представлены хронологии правителей (королей, пап, императоров), тексты законов (например, Салическая правда), выдержки из соборов, описания монет и памятников. Это делает книгу не только увлекательным историческим повествованием, но и важным справочником по раннесредневековой истории Франции.

Введение.

Мысль написать Историю Франции по Великим Эпохам, основанную на Хрониках и Хартиях, принадлежит не мне; она была внушена мне много лет назад одним из последних бенедиктинцев конгрегации Сен-Мор, отцом Бриалем.

Я был тогда учеником Школы Хартий; Академия надписей и изящной словесности только что удостоила награды моё Сообщение о Филиппе-Августе, и среди моих судей был отец Бриаль. По долгу я должен был нанести ему благодарственный визит. В глубине маленького садика в квартале Сен-Жак стоял уединённый домик. Пожилой человек с суровым, но добрым и мягким лицом принял меня с особой благосклонностью: «Ваше Сообщение хорошо проработано, дитя моё, – сказал он мне, – я охотно отдал за него свой голос, потому что оно содержит серьёзное изучение Хроник, Хартий, Дипломов – подлинных элементов истории. До сих пор ими слишком пренебрегали; писали истории, плод фантазии, проникнутые духом системы. Если вы когда-нибудь будете писать о Средневековье, возьмите себе за вечный образец «Историю Лангедока», написанную двумя бывшими членами нашей конгрегации Сен-Мор, отцом Левиком и отцом Вэссетом».

Эти слова запечатлелись в моей памяти, и с тех пор моя историческая жизнь посвятилась этой работе, которую я постепенно буду публиковать. Публика благосклонно приняла «Карла Великого», «Гуго Капета» и «Филиппа-Августа»: я намерен переиздать и воспроизвести все эти труды, связав их между собой, но сохранив раздельными, так, чтобы они составили единое целое под заглавием: «История Франции по Великим Эпохам». Счастливая случайность такова, что каждая из этих эпох имеет свой определённый характер; таким образом, в повествовании не будет ничего произвольного и систематического.

Произведение, единственное ещё не опубликованное, которое я предлагаю сегодня и которое является одним из первых мною написанных, ибо относится оно ко времени, когда я был учеником Школы Хартий, носит это название: «Хлодвиг и Первая Династия». Если я приберёг для конца этих учёных трудов исследования о происхождении нашей Истории, то потому, что они требуют большего изучения и, главным образом, потому, что они часто искажались. Когда читаешь претенциозные компиляции современных авторов, можно подумать, будто они хотят воссоздать и описать историю регулярного правления, писать о жизни королей по образцу Людовика XIV: дошли даже до того, что стали украшать эти истории портретами, изображая бородатых мужчин в бархатных и шёлковых мантиях. Где же нашли все эти прекрасные вещи? Какой памятник сохранил фигуру, изображение Хлодвига или Дагоберта? Едва осталось несколько искажённых медалей, несколько печатей, наполовину превратившихся в пыль: отец Монфокон велел выгравировать два-три доспеха, боевые топоры, грубые мечи: никаких иных остатков той эпохи. К чему же выдумывать их? Кто может допустить, чтобы изображали Фарамонда в его одеянии и с короной, само существование которого сомнительно? Современные историки, которые отважились на всё это, бесконечно похожи на средневековых иллюминаторов, рисовавших царя Давида с атрибутами Карла VII, каким его видят на игральных картах.

Первая Династия была временем смятения и беспорядка; не было ни права, ни долга, ни власти. Те, кого называли Королями (reges), были вождями диких племён, подобно уроженцам Америки или Каледонии. Невозможно отыскать правительство, политику в этом хаосе. Поэтому всем и каждому было легко создать свою систему, развернуть свою теорию о состоянии лиц: левдах, колонах, рабах; о варварских кодексах, о власти королей, о политических собраниях. На этом обширном и свободном поле каждый мог развивать свою идею: Монтескьё, Мабли, Буленвилье писали противоречивые тома, полные ума и блеска: никто не был полностью прав, никто не был полностью неправ в этой бесплодной для истории борьбе.

Том, который я публикую о Хлодвиге и Меровингах, не претендует на обсуждение систем; он повествует о фактах и, с помощью хроник и хартий, рисует это варварское общество, полное драм, эту жизнь в лесах, среди битв и охот: любопытные легенды, собранные по современным памятникам. Франки, нейстрийцы и австразийцы установили регулярное правительство лишь тогда, когда переняли галло-римские учреждения, провинции, муниципалитеты. Даже титул Короля был воспоминанием о Риме, и Хлодвиг получил паллий от императоров Константинополя.

В этой организации Епископы играли очень активную роль; являясь выражением старого галльского мира, они имели больше влияния на общество, чем вожди или короли, графы или левды, с которыми они часто боролись; Епископы с трудом укрощали варварство: они были первыми гражданами муниципалитетов, канцлерами королей: святой Мартин Турский, святой Ремигий, святой Герман Оксеррский, святой Герман Парижский[1] – это политические люди первого порядка, стоявшие между королями и народом; если они иногда терпели поражение в своей борьбе; в конечном счёте, они оставались хозяевами общества.

Церковные документы очень ценны для истории Первой Династии; хроники написаны клириками. Мы ничего бы не знали об этих временах, если бы епископы, аббаты, монахи не собирали события с терпением. Мы включили в рамки наших исследований и жития Святых, собранные болландистами, – картину всего общества. Разве, например, житие святого Элуа – это не хроника ремесленников, трудящихся при Первой Династии? Житие святой Женевьевы знакомит с Парижем времён Аттилы; нравы, обычаи, общественная и частная жизнь находятся у болландистов. Даже чудеса являются любопытными откровениями о духе эпохи; чудеса были оружием защиты для слабого против сильного; Бог вмешивался в пользу невинности и останавливал насилия злодеев. Ад, чистилище были небесной карой варварских кодексов.

Из документов, опубликованных в этом томе, следует, что на самом деле не существовало единой и действующей Французской Монархии при Первой Династии, но была группа вождей, королей Парижа, Суассона, Орлеана и Меца: редко кто-то один носил титул короля франков; территория была разорвана в клочья. Племена устремлялись в ту или иную сторону, привлечённые добычей или завоеванием. Никакой стабильности в принципах не было, пока римская иерархия не внедрилась в законы. Феодосиев кодекс создал Французскую Монархию: монастырские учреждения, стабилизируя земельную собственность, развивали вкус к учёности и чистоту нравов. У первобытных франков не было никакого уважения к жизни человека, никакой целомудренности: брали жену, бросали её; у королей, левдов было по две или три одновременно, и самой трудной борьбой, которую вели Епископы против Королей, было торжество единобрачия и верности в браке.

Мне показалось важным разделить историю Франции по эпохам, каждая из которых отмечена особым характером: Хлодвиг, Карл Великий, Гуго Капет, Филипп-Август. Соблюдая хронологию, я стремился обрисовать дух общества и общие нравы, которые являются колоритом Истории. Хлодвиг и Меровинги являют борьбу между обессиленными королями священной расы Меровея и майордомами, вновь обретшими сильный дух завоевания, соперничество между нейстрийскими и австразийскими расами, вторжение готов, вестготов, лангобардов, которые бурлили, пока не образовали регулярные правительства.

Карл Великий основал верховную власть, смешав австразийский дух с римским правом. Идея его империи, его золотой короны и пурпурных украшений была заимствована у Византии. Карл Великий, опираясь на Папу, знал, что в Риме сохранились следы Римской Империи.

Гуго Капет стал истоком феодализма, взявшего за основу землю. Король организовал службы и достоинство феодов через иерархию земли; если ещё сохранялась некоторая неурядица, королевская власть была признана и приветствовалась.

Филипп-Август первым учредил сильную и обширную монархию, наведя порядок даже в крупных феодах: Нормандии, Фландрии, Шампани, Гиени, Бургундии. Битва при Бувине укрепила королевскую власть.

Задача, которую я на себя возлагаю, высока, я это знаю; я должен, однако, сказать, что большинство этих эпох уже были изучены и опубликованы в моих специальных трудах, которые были как бы подготовительными исследованиями: мне осталось лишь согласовать их и усовершенствовать, добавив подробную хронологию Королей, историю нравов, костюмов и оружия; дух общественный и частный, хронику искусств, основание соборов, аббатств и монастырей. Если монастырские учреждения занимают лишь слабое место в современном обществе, в Средние века они были всем: поэтому их надо учитывать. Было бы легко подражать претенциозной и поверхностной учёности, которая принимает варварское написание для имён собственных; в тексте и так достаточно темноты, не стоит примешивать к нему эти имена, трудные для написания, невозможные для произношения. Поэтому я пишу Хлодвиг, Хродехильда и Хлотарь так, как писали бенедиктинцы.

В историческом паломничестве я только что посетил места, где разворачивались самые волнующие сцены Первой Династии: Суассон, Реймс, Лан, Нуайон, Турне. Конечно, там всё сильно изменилось. Ни одна из руин, ни один из монастырей, аббатств или церквей не восходит к пятому и седьмому векам. Куда делись те глухие герцинские и арденнские леса, где совершались дикие драмы Франкских Королей? Тур больше не бродит по этим пустыням, и молоссы более не нападают на быков. Чудесные охоты перестали слышать звуки волшебных рогов; пугливая лань более не ищет убежища на гробнице святого Мартина Турского и в монастыре Жюмьеж. Где те Короли, которые путешествовали в сопровождении своих свор, от мызы к мызе, ныне превращённым в замки? Лишь два леса, Компьень и Фонтенбло, остались, чтобы дать нам представление о жизни первых Франкских Королей.

Однако из среды этих руин, рассеянных по полям, для учёного поднимается пыль от боевых топоров, железных шлемов, истлевших скипетров, которая вдохновляет и окрашивает исторические исследования. Я не могу забыть, что в Школе Хартий вид диплома с висящей, пожелтевшей и разбитой печатью, или меровингского папируса, почти превратившегося в обрывки, заставлял меня трепетать, и именно пытаясь их прочесть, объяснить, я пришёл к составлению, на основе самих документов, этой Истории Первой Династии. В городе, где я пишу эти строки, случайно была обнаружена гробница Хильдерика, отца Хлодвига. Всё там было варварским и языческим: боевые топоры, дротики из кости, камня и железа, грубо обработанная голова быка, религиозный символ германцев. Вот он – первобытный франк. С доблестным вождём погребали всё, что он любил, его фрамею и его скакуна[2].

Теперь, когда хорошо прониклись целью и характером этого исторического труда, я считаю существенным поведать об источниках, из которых он черпался, и о духе его изложения. Я люблю старые хроники, волнующие свидетельства духа прошлого, память об ушедших поколениях; и тем не менее эти хроники презираются писателями как стоящие ниже критической философии. В коллежах, в то время как до пресыщения прославляют отцов греческой и римской истории: Геродота, Тита Ливия, – едва говорят об отцах истории Франции, которые сохранили чистоту нашей национальной славы, как щитодержатели на гербах, грифоны, единороги, защищали герб предков. Печально видеть, что классические книги по истории Франции, – бледная, сухая хронология, претенциозный конспект дат и событий, словно в анналах страны нет ничего нового, поэтического.

Мне поэтому кажется справедливым, существенным познакомить с великими учёными, которые разыскивали, сохраняли первичные документы нашей истории. Вот прежде всего драгоценное Собрание отца Буке, точная и полная коллекция всех хроник, труд монахов Конгрегации Сен-Мор. Для Бенедиктинцев, в их мирном уединении, всё было работой, исследованиями; у них была богатая библиотека, драгоценные рукописи, миссалы, украшенные миниатюрами, точные картулярии Хартий и Хроник. Бенедиктинцы начали подготовку[3] своего собрания по инициативе государственного деятеля, канцлера Ле Телье, гордого и влюблённого в анналы Франции. Канцлер Д’Агессо дал собранию название Rerum Gallicarum et Francicarum scriptores (писатели галльских и франкских деяний)[4]. Отец Буке, спокойный, серьёзный ум, помогаемый молодыми монахами, продолжал свои труды более пятидесяти лет: не только он публиковал в своём собрании Хроники, но каждый том был украшен превосходным предисловием, резюмировавшим современные события. Благочестивая и великая конгрегация – Бенедиктинцы и Геновефанцы! Члены Общины Сен-Мор были отмечены столь неизгладимым характером, что хранили его даже сквозь революции. Рядом с отцом Бриалем, сидевшим и погружённым в размышления в Институте, можно было заметить члена Конвента г-на Дону: если он и сбросил монашескую рясу, он сохранил на своём челу религиозное спокойствие, дышавшее учёностью; всё в его походке напоминало отшельников старых монастырей Святой Женевьевы, Сен-Жермен-де-Пре и Блан-Манто.

Собрание историков Франции вскоре дополнилось Собранием Хартий и Дипломов г-на де Брекиньи[5]. То была эпоха, когда Монтескьё публиковал «Дух законов». Людовик XV, увлечённый старыми установлениями монархии, приказал составить собрание Ордонансов Королей Франции, которое должно было быть предварено специальной работой о Хартиях первой и второй династий, чтобы прояснить Капитулярии Карла Великого, прокомментированные Балюзом.

Дворянин из Дофине по имени Леблан начал при Людовике XIV свой Трактат о Монетах и Медалях, столь драгоценный для объяснения царствований, установления дат и упорядочивания хронологии событий[6]. Родившийся без состояния, без покровителя, Леблан не смог бы осуществить своё призвание, если бы не нашёл герцога де Монтозье, ясную душу, покровительствовавшую всему полезному и национальному. Леблан был энтузиастом учёности: «Однажды в Ватикане, – рассказывал г-н де Крюссоль, его спутник в путешествии по Италии, – он обнаружил медаль Людовика Благочестивого, выгравированную в Риме; вне себя от радости, Леблан составил Записку, чтобы доказать, что короли Франции имели древнее сюзеренство над Римом».

Монфокон, сначала солдат, облачился в рясу Бенедиктинца, чтобы посвятить себя своему прекрасному Собранию Памятников Французской Монархии[7]: доспехов, гербов, статуй, лежащих на гробницах или помещённых под порталами соборов. Это Собрание, опубликованное в начале царствования Людовика XV, позже было поддержано г-жой де Помпадур, столь хорошей художницей самой, превосходно гравировавшей: маркиза питала большой вкус к виньеткам и украшениям рукописей. Пять томов in-folio Монфокона были посвящены Людовику XV. Письмо Монфокона Королю находится в начале первого тома. Примечательно, что почти все серьёзные собрания учёных трудов датируются этим царствованием, которое называют легкомысленным.

Отец Клемент предпринял с монахами Конгрегации Сен-Мор колоссальный труд Истории литературы Галлии и первобытной Франции[8]: нужно было сближать, анализировать памятники, сравнивать, переводить тексты, знакомить с духом рукописей, следить за прогрессом языка, поэзии. Бенедиктинцы не отступали ни перед каким трудом, усилием: столь прекрасные работы завершались духом сообщества и уединения – величайшей силой во все эпохи.

На вершине этого холма, где ныне возвышается холодный Пантеон в его греческих и римских формах, с голыми стенами, языческими алтарями, тогда простирался монастырь Геновефанцев, восхитительное уединение с его садами груш, вишен, общим колодцем под миндальным деревом, виноградниками на шпалерах. В глубине стояло обширное здание, состоящее из келий, чистых и оштукатуренных дортуаров: там жили трудолюбивые Геновефанцы. Несколько лет назад библиотека Святой Женевьевы ещё занимала это здание; учёный испытывал некое трепетание при виде этих масс in-folio, расставленных на полках длинными рядами; всё носило монограмму Святой Женевьевы. Глубокое молчание царило в галерее, едва нарушаемое отдалёнными шагами редких посетителей; там завершались прекраснейшие труды учёности.

Ещё более богатой библиотекой была библиотека Сен-Жермен-де-Пре, другого аббатства ордена Бенедиктинцев: «Монахи, как пчёлы в улье, – говорил Мабильон, – работали непрестанно». Самые редкие, самые прекрасные греческие, латинские собрания выходили из печатного станка их типографии; монахи были её рабочими; монастырь простирался от Сены до Люксембурга, как аббатство Сен-Жермен-л'Осеруа – от улицы Тампль до Марэ; старые башни освещались тем же солнцем: при Карле Лысом они защищали Париж от норманнов; поэма монаха Аббона свидетельствует о героических подвигах монахов против скандинавских пиратов.

В центре двух аббатств находилось великое хранилище науки для истории, монастырь Блан-Манто[9], где жил отец Мабильон, бывший для Франции тем же, чем Муратори был для Италии. Отец Буке также готовил там своё собрание; полный скромности, Букет часто отступал перед своей огромной работой; требовались неоднократные визиты канцлера Д’Агессо и настоятеля Конгрегации, чтобы победить его робость. Фиолетовая симарра Канцлера не раз смешивалась с белыми мантиями монахов.

На пыльных полках монастырских библиотек сияло собрание Болландистов[10], огромный труд[11]. Конечно, Болланд и досточтимые Отцы из провинций Антверпена и Мехелена не думали, что трудятся для гражданской и политической истории. Собирая легенды житий Святых, они совершали акт благочестия и почитания; и оказалось, что это собрание – самое драгоценное из всех для частной жизни и истории нравов Средневековья. Святые смешивались с народом, с ремёслами, с управлением; агиограф таким образом посвящал вас в общественную и частную жизнь общества, в котором они жили. С особой тщательностью в своём Собрании историков Франции отец Буке включал выдержки из Болландистов, обладавшие огромной привлекательностью. В Новое время один очень скептичный учёный настолько увлёкся Болландистами, что говорил с искренностью: «Дайте мне эти толстые тома, заприте меня в келье, и я буду счастлив и удовлетворён». Собрание Болландистов тем любопытнее, что чудесные происшествия чудес оставлены в неприкосновенности; они были колористами в стране, породившей Рубенса; Болландисты заставили забыть Acta sanctorum Мабильона, труд холодной и почти философской критики.

Метод вырезания выдержками из Григория Турского, Фредегария, конечно, несовершенный, отец Буке также применил к Хронике Сен-Дени, разрезанной по эпохам: Хроника Сен-Дени – это история Франции, окрашенная песнями о деяниях. Она была собрана с большим старанием в царствование Карла V или Карла VII; самые старые рукописи не восходят далее четырнадцатого века; её считали драгоценной Хроникой Франции, с таким характером достоверности, что её признавали правоведы и Парламент. Чем объяснить её большой успех в четырнадцатом и пятнадцатом веках? Тем, что эти Хроники были национальными и исполненными энтузиазма к Франции; их собирали в злосчастную эпоху, когда английская оккупация усиливалась нашими несчастьями и гражданскими войнами: монахи Сен-Дени, аббатства, по сути французского, хранителя орифламмы, собирали все факты, все деяния, которые превозносили славу униженной родины, напоминая о славном воспоминании правления Карла Великого, Роланда и его паладинов. Когда Дюнуа, Таннеги Дюшатель хотели освободить Францию от английской оккупации, вечером у очага старых замков они читали о некоторых героических подвигах баронов и рыцарей, восклицая: «Это читается в Хрониках Сен-Дени».

Для повествования о царствовании Хлодвига Хроники следовали и переводили книги Эмона, написанные при Карле Лысом. Эмон был скорее не сухим, бесплодным хронистом, а переводчиком Песен о деяниях, который оживлял царствование Хлодвига: монахи Сен-Дени предпочитали его всем другим; форма хроник поддавалась этим раскраскам; язык был наивен, искренен, очарователен: очень легко понять, как Лакурн де Сент-Палей, граф де Келюс увлеклись этим языком четырнадцатого и пятнадцатого веков, столь гибким, и Хрониками Сен-Дени с их вставными эпизодами. Два брата Сент-Палей, родившиеся в один день, близнецы сердцем и учёностью, жили одной жизнью; они посвятили себя памятникам французского языка; граф де Келюс обожал рыцарские романы. Их труды облегчались гигантским трудом Дюканжа и его неподражаемым Глоссарием[12]. Каждое слово Средневековья объяснялось там, комментировалось в специальном рассуждении; огромный труд, который дополнили Балюз, Мабильон[13] и отец д’Ашери в своём Spicilège[14]. Все эти выдающиеся учёные работали по долгу, без тщеславия, без вкуса к свету, как те художники шестнадцатого века, которых поддерживала лишь вера в свои произведения. Таковы главные памятники, которые мы консультировали для написания истории Хлодвига и Первой Династии.

Но это предисловие не должно ограничиваться царствованием Хлодвига (специальным предметом настоящего тома): оно должно также ознакомить с целым произведением и целью, которую ставит себе автор: нужно дать общую программу Истории Франции, которая протянется с четвёртого века до Нового времени. После Хлодвига и Меровингов начинается каролингский цикл, открывающийся с особой величественностью: есть два Карла Великого, один чисто исторический, другой, так сказать, порождённый Песнями о деяниях. Хроника-легенда Эйнхарда – словно биография старого Императора с седой бородой, с короной на челе и скипетром в руке. Эйнхард, его секретарь, написал его жизнь; влюблённый в дочь Императора, кроткий Эйнхард переносил её на своих плечах в сады дворца в Ахене сквозь лютые морозы, чтобы её маленькая ножка не оставляла следов на снегу. После рассказа Эйнхарда хроника Турпина долгое время принималась за саму истину: Франция всегда любила поэтизировать свою славу. Турпин рассказывал о подвигах паладинов, о печальной и гигантской экспедиции в Ронсеваль, где погибли Роланд, Ожье Датчанин. Песни о деяниях повествуют историю четырёх сыновей Эмона, восседавших на коне Байяре. Не следует презирать эти хроники, героическую часть царствования Карла Великого. Для администрации этой великой Империи необходимо постоянно обращаться к Капитуляриям, труду полного законодательства, опубликованному Балюзом, также великим учёным[15]. Балюз посвятил себя изучению публичного права; его примечания к Капитуляриям Карла Великого предполагают превосходный ум, полный занятий Римскими Кодексами.

Ночь вновь наступает после этого чудесного дня Карла Великого. Доходим до варварской сухости хроник Рауля Глабера, столь легковерного, что он повсюду видит феномены, чудеса после мрачного ужаса тысячного года. То, что тогда заменяет исторические рассказы, – это Хартии, Картулярии аббатств, пока Средневековье не изрекает великий крик: Крестовый поход, того хочет Бог! На этот громкий призыв бароны, рыцари отправляются, с крестом на груди. В этом паломничестве Крестоносцы видят блистательные города Греции и Малой Азии, Константинополь, Никею, Палестину: восточное солнце вдохновляет хронистов. Есть некая поэзия в Робере де Ножан, Раймунде д’Ажиле, чаде langue d’oc, создавшем поэму о святом копье, предшественнике Тассо. Гийом Тирский, восточный, – благочестивый хронист Крестовых походов. Рассказы Виллардуэна, Жуанвиля, красочные как витражи, отмечают переход от простой Хроники к Мемуарам: затем идут Песни Тибо, графа Шампанского, идеального трувера королевы Бланки Кастильской, матери святого Людовика; трубадуры воспевают дальние экспедиции. Ничто лучше не освещает феодальное общество, чем эти произведения поэтов, очевидцев, проникнутых духом времени. Для серьёзных вещей истории святой Людовик диктует свои Установления, а Этьен Буалеве, прево Парижа, дополняет их своей Книгой ремёсел.