- -
- 100%
- +
Глава 1
Мой мир имеет форму книжного шкафа. В нём строгая иерархия: на верхней полке стоят Достоевский с Толстым, тяжёлые, как гири, они давят на фанеру, заставляя её прогибаться. Это «серьёзная жизнь». Ниже расположены любовные романы, их корешки мятные, зачитанные до дыр. Там живут мужчины с идеальной линией челюсти и женщинами, которые всегда знают, что надеть на первое свидание. Ещё ниже, придавленная стопкой учебников по древнерусской литературе, лежит ноутбук. В нём хранится моя личная тёмная материя. Моя постыдная вселенная, о которой никто не знает.
Меня зовут Лена. Мне восемнадцать лет, и я — невидимка. Это не метафора, это диагноз, который мне поставили ещё в школе, когда одноклассники смотрели сквозь меня, как сквозь оконное стекло, а однажды, после неудачной попытки понравиться Саше Измайлову, пустили слух, что я «фригидная». Слово «фригидная» для филолога звучит как приговор. Оно означает не только холод, но и остановку жизни.
Я не возражала. Спорить с толпой всё равно что доказывать урагану, что ты не соломинка.
Сейчас я первокурсница филфака провинциального университета. Очки мои такие огромные, что кажутся двумя иллюминаторами подводной лодки, из которых я наблюдаю за миром, не желая в нём участвовать. Волосы я подстригла сама прошлой осенью, потому что было жалко денег на парикмахера, и теперь они торчат вокруг головы неровным ореолом, будто я только что сунула пальцы в розетку и мне понравилось. Одежду я покупаю на рынке, выбирая самое бесформенное: когда на тебе висит мешок, кажется, что и тела нет, а значит, и оценивать нечего.
Мои подруги — Аня и Катя. В институтской иерархии мы занимаем нишу лишайников: вроде бы живём, но никакого влияния на экосистему не оказываем. Катя пишет стихи про смерть и верит в кармические отношения. Аня же самая продвинутая из нас. Она шарит в интернете так глубоко, что иногда находит такие вещи, которые лучше бы оставить на глубине Марианской впадины.
Мы сидим у меня в комнате. Родители уехали на дачу, и мы, как настоящие взрослые девятнадцатилетние (им) и восемнадцатилетняя (я), купили три бутылки дешёвого пива и смотрели очередную дораму. На экране ноутбука герой, у которого на лице написано «я сделан из стали и верности», наконец поцеловал героиню после двадцати серий взаимных недопониманий, дождя и случайного падения на кровать.
— Не бывает так, — вздохнула Катя, отхлебывая пиво и морщась. — У мужчин нет такой выдержки. Если он хочет, он не ждёт двадцать серий.
— Это романтика, — обиделась я. — Это идеал. Настоящая любовь — это когда тебя видят. По-настоящему. Не просто тело, а душу. А потом, когда увидят душу, можно и тело. Но сначала обязательно душа.
— Лен, ты книжный червь, — Аня лениво листала ленту в телефоне, лёжа на моём продавленном диване. — Ты ждёшь принца на белом коне, который будет читать твои мысли. А в реальности мужики — это либо абьюзеры, либо те, кто шлёт фото своих гениталий в первый час знакомства.
— Есть ещё третий вариант, — я поправила очки, чувствуя, как они сползают на кончик носа. — Никаких.
Аня хмыкнула, но промолчала. Она знала мою историю с Измайловым. Я тогда, в выпускном классе, набралась смелости, подошла к нему после тренировки (он ходил на футбол) и сказала, что у него красивая улыбка. Он засмеялся. Его друзья засмеялись. А через три дня по школе разлетелось, что Ленка из «А» класса фригидная, потому что даже не поняла, что Измайлов ей предлагал. Я не поняла. Я вообще ничего не поняла. Просто с тех пор я решила, что если меня не видно, то и сделать мне больно нельзя.
— Слушайте, — голос Ани вдруг изменился. Из сонного стал напряжённо-внимательным. Она села на диване, поджав под себя ноги, и уставилась в экран телефона с таким выражением, будто только что нашла доказательство заговора рептилоидов.
— Что там? — спросила Катя.
— Тихо. Я зависла в одном месте… Это же… блин, не может быть.
Аня будто детектив-самоучка. Она может по аватарке в «ВК» вычислить номер телефона, адрес прописки и тайную девушку твоего парня за три минуты. Сейчас её лицо выражало смесь ужаса и восторга первооткрывателя.
— Помните того чувака, который на прошлой неделе заехал в квартиру над Ленкой?
Я помнила. Мы все помнили. Это событие потрясло основы нашего тихого бытия, как если бы в аквариум с золотыми рыбками бросили акулу.
Неделю назад в нашем подъезде появился ОН. Я видела его мельком, когда возвращалась из универа с двумя пакетами картошки. Он стоял на лестничной клетке третьего этажа, разговаривая с кем-то по телефону. Голос был низкий, гулкий, он отражался от бетонных стен и заставлял мои внутренности сжиматься в тугой узел.
Высокий. Накачанный, насколько можно судить под свободной футболкой. Татуировки обвивали его предплечья, как морские змеи. На лице модная небритость, которая у нас, филологов, называется «щетиной», а в учебниках по семиотике — «маркером маскулинности». В общем, он выглядел так, будто его скинули с обложки глянцевого журнала прямо в наш прокуренный подъезд с пахнущей котами лестничной клеткой.
Аня прозвала его «Инопланетянин». Потому что в нашем мире, состоящем из студентов-филологов в вязаных свитерах и пенсионерок с авоськами, он был физически невозможен. По ночам из-под потолка доносилась музыка. Не наша — не «Кино» и не «Сплин», а что-то низкочастотное, пульсирующее, от чего у меня на полке начинала мелко дрожать статуэтка гипсового Пушкина.
— Ну, помню, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — И что?
— А то, — Аня поднесла телефон к самому моему носу, загораживая экраном даже очки. — Это он.
Я не сразу поняла, что вижу. Сначала я увидела интерфейс знакомого сайта. Того самого, который я открываю в режиме инкогнито, когда родители засыпают, а дорамы надоели. Того самого, где я чувствую себя одновременно мерзко и… не так одиноко.
На экране было стоп-кадр. Мужчина. Очень знакомый мужчина. Татуировки, те самые змеи на предплечьях, только без футболки. И лицо. Скуластое, с насмешливым прищуром, которое я уже начала изучать в деталях за последние полгода, чтобы потом, закрывая глаза, представлять себе идеального героя, который видит душу. Но здесь, на этом сайте, душа виделась в последнюю очередь.
— Это же наш сосед! — выдохнула Аня. — Я узнала тату. Ленка, смотри! Это же Марк! Он снимает квартиру над тобой! Господи, он же порноактёр!
Катя охнула и закрыла лицо руками, но щель между пальцами оставила приличную, чтобы продолжать смотреть.
Я смотрела. Мир вокруг меня начал распадаться на атомы. Книжный шкаф, дорама на паузе, дешёвое пиво — всё это стало неважным. Потому что в телефоне Ани был ОН. Тот самый мужчина, которого я смотрела в шести сериях, когда никто не видел. Тот, чьё тело я изучала с научным любопытством, прикрывая ладонью экран, если слышала шаги мамы в коридоре.
Палец Ани скользнул по экрану, и картинка ожила. Светлая комната. Только он и… какая-то полуголая баба. Они о чём-то разговаривают на английском, потом улыбаются, потом… она стягивает с него трусы. А там! Член размером с запечатанный багет колбасы. Хоть мы и были девственницами, и в глаза не видели настоящее мужское достоинство, но габариты оценили все и сразу. Не обязательно быть специалистом в анатомии, чтобы понимать, что «прибор» у него серьёзный.
Аня присвистнула, Катя ахнула, а я… я не могла оторвать взгляд от того, что происходило на экране.
— Такой батон он носит в своих штанах! — первой не выдержала Катя, улыбаясь во весь рот.
— Бедная девушка. Сейчас она должна поместить в себя всё его богатство, — поддержала Аня. — Но думаю, ей не привыкать. Там они и не такое в себя запихивали.
— Думаешь, ей будет больно?
— Всё зависит от смазки, — всерьёз принялась рассуждать Аня, как будто они говорили о каких-то насущных делах. — Сейчас посмотрим.
Мне стало жарко. Потом холодно. Потом очень, очень стыдно.
— Убери, — прошептала я.
— Ты чего? — Аня удивлённо посмотрела на меня. — Это же сенсация! Над тобой живёт порнозвезда! Надо же… я не знаю… записать показания?
— Убери, я сказала.
Мой голос прозвучал так, будто скрипнула дверь в склепе. Аня пожала плечами и убрала телефон, но осадок остался. Точнее, не осадок. Осадок — это что-то мелкое и незначительное. Во мне разверзлась тектоническая трещина.
Я врала им. Всё это время я врала.
Я говорила, что жду идеальную любовь, как в дорамах, где всё целомудренно и возвышенно. Но по ночам, когда даже Пушкин на полке, казалось, осуждающе смотрит мне в затылок, я залезала на сайты, где не было никакой души. Где была только физика. Грубая, честная, животная физика.
И среди тысяч актёров, чьи лица сливались в одно сплошное мясо, я запомнила его. Не только тело. Лицо. У него в кадре иногда было странное выражение, как будто он видит не партнёршу, а что-то за кадром. Как будто он играет одну роль, а думает о другой. Это выражение я и пыталась расшифровать как филолог, разбирая текст по косточкам.
Я стыдилась этого. Стыдилась настолько, что, наверное, если бы кто-то узнал, я бы провалилась сквозь землю прямо в подвал с трубами.
— Лен, ты красная, как помидор, — заметила Катя. — Ты что, знаешь его?
— Нет, — соврала я. — Просто душно.
Я открыла окно. В лицо пахнуло сыростью начинающейся осени. Сверху, из квартиры Марка, всё ещё доносилась приглушённая музыка. Басы пульсировали в такт моему сердцу, которое, кажется, решило устроить забег на стометровку.
Глава 2
История любит иронию. Это я знаю из книг. Судьба никогда не даёт тебе то, что ты просишь. Она даёт тебе то, что ты заслуживаешь, но в самый неподходящий момент и в самой неудобной упаковке.
На следующее утро мама отправила меня в магазин за хлебом и, как всегда, добавила к списку что-то тяжёлое. На этот раз — три килограмма картошки и две двухлитровки молока. Сумка оттягивала плечо, впиваясь пластиковыми ручками в ладонь, и я проклинала всё на свете: свою невидимость, свою фригидность по слухам, свою дурацкую жизнь, в которой единственный мужчина, который вызвал у меня хоть какие-то чувства, оказался порноактёром, живущим надо мной.
Я зашла в подъезд. Свет в подъезде, как обычно, моргал, создавая эффект дешёвого фильма ужасов. Лифт у нас старый, кабинный, с зеркалом в трещинах, которое множит отражение до бесконечности, делая тебя ещё более ничтожной в каждом новом слое.
Я нажала кнопку вызова. Лифт, повинуясь законам жанра, не спешил. Он всегда не спешит, когда у тебя заняты руки, когда ты похожа на вьючную лошадь и очки сползли на самый кончик носа.
— Чёрт, — прошипела я, перехватывая сумку, чтобы поправить очки.
И тут двери лифта открылись.
Внутри стоял он.
Марк. Инопланетянин. Мой тайный… даже не знаю, как это назвать. «Кумир» — слишком возвышенно. «Объект вожделения» — слишком по-медицински. «Мужчина из моих постыдных снов» — слишком откровенно, даже для мыслей.
Вблизи он оказался ещё больше. Кабина лифта, и без того тесная, сжалась до размеров спичечного коробка. От него пахло чем-то древесным, дорогим и совершенно чуждым нашей серой реальности. На нём была простая чёрная футболка, которая облегала его плечи так, словно была нарисована. Татуировки, те самые, которые я видела на экране в режиме инкогнито, сейчас были у меня перед глазами в высоком разрешении реальности.
Я застыла. Мои руки, занятые сумкой, начали подозрительно дрожать. Картошка, почувствовав мою слабость, резко потяжелела.
— Заходите, — сказал он.
Голос. Тот самый голос, который я слышала в наушниках, когда он произносил там такие слова, от которых мои щёки загорались даже в темноте комнаты. Сейчас он звучал спокойно, обыденно, как будто он приглашал соседку на чай, а не занимался… ну, вы поняли.
Я зашла. Потому что если бы я не зашла, мне пришлось бы объяснять, почему я, девушка с двумя сумками продуктов, предпочла тащиться пешком на четвёртый этаж. А объяснять я ничего не могла. Язык прилип к нёбу.
Двери закрылись. Лифт дёрнулся и пополз вверх. Мы стояли в полуметре друг от друга. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, и ненавидела себя за то, что замечаю это.
А потом случилось то, что случается в плохо написанных романах, но никогда в жизни. Он посмотрел на меня. Не сквозь, как все. А именно на меня. В упор. Его глаза оказались серыми, с тёмным ободком, и в них не было ни осуждения, ни жалости, ни насмешки, к которым я привыкла. В них было… любопытство.
— Классные кеды, — вдруг сказал он. — Ретро.
Я опустила глаза. На мне были мои старые кеды, купленные на распродаже три года назад, грязно-белые, с подтёками краски, которой я красила стенд для конференции. Они были уродскими. Они были ужасными. Но он сказал «классные». Не «милые», не «симпатичные», а «классные».
— Спасибо, — выдавила я. Голос прозвучал как писк комара, попавшего в банку.
Сумка снова дёрнулась вниз. Я дёрнула её вверх, но пластиковые ручки, замученные тяжестью молока, начали медленно и неумолимо растягиваться, словно решили покончить жизнь самоубийством именно в этот момент.
— Давайте помогу.
Это не был вопрос. Он просто протянул руку и перехватил сумку. Его пальцы на мгновение коснулись моих, и я почувствовала, как током ударило от кончиков пальцев до самого затылка. Это было не электричество статического напряжения, нет. Это было что-то из области физики элементарных частиц, столкновение двух материй, которое высвобождает колоссальную энергию.
— Какой этаж? — спросил он, поднимая сумку с лёгкостью, будто в ней были перья.
— Четвёртый, — пискнула я.
— А я на пятом. Соседи, значит.
Он улыбнулся. Улыбка была открытой, без тени той хищной усмешки, которая иногда мелькала в кадрах. И от этой улыбки мир вокруг снова начал рассыпаться, но уже по-другому. Не как от стыда, а как от невозможности.
Лифт остановился. Двери открылись. Я вышла в коридор, и он вышел следом, поставив сумку прямо у моей двери.
— Спасибо, — сказала я, глядя в пол, в свои уродские, но вдруг ставшие «классными» кеды.
— Не за что, — он уже повернулся, чтобы идти на лестницу. Но потом замер, обернулся и снова посмотрел на меня. Тем же взглядом, в упор, мимо очков, мимо нелепой стрижки, мимо мешковатой кофты, на мне висевшей.
— Я Марк, кстати.
— Лена, — выдохнула я.
— Приятно познакомиться, Лена.
Он кивнул и исчез за поворотом лестницы. Я слышала его шаги, тяжёлые, уверенные, которые поднимались всё выше и выше, к его квартире, откуда по ночам играла музыка. А я стояла перед своей дверью, прижимая к груди ключи, которые так и не смогла вставить в замочную скважину, потому что пальцы дрожали.
Он видел меня. Он сказал, что у меня классные кеды. Он помог донести сумку.
В моём шкафу рушились все полки. Достоевский падал на любовные романы, любовные романы сползали на ноутбук, а в ноутбуке была его история, которую я знала наизусть, но которая теперь не имела никакого смысла. Потому что теории о невероятности встреч разбиваются о практику лифтов в провинциальных многоэтажках.
Я, девушка, которая боится парней так сильно, что стала невидимкой, только что впустила в своё пространство мужчину, чью профессию я даже мысленно не могу назвать без чувства, будто я совершаю преступление против всех канонов высокой литературы. И хуже всего было то, что, закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, сползла на корточки, сняла очки и прошептала в пустоту:
— Он существует.
Он существовал не только на экране, в мире пикселей и моего одиночества. Он существовал здесь, в моём подъезде, с настоящей улыбкой и настоящей силой в руках. И он назвал мои кеды классными.
Я не знала тогда, что это было началом конца моей теории идеальной любви. Или, может быть, её самым странным воплощением.
Сверху, из квартиры номер пять, снова заиграла музыка. Басы мягко проникли сквозь бетонное перекрытие, и мне показалось, или в этот раз она звучала тише, чем обычно. Словно он сделал музыку потише, потому что теперь знал: под ним живёт девушка с хорошими кедами.
Я сидела на полу в коридоре, сжимая в руках очки, и чувствовала, как внутри меня, в том месте, где последние три года была только мёрзлая пустота, начало медленно оттаивать что-то живое. Опасное. Настоящее.
«В дорамах, — подумала я, глядя на гипсового Пушкина, который по-прежнему осуждающе смотрел на меня с полки, — после такого обычно начинается вторая серия. Где героиня падает в обморок или случайно встречает героя в прачечной. Но в моём сценарии, Пушкин, в моём сценарии всё будет иначе. Потому что я не героиня дорамы. Я филолог. А мой возможный парень — порноактёр. И это либо самая глупая ошибка в моей жизни, либо…»
Я не додумала. Потому что в голову пришла мысль, от которой мне стало страшно и смешно одновременно. Либо это единственная правда, которую я когда-либо себе позволяла.
Я встала с пола, сняла кеды и поставила их на самое видное место в прихожей. Классные кеды. Ретро.
С этого момента моя жизнь перестала быть учебником по древнерусской литературе. Она стала черновиком. И я понятия не имела, какое слово напишу следующим.
Глава 3
Влюбиться за одну минуту в лифте — это не романтика. Это диагноз. Я, как филолог, знаю: в греческом языке есть слово «атараксия» — невозмутимость, высшая цель мудреца. Так вот, в тот вечер моя атараксия дала трещину, и в неё хлынула лава, которую я считала давно остывшей.
Я влюбилась. Не постепенно, как учат в книгах про правильные чувства. Не через совместное чтение стихов или прогулки под дождём. Я влюбилась со скоростью падающего лифта, когда тросы оборваны, а внизу нет натянутой сетки.
На следующее утро я проснулась с единственной мыслью: «Он назвал мои кеды классными». Я повторяла эту фразу, как мантру, чистя зубы. Я прокручивала её в голове, нарезая хлеб к завтраку. Мама спросила, почему я улыбаюсь, как дурочка. Я ответила, что мне приснился хороший сон.
Сон был явью, и это пугало.
В универ я пришла за час до первой пары. Аня и Катя уже сидели на подоконнике в коридоре, попивая кофе из картонных стаканчиков. Увидев меня, Аня прищурилась с видом следователя по особо важным делам.
— Ты светишься, — сказала она. — Это опасно. Светящиеся люди привлекают внимание хищников.
— Я? — я попыталась принять невозмутимый вид, но щёки уже предательски горели. — Просто выспалась.
— Ты никогда не высыпаешься, — резонно заметила Катя. — Ты читаешь до трёх ночи. Что случилось?
Я молчала целых три секунды. Это был рекорд сдержанности.
— Он заговорил со мной, — выпалила я. — В лифте. Сказал, что у меня классные кеды. Помог донести сумку. Представился. Его и правда зовут Марк.
Аня поперхнулась кофе. Катя перестала жевать свой безвкусный рисовый батончик, который она ела для «очищения кармы».
— Марк? — переспросила Аня, хотя отлично поняла. — Тот самый Марк? Порно… ну, ты поняла?
Я кивнула. Кивок вышел судорожным, как у китайского болванчика на приборной панели.
— И ты не умерла? — уточнила Катя. — Не упала в обморок? Не сказала ничего про… ну… его работы?
— Я сказала, что меня зовут Лена, — отчеканила я. — И поблагодарила за помощь. Всё. Я была вежлива. Я была нормальной.
— Ты была нормальной рядом с мужиком, которого смотрела в… — Аня оглянулась по сторонам и перешла на шёпот, — …в интимных сценах? Лена, это прогресс! Это прорыв! Это как если бы овца не убежала от волка, а спросила у него, не хочет ли он чаю.
— Он не волк, — возразила я, и в моём голосе прозвучала такая горячность, что даже я сама удивилась.
Катя и Аня переглянулись. В этом взгляде читалось всё: от «подруга поплыла» до «надо срочно её откачивать».
— Лен, — Аня взяла меня за руку. Голос её стал мягким, каким она разговаривает с бездомными котами. — Я понимаю. Высокий, татуированный, помог с сумкой. Это база. Но давай включим голову. Ты боишься парней. Серьёзно боишься. А тут мужик, чья работа —… ну, ты понимаешь. Это же не просто парень. Это парень, который…
— Который что? — я высвободила руку. — Который зарабатывает на жизнь тем, что делает то, о чём другие только мечтают? Или тем, что осмеливается быть собой, в отличие от нас, которые прячемся за книжками и делаем вид, что нам ничего не нужно?
В коридоре повисла тишина. Даже Катя, которая обычно реагирует на всё с задержкой в три секунды, замерла с открытым ртом.
— Ого, — сказала Аня. — Это говорит та девушка, которая три года не могла сказать парню «привет»?
— Та девушка умерла в лифте, — ответила я. — Её убили кедами.
Это была неправда, конечно. Я не умерла. Я, наоборот, родилась заново. И это новое рождение имело один побочный эффект, о котором я не сказала подругам: я стала одержимой.
Итак, я начала прислушиваться к потолку. Раньше музыка сверху была просто фоном, раздражающим фактором, помехой для чтения. Теперь каждый бас, каждая вибрация отдавалась у меня в грудной клетке, и я пыталась угадать его настроение по ритму. Громкий, агрессивный бит — он злой. Медленный, тягучий — задумчивый. Тишина — спит или ушёл.
Я начала выходить в магазин по три раза на дню, надеясь снова столкнуться с ним в подъезде. Я покупала хлеб, который мы не съедали, молоко, которое скисало, и мама уже начала подозревать у меня булимию.
— Лена, ты ешь на улице? — строго спросила она, выбрасывая очередную засохшую буханку.
— Нет, я… кормлю голубей, — нашлась я.
Голуби под окном, надо отдать им должное, за неделю разжирели до состояния небольших индюков.
Но Марк словно исчез. Я слышала его музыку, чувствовала его присутствие сквозь бетон, но видеть не видела. Моя влюблённость, лишённая подпитки, начала превращаться в лихорадку.
Я перестала есть нормально, заменив пищу чтением любовных романов в ускоренном режиме. Я дочитывала по две книги за ночь, и в каждой герой был похож на него — широкие плечи, татуировки, снисходительная улыбка. Но в конце каждой книги герой неизменно оказывался принцем, а героиня принцессой, и у них было красивое будущее без единой пиксельной съёмки.
Я начала писать. Сначала просто заметки на полях конспектов по античной литературе. Потом полноценные тексты. Я описывала его. Его руки, его голос, его глаза, которые видели меня. Я вписывала его в сюжеты, которые знала наизусть. Он был Реттом Батлером, который не уходил, а оставался. Он был мистером Дарси, который выходил из озера не в мокрой рубашке, а с сумкой картошки. Моя реальность и мои фантазии сливались в один вязкий, сладкий сироп, и я перестала понимать, где кончается дорама и начинается моя жизнь.
А потом, на десятый день, случилось то, что должно было случиться. Закон подлости, он же закон сообщающихся сосудов. Это если в одном сосуде (моя голова) уровень безумия поднимается слишком высоко, он обязательно перельётся в соседний (реальность).
Я возвращалась из универа, уставшая после семинара по славянской мифологии, на котором мы три часа спорили, был ли домовой добрым или злым духом. Я пришла к выводу, что домовой — это метафора невротической привязанности к месту, и преподаватель поставил мне пятёрку за «свежий взгляд».
Настроение было приподнятым. Я поднималась по лестнице пешком (лифт снова сломался, и это было символично), и на площадке между третьим и четвёртым этажом я увидела его.
Марк сидел на подоконнике. Не на моём, на том, что у окна, выходящего во двор. Он держал в руке телефон и что-то читал, хмурясь. На нём была толстовка с капюшоном, накинутым на голову, и в этом образе он напоминал не порноактёра, а уставшего киберспортсмена после проигранного турнира.
Я замерла. Моё сердце, это глупое создание, пропустило три удара, а потом пустилось в галоп, чтобы догнать упущенное.
Он поднял голову. Увидел меня. И его лицо… изменилось. Хмурость исчезла, сменившись той самой открытой, тёплой улыбкой, которая в лифте сбила меня с ног.