Зигзаг, ку-ку

Зиг-заг, ку-ку

«Вот они, вот они опять! Вот они», – крикнула Пилар из окна мезонина. Ее отец с матерью прибежали так быстро, как только могли. Пилар ждала у окна уже полчаса. Мать сто раз говорила ей не стоять босиком на мраморном полу, и сейчас она укоризненно поглядела ей на на ноги – сланцев на ней не было.

«Они напоминают мне Битлов, переходящих по зебре… где-то в Лондоне или в Нью-Йорке?» – сказал отец.

Мать улыбнулась.

Пилар была так счастлива, что наконец показала их родителям. И бабушка, в честь которой та получила имя Пилар, потихоньку поднялась по ступенькам наверх.

«А, это немцы с симпатичным маленьким…», – сказала старушка.

«Ты их знаешь?», – возбужденно спросила маленькая Пилар.

«Да, они каждый день проходят тут, идут куда-то вверх».

Все ненадолго замолчали.

«И что, кто сегодня вечером победит?» – отец погладил ее по голове.

«Испания. Вот увидишь!»

Отец улыбнулся и продолжил ее гладить.

«Почему они это делают?» – прошептал он несколько секунд спустя, как будто говоря сам с собой.

«Может, это какая-то игра», – с насмешкой предложила мать.

«Нет, нет, они так идут, чтобы им не было тяжело, пока они поднимаются», – сказала Пилар с уверенностью в голосе.

«А зачем им идти зигзагом, если они могут идти просто вверх, и отдыхать, когда устанут?»

«Нет, я уверена, что они так идут, чтобы было легче подниматься».

Отец с матерью восхищенно смотрели на темно-желтый свет уличных фонарей, пробивавшийся сквозь тени олеандров, и на три фигуры, шедшие по какому-то выдуманному серпантину на асфальтированной улице. Налево, до самой стены из черных вулканических камней, от которой они должны были повернуть направо, поднимаясь в гору, пока не столкнулись лицом к лицу с черной стеной с правой стороны, и до своих ворот на верху улочки. Все это выглядело как какая-то рутина для них, они как будто о чем-то говорили. Было слышно, как ребенок, который шел впереди, что-то громко спрашивал, чтобы его услышали родители внизу, на выдуманном серпантине. Они не шли друг за другом, как солдаты, каждый двигался свободно по мере своей усталости, и никто не переставал идти и нарушать выдуманную кривую линию, по которой они поднимались наверх. «Они выглядят как автомобили, чьи фары мы видим только тогда, когда они появятся ночью на отдаленном повороте, а когда они проезжают поворот, их снова глотает тьма», – подумала мать.

*

Когда мы спускаемся вниз, справа и слева видны аккуратно построенные высокие стены из черных вулканических камней. Кажется, как будто идешь по крепости на Мачу-Пикчу. Весь район здесь такой. Среди больших камней есть камни поменьше, чтобы лучше держать те, что покрупнее. Ящерицы забираются в них и вылезают, когда мы проходим мимо. Утром я ношу Томми на руках, чтобы он уснул, он не хочет спать в коляске. Мы спускаемся по крутому спуску и по ротонде снова вверх, и до следующего спуска, где открывается широкий вид практически на весь Пуэрто-де-ла-Круз. Я уже запомнил растения из сада справа. Метрах в десяти над стеной из черных камней сначала растут белые олеандры, потом розовые, потом снова белые, опять розовые, затем зеленый куст с большими листьями, каких нет в Европе, потом еще один такой же с красными листьями, а дальше кусты меняются по цвету еще три раза. С левой стороны над черными камнями – только живая изгородь и разные виды пальм, торчащие из-за изгороди. Оттуда выглядывает и одно дерево, чьи листья похожи на куст папоротника, но все же это дерево. Когда я сижу на восточной террасе, сверху видно и другую необычную флору, особенно разные виды пальм. У одной из пальм листья большие и широкие, как слоновьи уши, но по краям они игольчатые и жесткие, и когда ветер трет их друг о друга, появляется звук, как будто трут картон. Я подумал, что такими листьями обмахивали фараонов. Другие растения я не могу даже описать. Но мир, который мы не можем назвать, куда лучше того, который можем.

В этом дворе утром я вижу садовников. Каждый второй день они стригут какие-то кусты большими ножницами и собирают небольшие листья, упавшие с пальм. Но каждое утро они начинают в строго определенном порядке. В первую очередь они начинают с чистки бассейна. Длинными сетями они ловят разный мусор на дне бассейна. Бассейн очень красивый, в форме арахисовой скорлупки, с синей мозаикой на дне, изображающей пару играющих дельфинов. Вечером свет из бассейна отражается от потолка нашей спальни и, прежде чем уснуть, я смотрю на игру воды. Я спрашивал себя, почему бассейн нужно освещать вечером, и почему вода движется и когда в нем никто не плавает? Потом я сам себе ответил: из-за опасности, чтобы никто не упал в него вечером, а тени на потолке движутся, потому что вода очищается, и из фильтров медленно вытекает новая вода. После того как садовники заканчивают с бассейном, они точат секаторы, подрезают кусты и выравнивают траву маленькими косилками с мотором. Потом они немного отдыхают и разговаривают, потом граблями собирают остатки своей работы. Мне кажется, что столько работы ни к чему, и что они это делают только для того, чтобы у туристов возникло впечатление, что о них кто-то заботится. Все-таки это частное имущество для сдачи в аренду, а не отели. Меня успокаивает, когда я смотрю на садовников утром, их рутина помогает мне создать мою собственную.

Там, внизу, где заканчивается улочка, открывается широкий вид на Пунта Брава. Это маленькое рыбацкое сельцо, сейчас полностью проглоченное городом, входит, как нос, в океан. Из всего города только там есть обветшалые домишки с пристройками и баннерами с Носта Мадонной дель Кармен. Вблизи от ротонды, слева и справа от спуска, виднеются богатые резиденции темно-красного или желтого, но больше белого цвета. Там, где мы переходим улицу, растут два молодых куста, как будто с этикетки от шампуня «Алоэ Вера». Не знаю точно, алоэ ли это, но они похожи. Подальше растут два больших куста с листьями как у инжира, но они в два раза больше, и у них нет плодов. Между этими кустами – высокая трава.

Потом начинается новый подъем, а слева находится тот красивый новый дом, построенный в старом, аскетическом, колониальном стиле. Многие думают, что колониальный значит еще и роскошный, но это не так. Канарские острова были тем, что англичане называют inn1, никто не приезжал сюда, чтобы остаться. Отсюда и до самой Америки – только вода, бескрайний океан. Я не знаю, для скольких людей эти острова были последней частью суши, которую они видели в своей жизни. Канарские дома аскетичные, белые, всего с несколькими большими черными камнями, которые торчат из их углов. Они специально оставляли эти большие плиты в качестве единственного украшения, не считая деревянных балконов. Балконы и вправду оригинальны. Они сделаны из лакированного дерева, которое очень редко бывает ненавязчиво резным. Дома напоминают мне пешек, выстроившихся одна рядом другой перед началом партии в шахматы. Здешние постройки больше напоминают мне латиноамериканские, а не испанские. В Испании нет такой простой архитектуры.

Таков и этот дом. Единственно, мне не нравится, что на одном крыле на фасаде стоит фигура орла. Я знаю, что это символ города, но он отлит в форме, как одна из этих несчастных копий барочных балконов в дешевых придорожных домах в Греции. Я стараюсь совсем не вспоминать об этом орле, проходя мимо дома. Когда мы проходим ротонду, я смотрю только на сад перед домом. В доме два или три этажа. Над вторым этажом как будто маленький домик на доме. Там наверняка только спальня (или ателье, если здесь живет художник, но я в этом сомневаюсь). Бабушка, которая поздоровалась с нами два дня назад, носила кроссовки. Ей точно было около восьмидесяти лет, и она обувала кроссовки, сидя на низкой каменной ограде. Потом она встала и попыталась получше рассмотреть Томми. Она выглядела очень энергичной. Я подумал, что она из Мадрида, мать какого-нибудь успешного банкира, женщина из привилегированного семейства, или она всю жизнь не работала, или выполняла какую-то работу без большого стресса. Они купили совсем новый дом на Канарах и сейчас проводят здесь лето с внучкой (которая наверняка носит ее имя) и с сыном и с его супругой. Из Мадрида, Саламанки и Севильи к ним время от времени приезжают гости, в основном, бизнес-партнеры сына и их семьи, а иногда и какие-нибудь родственники, чтобы внучке, маленькой принцессе, не было скучно. В том доме для многих находится место.

Я всегда восхищаюсь садом перед домом. И он аскетичен. Здесь нет травы, только черный вулканический песок и камни, из которых как-то растут деревья. Как маленький японский сад, но только не с деревьями-бонсаи, а с карликовыми деревьями с гигантскими плодами. У левого крыла, мимо которого мы проходим, растут огромные апельсины. Они все еще зеленые, может быть, для них еще не сезон, сейчас середина июля. Деревце всего два метра высотой, но оно отяжелело от плодов. Слева от этого деревца есть еще одно такого же размера, но его плоды напоминают зеленый грецкий орех. Хотя нет, его плоды гораздо больше орехов. По оставшейся части сада аккуратно распределено всего несколько кактусов. Потом появляется дорожка. Мелкие желто-коричневые и красноватые камушки ведут к воротам. На воротах – металлическая табличка с ротвейлером, на которой написано Peligro. Мы проверили, это значит «Внимание!». Очень красивое слово для внимания, может быть, потому что оно напоминает мне минеральную воду Сан-Пелегрино. В полутора метрах над входными воротами есть широкое окно в деревянной раме. По сути, все окна с деревянными рамами, это еще один элемент, свойственный канарским домам. Вдоль дорожки есть еще одно крыло с садом, в котором также есть одно из тех деревьев, похожих на орехи. Сегодня утром никакие собаки на нас не лают.

Caliende, Caliende2… Это слово крутится у меня в голове, но я не знаю, что оно означает. Я даже не знаю, где я его прочитал или услышал. Сейчас с горки к нам бегут три молодых курицы и два петуха. Мне стало страшно, когда я понял, что они бегут к нам. Странные они, эти петухи. Обычно петухи очень пугливые и убегают от людей, а эти идут к нам, и тебе кажется, что они на тебя нападут, если им что-нибудь не бросить, вонзят клюв в твою икру. Я думаю, что я не доспал сегодня вечером, у меня все еще какие-то неясные страхи, и я вздрагиваю даже от самого слабого шума. Шеи у петухов как будто масленые, они блестят в утреннем свете. Сейчас они смотрят в сторону, и, кажется, что они как будто и не знают нас, но не приближаются, чтобы клянчить у нас еду, и не уходят.

Эти сюрреалистические петухи кукарекают весь день, не только утром. Наверняка они принадлежат владельцам банановой плантации, которую мы видим с нашей восточной террасы. Всегда, когда кто-нибудь бежит или проходит по асфальтированной дороге, которая се поворачивает там, высоко, и мы все еще не знаем, куда она ведет, они прибегают и ждут от него еды. И на другой плантации, недалеко от центра города, есть петухи и курицы, которые свободно гуляют по улице. Петух резко крутит головой, то влево, то вправо. У него черные перья на хвосте, его тело коричневое, шея желтая, а гребень красный. Глядя на него, я вспоминаю ce n’est pas un coq3, но этот петух настоящий.

Под плантацией – большая яма, она выглядит, как будто на это место бросили с самолета водородную бомбу, но, вероятнее всего, произошло обычное осыпание нестабильной вулканической породы. Здесь живут птицы, среди кустов и алюминиевых банок, выброшенных из проезжающих автомобилей. Мы с Томми идем дальше, и перед нами открывается склон с кактусами и лохматыми кустами. Эти кактусы как в Аризоне, те самые, высокие и простые, которые выглядят как человек с поднятой рукой, будто здоровающийся с кем-то. Дальше есть и кусты из кактусов, в которые бросали ранних христиан, которые не хотели отказаться от веры. Прямо у асфальта растут кактусы, о которых Дани сказал, что они похожи на Микки-Мауса, как мордочка с большими ушами. Здесь растут и несколько деревец, у которых как будто нет ствола, как будто из земли растет одна ветка, и потом, очень редко, то слева, то справа у них по нескольку маленьких веточек, которые выглядят так, как будто какой-то ребенок приклеил их туда и они готовы упасть в любой момент, потому что клей перестал их держать. На краях веточек растет что-то вроде травы или хвоинок, и, когда ты это понимаешь, сразу начинает казаться, что ветки – это тонкие руки с ладонями полными травы.

Сейчас мы поворачиваем направо и поднимаемся вверх по дороге. Сначала видна бордовая фазенда, связанная с плантацией. Я вижу облупившуюся белую стену под ней и ту высокую тонкую пальму, которая, скорее всего, сама выросла на плантации, и ее оставили расти. Она такая высокая, что ее листья не могут дать никакой полезной тени. Под фазендой у дороги справа стоят несколько элегантных вилл, полностью белых. Потом мы останавливаемся. Обычно Томми здесь снова засыпает. Я стою на маленькой смотровой площадке с двумя скамейками и смотрю на океан. С правого края ясно видна полукруглая линия, которая начинается там, где заканчивается остров. Потом я слежу глазами за линией, которая разделяет океан и небо, провожаю взглядом Пунта Брава и слева оказываюсь там, где остров снова оказывается на одной линии между небом и океаном. Как вообще люди могли думать, что Земля плоская? Отсюда видно, что это не так. Если мы заберемся на Тейде4 в солнечный день, мы увидим весь остров под нашими ногами и вместо полукруга увидим целый круг между водой и небом, между двумя синими поверхностями. Мы думаем, что мы умнее гуанчей5, но, может быть, они первыми поняли, что Земля круглая, ведь они могли это видеть. Просто видеть невооруженным глазом. Я все еще не могу понять, как они жили здесь без питьевой воды. Разве на этом острове есть реки? Если вообще есть, то это точно благодаря тающему снегу на Тейде. Но на других островах нет настолько высоких вершин, чтобы был снег, а все же они были населены. Как они добывали там воду? Томми уже не ворочается, глубоко спит. Я могу вернуться.

*

Испания и правда победила. Благодаря пенальти. До последнего момента не казалось, что так будет.

«Погаси лампу, пожалуйста», – нежно сказала ему она.

«Я не хочу, чтобы она росла с этими глупыми суевериями», – сказал он через несколько минут.

«Мы все атеисты. Даже твоя мать неверующая. И я тоже не знаю, откуда у нее все это. Но не беспокойся, она еще ребенок. А может быть, это что-то, чему не учатся у взрослых. Может быть, это что-то, что исчезает с возрастом?»

«Может быть», – глубоко вздохнул он в темной комнате.

«Или, может быть, ты сердишься, потому что все же оказался прав?» – пошутила она с ним.

«Может быть», – сказал сейчас он с самоироничной улыбкой. «Я люблю Испанию, но я при этом реалист. Перед началом матча казалось, что у нас нет никаких шансов. И, кроме того, итальянцы в гораздо лучшей форме, у них в два раза лучше скамья запасных, стратегически у них было превосходство на всех предыдущих матчах, а Мората был травмирован. А сейчас какая-то девочка, которая верит в то, что всегда, если она увидит немцев, поднимающихся по выдуманному серпантину вверх по улице напротив, ее самое большое желание в этот момент обязательно исполнится. И сейчас она дает прогнозы лучше, чем я или Педро или Висенте. Я позвонил вчера Висенте в Мадрид, и он был уверен, что мы проиграем. А Висенте всегда прав, ты это знаешь».

«Не понимаю, почему ты сердишься? Видишь, девочка из всех желаний, которые она могла загадать, выбрала, чтобы Испания победила в футболе, потому что знает, насколько тебе это важно».

Он молчал.

«Или сейчас ты укоряешь себя за пессимизм?»

Он все еще молчал.

«Да наверняка», – она снова начала над ним подсмеиваться. «Ты всегда такой. Ты называешь это прагматизмом. Если они не победят, тогда ты в безопасности, тебя это сильно не расстроит. Но если победят… Вот, что ты будешь делать тогда? Будешь радоваться, знаю, но это не то же самое, как если бы кто-то все время надеялся на победу, но знал, что шансы малы. Знаешь, что это не одно и то же».

«Ладно. Хватит!», – он рассердился и одернул ее. Он знал, что этим она задела его ахиллесову пяту, но и сам удивился своей реакции, поэтому попытался смирить свою сердитость. «Я устал. Хочу спать. Извини».

«Ох, я не испугалась», – она поднялась на локтях. «Я давно хочу тебе это сказать», – она посмотрела ему в глаза, хотя и казалось, что его глаза закрыты. «Работа в банке очень тебя изменила».

Она не хотела сказать ему большего. Она знала, что сказала достаточно. Это значило все. Пусть подумает, что это значит для нее. Он продолжал держать глаза закрытыми, но знал, что она смотрит прямо на него. Он почувствовал, насколько у него горячие веки. Ничего не сказал. Знал, что не обязательно сразу говорить. Знал и то, что не нужно говорить что попало и когда попало. Только измениться, а именно это от него и ожидалось. Его грудь высоко поднималась. Он старался дышать свободно и надеялся, что она смотрит, как равномерно поднимается его грудь. Это бы значило, что он погрузился в глубокое созерцание.

*

Я оставил Томми спать в кроватке. Я рисковал. Он часто просыпается, как только я кладу его в нее. Я спустился в главную комнату. Столик, стоящий в углу, на котором была одна только лампа, вчера вечером я поставил на большой стол и, к счастью, высота обоих столов позволяет моим локтям отдыхать, пока я пишу. Так иногда я могу продолжать носить Томми привязанным к себе и одновременно работать.

Комната не особенно вдохновляющая, в ней глупая картина с цветком прямо передо мной и пластмассовая орхидея на столе, но зато здесь есть тонкая желтая занавеска, которая выглядит как летнее платьице, рольставни из прорезиненного полотна цвета индиго, которые опускаются до самого низа широких стеклянных дверей, и полотняный козырек снаружи, который опускается при помощи ручного вращательного механизма, как у арабских бакалейщиков. Им можно накрыть всю восточную террасу. С таким количеством приборов я могу разными способами играть со светом, что очень важно для процесса письма. Я использую желтые занавески рано утром, пока все еще не очень жарко, и утренний ветерок с ними играет. Комната приобретает (приятную) нежную желтизну, а вдалеке я все еще могу видеть цепи белых домов, которые уходят в океан. Рольставни цвета индиго я использую в середине дня. Я опускаю их наполовину и строго ограничиваю солнце в комнате.

Мраморный пол и одно плетеное кресло – вот какая эта комната. Есть и другие предметы, но они мне не нравятся. Мрамор старого типа, как в старых отелях или в виллах диктаторов. Не самый дорогой, не белый или малахитовый, а слегка кофейный, и именно такой для меня хорош. Когда утром мы входим в прихожую и идем к этой главной комнате, в мраморе все двоится, как будто это зеркало. Ножки стола и стульев вокруг него кажутся в два раза длиннее. Потом слева – ступеньки с деревянными перилами и кресло, сделанное из конопляного волокна, но с металлической конструкцией. Оно солидное, широкое, удобное для письма.

И, несмотря на все преимущества кресла, утром, ради вида, я предпочитаю писать на террасе. На восточной террасе всегда ветер, и утром он особенно холодный, в то время как в двенадцати метрах за мной, на западной террасе, никогда не дует. Мы не можем этого объяснить. Но этот вид гораздо красивее западного. Во дворе под нами – самые разные высокие пальмы. До недавнего времени я был уверен, что существует один или, может быть, два-три вида пальм, а сейчас в одном только дворе я вижу такое разнообразие, о котором до этого не имел никакого представления. Метрах в десяти под нами – большой бассейн, с синей мозаикой, а вокруг него странные, красивые растения. Он принадлежит нескольким виллам снизу. Слева от террасы виднеются кроны двух молодых пальм. Такие пальмы я впервые заметил на Канарах два года назад. У них здоровый, сильный ствол, обычно высокий. В отличие от обычных пальм, их ствол не шершавый, хотя у них есть кольца. Я спрашиваю самого себя, нарастает ли на них по кольцу каждый год? Скорее всего, нет. Кольца выглядят как у тех женщин из юго-восточной Азии, которым каждый год добавляют по одному вокруг шеи для того, чтобы, как говорят, защищать их от нападения тигров, но на самом деле они делают это ради эстетических причин. В этом племени длинные женские шеи – эротический стимулятор. Некоторые из стволов этих пальм похожи на сорокалетних женщин в узких платьях. Сверху они одинаковые, их ветки ниспадают, но в центре пальм я вижу по поднятому вверх листу, похожему на воздетый средневековый меч, твердый и тяжелый. От него, без сомнения, родятся новые ветки. Потом та низкая пальма у ограды, как фейерверк из веток, почти как куст. С другой стороны, у бассейна, растет одна из тех старых, добрых пальм, которые мы рисовали в школе. Высокая, со стволом как будто из кусочков ананаса. Такая пальма растет и у фазенды, у красного дома на холме подальше, одинокая, постоянно под ударами ветра, и, может быть, она служит только для измерения времени. И справа от меня – самая странная пальма, чьими листьями обмахивали восточных правителей. И у нее есть такие мечи, листья, из которых оформятся новые ветки, но здесь вместо одного четыре новых одновременно тянутся к небу.

Когда я сижу на восточной террасе, ко мне легко приходят идеи. После двора с большим бассейном и множеством пальм под нами взгляд останавливается на одном красивом доме у подножья. Он построен в старом канарском стиле, хотя и совершенно новый. От него начинается дорога, которая ведет к фазенде и вьется вверх, но мы все еще не знаем, докуда, а за этим подъемом открывается несколько склонов вдалеке, со множеством белых домов, светящихся на раннем утреннем солнце. Цепи белых домов как на берегах южной Италии. Справа от фазенды – плантации с банановыми деревьями. Эти плантации упрощают вид, будто облегчают работу акварелиста, который в одном красивом, но сложном пейзаже может найти отдохновение, потому что хотя бы одну его часть, которую видит, он может представить одним цветом, одним мазком, одним зеленым поясом, что заполнит лист. Над плантациями просто зеленые выси и небо.

По вечерам часто над этими плантациями собираются большие розово-белые облака, как будто где-то под ними пожар, будто маленький апокалипсис разыгрывается перед твоими глазами. Тогда ты смотришь на лежаки, расставленные около бассейна под террасой, и говоришь себе: нет, не может быть плохо там, куда так много людей приезжает отдыхать. И знаешь, что это так, но в тебе все равно продолжает тлеть немного страха. Только когда облака не собираются под Тейде, ты понимаешь, что там есть и другие районы, а розовый свет в облаках – это просто отблеск уличных фонарей. Ах, как красиво светят и греют мне душу все эти дома над Пуэрто-де-ла-Крус, они как Млечный путь трепещут вдали. Когда я поднимаюсь на второй этаж, из нашей спальни видны и другие части города. Сейчас я уже узнаю дом престарелых, розовый, стабильный, с часами как будто в швейцарской городской думе, похожими не по красоте, а по размеру. Вчера, во время короткой предвечерней прогулки, мы добрались до игровой площадки с маленькими футбольными воротами перед домом. Прямо над площадкой было это большое здание, которое даже не выглядело как отель, но мы не имели понятия, чем другим оно могло бы быть. Оно походило на какое-то учреждение, тихое, чистое и опрятное, я подумал, может, оно для душевнобольных людей. Между большим зданием с большими часами и игровой площадкой есть и новая церковь. Тогда она была закрыта. Несколько старых испанцев разговаривали, сидя у площадки. Позже мы узнали, что это дом престарелых. Мы заметили, что на нескольких магазинах, на одной аптеке и одном ресторане реклама не только на испанском, но и на немецком языке. Мы уже стали что-то подозревать, а потом и узнали, что много стариков, говорящих по-немецки, живут в этом доме. Я напишу рассказ об этих людях. Я даже название придумал: «Смерть с красивым видом». Обычно я сначала пишу, а выбираю название после того, как закончу. Терпеть не могу писать с определенным названием, чувствую себя каким-то учеником, пишущим на заданную тему, но я думал и не могу найти лучшего названия для того, о чем хочу написать.

Черт побери! Томми плачет, проснулся. Сейчас Алина позовет меня, чтобы я его взял.

Нет, она не зовет меня его взять, но сейчас я уже не могу сосредоточиться. Тогда я буду учить испанский. Я не уверен, что это нужно делать. Не чувствую, что это необходимо. Я знаю, что хочу, чтобы мы купили дом в Испании и жили хотя бы часть года здесь, но на настоящий момент это невозможно и в ближайшем будущем тоже. Полностью переселиться в Испанию тоже невозможно. Для того, чтобы понять друг друга с таксистами и в ресторане, хватит и того слабого английского языка, на котором они говорят.