Жизнь служанки-4. Взлёт

Глава 4 Игра теней на призрачной доске

Мэри смотрела на малышку Генриетту и гадала, какие такие мысли пришли в голову её старшему брату, что он отправил пятилетнего ребёнка в чужое поместье на воспитание сестре-служанке?

Или это были вовсе не его мысли и идеи, известно же, что голова смотрит именно в ту сторону, куда шея повернёт. Да делать нечего, обратно малышку не отправишь, остаётся только идти на поклон к госпоже и миссис Рейнольдс – просить, чтобы сестрёнке позволили остаться жить здесь. А работа найдется и для её крохотных ручек-пальчиков: хоть барчуков развлекать, хоть с поручениями по дому бегать.

Миссис Дарси только плечиками пожала, пусть, мол, остаётся Генриетта, да посочувствовала Мэри в её горе.

– Для старших, стало быть, на ферме нашлись и место, и кусок хлеба у твоей золовки, а из Генриетты помощница в хозяйстве ненадёжная? Не грусти об ушедших, Мэри, они всегда были любящей парой, так немногим везёт, а сестрёнка твоя пусть живёт здесь. Уж на миску похлёбки поместье не разорится.

Миссис Рейнольдс, управительница, погладила нежно кудрявые волосы маленькой сироты, ей представленной, и расспросила девчушку, какими такими делами полезными та может сестрёнке или поместью помочь.

Нахмурив светлые бровки, та стала пальчики загибать: корове и свиньям пойло вынести, кролам корма задать, травы в кормушку свежей нарвать, курей покормить, поилки им вымыть и воды свежей налить, собрать яйца из-под несушек в корзинку да отнести её в кухню. Гусей она боится – шипят громко и щиплются больно, а уток – ни капельки не боится – они так забавно утят в пруду плавать учат. Вот прясть она только учится, но нитка получается тонкая и прочная, матушка за ловкость всегда хвалила.

Ещё умеет рыбу удить и мастера Фицуильяма научить может, коли дозволяет, конечно.

О чём уж припомнилось добрейшей миссис Рейнольдс, но сама Мэри вспомнила собственное детство, как бегала на пруд удить рыбу и смотреть на маленьких утят, забавно ныряющих в воду клювами, мамины пальцы, поправляющие кудель в её собственных пальцах и жужжащее колесо прялки. Ничего из этого уже не повторится ни для неё, ни для сестры: в родных стенах просторной фермы сейчас хозяйкой жена брата и обе они там не ко двору окажутся. Пока не видит малышка, стёрла Мэри слезинки со щёк, нельзя ей теперь плакать на людях – не принято это в английской культуре. Здесь вам не Россия!

Рука время от времени ещё болела, заживление проходило медленно, но аптекарь давнишний уверял, что так и до́лжно. Чем дольше срастается косточка, тем она крепче, и не велел снимать повязку, которая хоть и пахла уже довольно дурно, но была как каменная. Кожа под ней ужасно чесались и девушка тайком просовывала пёрышко между кожей и повязкой и с наслаждением возюкала внутри твёрдым основанием пера.

Пальцы на повреждённой руке шевелились плохо и каждый раз девушка испытывала довольно сильную боль, так что никакими привычными обязанностями заниматься не могла. Зато могла думать. Миссис Дарси теперь при каждом взгляде на Мэри испытывает двойственные чувства: благодарность к ней смешивается с чувством вины и страха – уж больно сильный испуг она перенесла.

Премиальный баран после травмы, нанесённой ему Мэри, испустил дух. Глаз, который ему выбила девушка вязальным крючком, воспалился и барана прирезали. Мистер Дарси с горячностью заверил супругу, что глупую агрессивную скотину в любом случае в хозяйстве бы не оставили. Но стоил зверь немало и Мэри чувствовала за собой вину в гибели животины.

Одним словом, перемешались в сознании девушки яркие кусочки жизненной головоломки, а ведь ещё и письмо из России сердце греет: ждёт её ответа влюблённый русский унтер-таможенник.

Той же ночью, едва долгие сумерки окончательно погасли на закате, прогрохотали по подъездной аллее Пемберли колеса кареты. Прибыл доктор – у миссис Бингли начались схватки. Ждали их уже давно, да видно, ошиблась молодая женщина в подсчётах. Помня о приключившихся с их матушкой неприятностях, леди заранее известили доктора, и тот едва ли не ежедневно наведывался с визитом. Увидав намедни явно опустившийся живот будущей матери, он, посмеиваясь, предупредил мистера Чарльза о предстоящем участии и велел быть наготове.

Миссис Рейнольдс, доверяя мастерству местной повитухи куда больше, чем опыту местного дворянина-эскулапа, провела её черным ходом ещё накануне. Старый врач двадцать лет назад не спас леди Анну, рожавшую мисс Джорджианы, так неужели же она доверит ему сестрицу госпожи?

Не надо называть, узнаешь по портрету…

– Матушка- барыня, Марья Яковлевна, проснитесь, – в крепкий сон Машеньки ворвался взволнованный голос одной из её горняшечек, кажется, Дарьей кличут. – Там барин какой-то в ночи прискакал да буянит так, что мочи нет.

С ним мужики уже и по-хорошему – пытылись урезонить, и по-плохому – грозились шею намылить, а он знай на конюшне пытается шампанским коней ваших поить.

Первая мысль, посетившая спросонья Машино сознание была неоднозначной: "А у нас, оказывается, есть шампанское вино?! А я и не ведала, люблю шампанское, оно такое смешное: пузырьками нос щекочет". Почти проснувшись она изумилась неожиданному наличию в поместье какого-то непонятного барина. А пробудившись окончательно быстро велела одеваться.

Ишь, ты! Чужой неадекватный помещик взялся спаивать её же коней её же или всё-таки своим дорогущим вином французским, которое сейчас на вес золота. В 1805 бутылка "Вдовы Клико" стоил 12 рублей ассигнациями, а нынче и все 25 рублей за сохранившиеся бутылки купцы продают. Война с французом для торговли в просвещённом 19 веке не помеха, но цены выросли – уж больно сложно стало возить через разорённые земли хрупкое стекло. А войска французские, по родным винам соскучившись, выкупают у торговцев весь груз, не стесняясь расплачиваться фальшивыми русскими ассигнациями.

Как ни топал ногами Бонапарт, запретивший в Россию продавать вина Франции (130 тыщь бутылок в 10 году продано «Veuve Clicquot» и только 10 тыщь – в 12-м – сплошное разорение для бедной вдовы), а старые запасы и новые, контрабандные поставки через Кёнигсберг находили своего покупателя среди богатых русских помещиков, порой кутежа ради последний рубль на ребро ставивших.

Одеваясь, Марья Яковлевна готовилась дать отпор кому угодно, но стоило войти в конюшню, на пороге которой переминались неловко с ноги на ногу кое-как одетые конюхи, как весь её гнев испарился без следа, а на глазах сверкнули слёзы радости и умиления.

– Голубчик мой, Фёдор Иванович, ну нельзя же так пугать, право слово! Я уж думала тут агрессор какой невменяемый, а тут Вы, мой друг, лошадок моих спаиваите. А мне налить и не удосужились!

Распахнутая шуба поверх мундира, расшитого золотом и серебром, буйные кудри пепельные, глаза серо-зелёные с поволокой, пухлые губы чувственного рта, тонкие пальцы изысканно-утончённых рук – сомнений у неё не оставалось. Баловник, зажавший конскую морду и пытавшийся выпоить Метели пенный напиток, не мог быть никем иным, как её давним добрым знакомым, графом Толстым. Тем самым, что пешком всю Сибирь прошел от Алеутских островов, за что и прозван был Американцем.

– А вы, сударыня, не откажетесь выпить с пьяным русским офицером? – Изящная соболиная бровь изогнулись насмешливо, – но хмель не помешал мужчине узнать знакомое лицо. – Голубушка Марья Яковлевна, Джокер вы мой ненаглядный, простите буяна за шалость…

Попытавшись щёлкнуть браво шпорами и отвесив поклон, он едва не рухнул в свежее пахучее сено, устилающее пол в деннике любимой Машиной лошадки.

– Ах, оставьтесвои салонные политесы, какие мелочи, – Маша только руками всплеснула, – Пойдёмте в дом лучше и бутылку не забудьте. В комнатах тепло, сухо и можно закусить и выпить хорошего вина из фужеров, а не по гусарски – из горлышка.

Скажу Вам, голубчик Федор Иванович, как на духу – я по шампанскому соскучилась. Метель не оценит, перестаньте тратить драгоценную влагу на непутёвую животину, налейте лучше мне.

Так, ребята, – она обернулась к дворне, маячившей в дверях конюшни, – помогите графу до комнат добраться. Дарья, быстро на стол снеди собери: сыру, ветчины, колбас, капустки с клюквой не забудь, огурчиков и грибочков, можно картошечки отварной, коли найдётся. Посмотри в чугунке, осталась ли вчерашние щи. Знаю, что пост! Но нам этого молодца надо в чувство привести, иначе он тут устроит нам представление, какого вы не видывали.

Дарья, подобрав подол ночной рубашки, побежала на кухню, вздувать в печи огонь и запалять свечи. На огонь был поставлен чугунок малый со щами, стоявшими на морозе: пара минут на стол собрать закуски немудрящей и хлеба нарезать, как поплыл в воздухе сытный дух наваристых грибных шей. Свечки сонный мальчик на побегушках, тут же, у печи дремавший, разнёс по комнатам: и гостя хмельного одарил, и сонную хозяйку.

Через пару десяток минут в столовой, за накрытым столом уже чинно сидели Машенька и Фёдор Иванович, умытый, бритытый и переодетый. Маша пила чай с вареньем, в Американец усердно работал липовой расписной ложкой, наворачивая за обе щёки щи со сметаною.

Нос щекотал аромат яичницы-глазуньи с салом и ветчиной, в мисочках блистали маслята, брусника, зерновая горчица и прочие заедки вроде тёртой моркови с хреном и свеклы с чесноком. На утро кухарка получила задание запечь в сметане пару кролов, так что гость залётный голодным не останется. Один вопрос: останется ли столь же незапятнанной среди местного общества репутация самой Марьи Яковлевны?

Но отпускать старого знакомца со двора не солоно хлебавши ради чьего бы то ни было мнения было не в обычае Анны Павловны, а стало быть – и Марьи Яковлевны. Наблюдая всё это скоромное изобилие на собственном столе, Машенька и смеялась, и плакала: от счастья, умиления и радости. Она и не представляла, как рада может быть видеть лицо мужчины, к которому ничего, кроме дружеских чувств, не испытывает. Но хотелось с визгом броситься ему на шею, болтая в воздухе ногами, и чтобы её кружили, смеясь от счастья и радости встречи.

Р.S. Сохранилась рукопись комедии «Горе от ума», где в монологе Репетилова Грибоедов изобразил Толстого. На полях рукописи – автограф самого Американца. Напротив слов «В Камчатку сослан был, вернулся алеутом» написано: «В Камчатку чёрт носил, ибо сослан никогда не был». А около другой характеристики – «Ночной разбойник, дуэлист и крепко на руку нечист» – значится: «В картишках на руку нечист. Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола…»

Глава 5 В дальних комнатах Пемберли тоскливо

Пусто и тихо в Пемберли в августе. Под руководством миссис Рейнольдс готовят на кухне чатни и варенья, сушат яблоки и груши, проветривают матрасы и постели, ремонтируют мебель. Пемберли готовится к осенним охотам, визитам гостей и первому Сезону мисс Джорджианы.

Июль был полон ярких впечатлений и новостей: день рождения маленького мастера Фицуильяма, рождение сына миссис Джейн, нападение агрессивного барана и герцогиня Баклю с её жемчужной лихорадкой. Сейчас всё стихло.

Господа уехали в поместье, купленное мистером Бингли для обожаемой супруги ещё в прошлом году. Гостили то в Лонгборне, то в Пемберли, то по России путешествовать изволили. А родился наследник – пора и домой, под родную крышу, своё гнёздышко вить миссис Бингли.

Перед самым отъездом миссис Джейн позвала Мэри составить ей компанию в прогулке, она ещё не рисковала после родов прогуливаться одна, а сестра была занята какими-то хозяйственными хлопотами.

Сидя на берегу пруда и любуясь игрой солнечных лучей в густой зелени деревьев миссис Джейн всё никак не решалась начать разговор.

– Вас что-то беспокоит, миссис Бингли, – Мэри, как хорошей служанке не следовало начинать разговор, но видеть мучения и смущение доброй госпожи было выше её сил. – Если я чем-то вызвала ваше или миссис Элизабет неудовольствие, вы можете прямо мне о том сказать.

– Ах, Мэри! Мы через столько приключений прошли вместе, что мне ужасно неловко начинать этот разговор, но сделать это необходимо.

Пемберли прекрасен и величественен, его история – это история пяти сотен лет английского владычества. Быть его частью – великая честь для любого англичанина и наверняка – тяжёлый труд. Мэри горько усмехнулась. Леди даже не подозревает, насколько тяжёл этот ежедневный непрекращающийся труд – держать в идеальной чистоте комнаты такого огромного дома.

Восхищаясь росписью потолка в Большой столовой, задумывается ли кто-нибудь из господ, каких трудов сто́ит оттереть копоть и сажу от камина и свечей со всех резных деталей стенных панелей, безделушек с каминной полки и того самого волшебного расписного потолка? Отмывать вручную, без песка и мыла десятки тарелок драгоценного расписного фарфора, серебряные приборы и тяжёлые медные кастрюли от ежедневных трапез. Чистить от воска и отполировывать пальцами подсвечники – подушечкой большого пальца чистится старинное серебро. Или натереть воском, смешанным со скипидаром, а потом отполировать все эти бесчисленные резные балясины на перилах бесконечных лестниц.

У горничных-бедняжек все пальцы до крови стёрты. А их в Пемберли пятнадцать человек! Ибо не 10, как в Лонгборне, а 300 комнат в Пемберли (В Лайм-холле их действительно 300!), треть из них – с каминами, а ещё огромная библиотека и оранжерея.

Все эти камины надо вычистить, золу и сажу вынести на задний двор, начистить решётки каминные, щипцы, кочергу, совок и ведёрко для угля, аккуратно "колодцем" сложить в них свежие дрова, в ведёрки добавить свежего угля. Протереть пыль, вычистить ковры, подмести пол, отмыть пятна с него. И так – ежедневно!

И все работы выполнять только тогда, когда в комнате никого нет. Стоит зайти в библиотеку, гостиную, будуар, курительную или бильярдную хозяину, хозяйке, их ребёнку или их гостю, служанке следует немедленно отвернуться к стене лицом, замереть или удалиться через заднюю неприметную дверь, специально сделанную для таких, как Мэри. Слуги должны быть максимально незаметны.

Миссис Дарси и сама-то врядли точно знает, сколько прислуги работает в поместье, включая прачек, конюхов, грумов, садовников, работников кухни. Откуда же это знать её сестрице? Но сказать такое простой служанке своей госпоже – неслыханная дерзость! А потому скромно потупившись и спрятав лукавый блеск глаз за ресницами, Мэри промолчала. Интересно, к чему миссис Джейн ведёт?

– Мэри, голубушка, ты даже не представляешь, какие душевные муки переживает Элизабет! Ей ужасно хочется отблагодарить тебя за спасение малышей от этого ужасного животного, но она в смущении. Вдруг предложенное вознаграждение оскорбит или унизит тебя?

– Благодарностью оскорбить невозможно, миссис Бингли. Во всяком случае, мне так кажется, – Мэри очень хотелось рассказать этой нежной и доброй женщине, вечно впитавшей в облаках и старавшийся найти оправдание даже самым несносным людям, о тех горестях, что испытывают простые люди.

Но… Сытый голодного не разумеет: никогда не поймёт её эта леди с ясным взором, не замутнённым сомнением: купить тёплую одежду или мешок муки на пару шиллингов еженедельного заработка. А Мэри ещё помнит, как каждый день бегала ночевать в родительский дом в дырявых башмаках и тоненьком плаще, продуваемом зимним ветром. Как искренне радовалась первому подарку из Лонгборна к Рождеству – это было поношенное зимнее платьице мисс Элизабет, башмачки, плащ из хорошей толстой шерсти и капор. Ей самой, тогда 10-лктней помощнице горничной, пришлось бы работать два месяца, чтобы купить все эти вещи, даже подержанными.

Мэри улыбнулась, вспоминая прошлое, заботливую матушку, доброго отца и смех, звеневший на их ферме вечерами. Ничего из этого невозможно вернуть, а значит, надо смотреть вперёд. У неё теперь на руках малышка Генриетта.

– Я очень беспокоюсь, миссис Бингли, что не могу исполнять свои обязанности из-за травмы, а ведь, вы знаете, я теперь ответственна ещё и за сестру. Прошу Вас, успокойте сомнения миссис Дарси, я искренне буду рада даже просто словам благодарности. Ведь я кинулась спасать не маленького господина, а просто крохотных деток, игравших на лужайке.

Через неделю после этого разговора мистер Дарси вызвал Мэри в кабинет, в котором присутствовал и мистер Беннет.

– Мэри, мы с Элизабет и мистером Беннетом перед тобой в неоплатном долгу – ценой своего здоровья ты их спасла от страшной участи. В знак благодарности прими от нас этот подарок – коттедж, – и он протянул девушке запечатанный пакет с документами на дом. – Ты вправе оставаться камеристкой миссис Дарси и сдавать дом в аренду или можешь жить в нём с сестрой. А пока выздоравливаешь, тебе будет обеспечен максимально комфортный уход.

Едва сдерживая слёзы, Мэри с глубоким книксеном приняла пакет и только у себя в комнате рискнула открыть его и прочитать. Это была дарственная на коттедж и полторы сотни акров земли – настоящее сокровище.

Гость незваный, гость нежданный

– Итак, друг мой, вы уже насытились? – Машенька умилением смотрела, как исчезают в изящной фигуре графа Толстого яства, на столе расставленные. А на столе лежал жулный автопортрет в акварели! Хулиган ещё и рисовал великолепно… Вот уже махнул рукой служке, велев уносить жалкие остатки былой роскоши, а сам смаковал чай, растворив в нём изрядную порцию малины с сахаром и рому плеснув.

– Не поверите, сударыня, первый раз так щедро привечают. Обычно гонят со двора.

– Ежели вы, сударь, так знакомства с хозяевами начинаете, как в моем дому, то и не удивительно, что хозяева вам не рады. Но каким вы тут судьбами, куда путь держите?

– Так к войскам, мадемуазель Джокер. Был у себя в имении под Нижним, на излечении. После Бородино ранение сильно докучало, так командование в отпуск и отправило. Как окреп, так и к войскам! Невместно в такие дни подполковникам дома на диванах отлёживаться.

– Вас же разжаловали, как мне помнится?!

– Вот и обратно пожаловали званием, как в 42-м егерский полк прикомандировали, а после и подполковником в 8-м пешем казачьем полку послужить довелось. Под Бородино ваш покорный слуга был ранен в ногу, довольно тяжело, и отправлен на излечение.

В Можайском гошпитале был положен на стол пред ясные очи Николая Федоровича Арендта. Кланяйтесь ему от меня и передайте, что век ему благодарен буду. Ваш суженый мне спас и ногу, и жизнь: вы знали, как ловко он пули из тела человеческого извлекает? Запустил в рану железку наподобие ваших рукодельных ножниц, покопался там, а потом предъявил мне шарик, едва ноги меня не лишивший.