Мой парень из порно

Глава 4

На следующее утро я проснулась от тишины. Сверху не доносилось ни звука. Марк сдержал обещание — музыки не было. Я пролежала в кровати десять минут, улыбаясь в потолок, и чувствовала себя героиней романа, в котором наконец наступила светлая полоса.

Родители на кухне пили кофе. Папа читал газету, мама перебирала крупу. Всё было обычно, предсказуемо, скучно. Моя комната, мой шкаф с книгами, мой гипсовый Пушкин — всё это было моей крепостью, в которой я пряталась от мира. И вдруг я поняла, что хочу из неё выйти. Не насовсем, но… выглянуть. Посмотреть, есть ли жизнь за стенами.

— Мам, пап, — сказала я, выходя на кухню. — У вас на выходных какие планы?

— Мы с отцом хотели на дачу съездить, — ответила мама, не поднимая головы. — Картошку пора копать. А что?

— Ничего, — слишком быстро сказала я. — Просто спросила.

Они уехали в пятницу вечером. Я осталась одна. Впервые за долгое время я была полновластной хозяйкой своей жизни. Я могла слушать музыку на полную громкость, читать до утра, не выключая свет, и, самое главное, я могла привести подруг, чтобы смотреть фильм, не опасаясь, что мама зайдёт в комнату с вопросом: «А это что вы смотрите?»

Я позвонила Ане и Кате.

— Приходите завтра вечером, — сказала я. — Родителей нет. Устроим киномарафон.

— О, — протянула Аня. — А наш сосед сверху? Не будет мешать?

— Он обещал сделать тише, — я почувствовала, как к щекам приливает тепло. — Мы вчера с ним разговаривали. Он нормальный. Он… хороший.

— Ты влюблена, — констатировала Катя с другого телефона. — Это клинический случай. Мы приедем с диагностикой.

Они приехали в субботу в шесть вечера. С собой у них были пицца, чипсы, три литра колы и ноутбук Ани, в котором, по её словам, «было всё кино мира».

— Для начала — романтическая комедия, — объявила Аня, распаковывая пиццу. — Классика жанра. Чтобы разогреть сердечко нашей Лене.

— Не надо мне разогревать, — буркнула я, но села на диван, поджав под себя ноги. — У меня и так температура.

Мы включили фильм. Какой-то голливудский штамп, где красивые люди встречались, ссорились, мирились и в финале целовались под дождём. Я смотрела в экран, но думала о другом. О том, что Марк сейчас наверху. Один или с кем-то? Что он делает? Читает? Смотрит сериал? Может быть, тоже ест пиццу?

— Лена, ты не смотришь, — заметила Катя. — Ты зависла.

— Смотрю, — отмахнулась я. — Просто… задумалась.

— О ком? — Аня ухмыльнулась. — О том, кто живёт над тобой?

— О том, кто живёт надо мной, — призналась я. — Мне кажется, я схожу с ума. Я постоянно о нём думаю. Я даже начала писать…

Я осеклась, но было поздно.

— Писать? — Аня подалась вперёд. — Что писать?

— Ничего, — я закрыла лицо руками. — Глупости. Рассказы. Про… ну, про нас. Про то, как мы могли бы быть вместе. Про то, как он видит во мне не просто… а душу. Всё, как в книгах.

— Ох, Лена, — Катя вздохнула. — Ты опять строишь воздушные замки. А если он не такой? Если он просто… ну, знаешь… обычный мужик, который хочет одного?

— Он не обычный, — упрямо сказала я. — Он смотрел на меня по-настоящему. Он сказал, что у меня характер. Он держал меня за руку.

— Он помог тебе подняться по лестнице, — уточнила Аня. — Это вежливость, а не любовь. Лен, я не хочу тебя расстраивать, но давай смотреть правде в глаза. Ты — девочка из провинциального вуза, которая боится парней. Он — мужчина, чья жизнь — это… ну, ты поняла. Это разные миры.

— Миры пересекаются, — сказала я. — Если есть чувства, всё возможно.

Аня открыла рот, чтобы возразить, но почему-то лишь зевнула. В этот момент сверху раздался звук. Сначала глухой удар, будто кто-то уронил штангу. Потом второй. Потом — музыка. Не та, что обычно. Не басы и не ритмы. А что-то тяжёлое, агрессивное, с гитарным перебором, который вибрировал в стенах.

— Он обещал тише, — пробормотала я.

— Обещал? — Аня подняла бровь. — И ты поверила?

Музыка становилась громче. К ней добавились голоса. Мужские, женские. Крики, смех. Кто-то топал, будто танцевал чечётку на бетонном полу.

— Это вечеринка, — сказала Катя, прислушиваясь. — У него вечеринка.

— Да какого ж чёрта?! — Я резко встала с дивана. — Сейчас я поднимусь и попрошу сделать потише. Он поймёт. Он нормальный.

— Лена, не ходи, — Аня схватила меня за руку. — Ты не знаешь, кто там. Ты не знаешь, в каком он состоянии. Вдруг он пьяный?

— Он не пьяный, — отрезала я, хотя понятия не имела, пьяный он или трезвый. — Я просто скажу. Вежливо. Как соседка.

Я вышла в коридор, надела кеды (те самые, ретро) и поднялась на один этаж. Сердце колотилось где-то в горле. Я подошла к его двери. Из-за неё доносился такой грохот, что, казалось, стены дрожат в такт басам.

Я подняла руку, чтобы постучать, но дверь была приоткрыта. Не заперта. Я толкнула её, и она отворилась, открывая мне вид на квартиру, которая была зеркальным отражением нашей, но… другой.

У нас всегда тихо, чисто, пахнет борщом и книгами. У него же дым, громкая музыка, разбросанная одежда, пустые бутылки на столе. В центре комнаты, там, где у нас стоит обеденный стол, у него был диван, и на этом диване сидели люди. Девушки в коротких топах, с ярким макияжем, полулежали на парнях в модных толстовках. Кто-то курил прямо в комнате, и дым поднимался к потолку и закручивался в спирали.

И среди них был Марк.

Он стоял у окна, держа в руке бутылку пива. Футболка на нём была расстёгнута, татуировки поблёскивали в полумраке. Рядом с ним сидела девушка, высокая, с длинными волосами, в коротких шортах, которые, казалось, были нарисованы на её теле. Она что-то говорила ему на ухо, и он улыбался. Не той открытой улыбкой, что в лифте, а ленивой, расслабленной, полупьяной.

Я застыла в дверях. Все мои слова, все заготовленные вежливые фразы про «сделайте потише, пожалуйста» вылетели из головы. Я смотрела на него, на девушку рядом, на этот чужой, громкий, яркий мир, в котором мне не было места.

— О, — сказал кто-то из гостей, заметив меня. — А это кто?

Марк обернулся. Увидел меня. В его глазах сначала мелькнуло удивление, потом узнавание, а потом… усмешка. Не злая, не насмешливая, а та самая — снисходительная, расслабленная, как у взрослого, который смотрит на ребёнка, пришедшего с жалобой на несправедливость мира.

— Лена, — сказал он, и моё имя прозвучало уже не как красивое стихотворение, а как шутка. — Соседка снизу. Пришла на шум?

Я не могла говорить. Язык прилип к нёбу. Я стояла в дверях, в своих мешковатых джинсах, в огромном свитере, с очками, которые опять сползли на нос, и чувствовала себя так, будто пришла на чужой праздник в пижаме.

— Давай, заходи, — он сделал жест рукой, приглашая. — Расслабься. Выпей чего-нибудь. Ты слишком напряжена.

Девушка в коротких шортах посмотрела на меня с откровенным любопытством, как на экспонат в музее.

— Милая, — сказала она, оценивающе оглядывая мой свитер. — Ретро?

Кто-то засмеялся. Смех был незлым, но мне показалось, что он обжигает лицо, как кислота.

— Я… я просто хотела попросить… — начала я, но голос сорвался.

— Что попросить? — Марк отставил бутылку и сделал шаг ко мне. — Тишины? Лена, уже одиннадцать. Всё нормально. Ты слишком много думаешь. Просто расслабься. Останься. Посмотри, как отдыхают нормальные люди.

Он протянул мне руку. Ту самую, которая неделю назад помогла мне подняться по лестнице. Теперь она казалась мне рукой человека с другой планеты, где не было книг, тишины и любви, построенной на разговорах о душе.

— Нет, — сказала я. Голос прозвучал тонко, как струна, которая вот-вот лопнет. — Спасибо. Я… я пойду.

Я развернулась и побежала. Вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Влетела в свою квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

— Лена? — Аня и Катя стояли в коридоре, глядя на меня с тревогой. — Что случилось? Ты вся красная.

— Ничего, — выдохнула я. — Всё нормально.

— Ты плачешь? — спросила Катя.

Я поднесла руку к лицу. Щёки были мокрыми. Я не заметила, когда начались слёзы. Наверное, когда он сказал «расслабься». Или когда девушка назвала меня «милой». Или когда я увидела его улыбку, обращённую не ко мне.

— Он… там вечеринка, — сказала я. — Девушки. Много девушек. Он предложил мне остаться. Сказал, что я слишком напряжена.

Аня обняла меня. Катя встала рядом, положив голову мне на плечо.

— Я говорила, — тихо сказала Аня. — Разные миры.

— Нет, — я вытерла слёзы. — Не разные. Просто… я не вписалась. Я пришла в своём свитере, а там… там всё по-другому. Я не умею так. Я не умею расслабляться. Я умею только читать книги и ждать принца.

— И в чём проблема? — спросила Катя.

— В том, — я посмотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается злость, — что принц не ждёт. Принц вечеринку устраивает. Принц говорит «расслабься». Принц смотрит на меня как на забавного зверька, которого можно погладить и отпустить.

— Может, он просто не твой принц? — осторожно предположила Аня.

Я закрыла глаза. Перед глазами стояла его улыбка, но не та, тёплая, а та, полупьяная, снисходительная. И девушка в шортах, которая назвала мой свитер «ретро».

— Не мой, — сказала я. — Наверное.

Но даже когда я это говорила, я знала, что это неправда. Потому что сказка, в которую я поверила, не хотела отпускать. Она вцепилась в меня мёртвой хваткой, и я не знала, как вырваться.

Наверху музыка стихла. На несколько секунд воцарилась тишина. А потом я услышала шаги. Тяжёлые, мужские, спускающиеся по лестнице. Шаги остановились у моей двери.

Я замерла.

Три удара. Коротких, уверенных.

— Лена, — его голос из-за двери звучал глухо, но я разобрала каждое слово. — Ты обиделась? Не обижайся. Я не хотел тебя напугать. Просто… это моя жизнь. Если хочешь, приходи в другой раз. Без свитера. В тех кедах.

Аня и Катя смотрели на меня. Я смотрела на дверь.

— Скажи ему что-нибудь, — прошептала Катя.

Я открыла рот, но снова не смогла произнести ни слова. Внутри меня боролись две силы: одна хотела открыть дверь, броситься к нему и сказать, что я всё понимаю, что я не осуждаю, что я просто… просто хочу, чтобы он видел меня. Другая сила, старшая и более опытная, шептала: «Не открывай. Ты уже сделала больно. Не делай ещё больнее».

Я промолчала.

За дверью послышался вздох. Потом шаги стали удаляться, подниматься обратно.

— Лена, — Аня взяла меня за руку. — Ты как?

— Я как героиня романа, — сказала я, глядя на гипсового Пушкина, который, казалось, смотрел на меня с укоризной. — В которой автор решил написать не хэппи-энд, а честную книгу.

— И что ты будешь делать? — спросила Катя.

Я посмотрела на дверь, за которой минуту назад стоял мужчина, которого я успела полюбить так быстро и так глупо, как только можно полюбить в восемнадцать лет.

— Не знаю, — сказала я. — Наверное, пойду читать. Там, в книгах, всегда понятно, что делать. В жизни — нет.

Я подошла к шкафу, взяла первую попавшуюся книгу, открыла её на середине и уставилась в текст, не видя ни одной буквы.

Сверху снова заиграла музыка. Та же самая, тяжёлая, агрессивная. Басы пульсировали в потолке, отдаваясь в моём позвоночнике.

Он не сделал тише. Он даже не попробовал.

И в этом, наверное, была самая страшная правда: в его мире не было места для тишины. А в моём не было места для такого шума.

Но почему же тогда, сидя на диване в окружении подруг и книг, я чувствовала, что тишина эта не спасение, а медленная смерть? И что шум, от которого я сбежала, был единственным звуком, заставившим моё сердце биться по-настоящему?

Я закрыла книгу.

— Ань, — сказала я. — Ты говорила, у тебя есть все сезона «Секса в большом городе»?

— Есть, — она удивлённо подняла брови. — Но ты же говорила, что это «вульгарщина»?

— Я передумала, — ответила я, вытирая остатки слёз. — Наверное, пришло время учиться.

Мы включили сериал. Я смотрела на экран, где женщины в дорогих туфлях обсуждали мужчин, секс и отношения, и чувствовала, что перехожу в новый, неизведанный класс. Тот, в котором нет принцев. Тот, в котором есть только люди. Со своими правилами, своими шумами и своей тишиной.

Марк был шумом. А я была тишиной.

Но, как известно из физики, тишина — это просто отсутствие звука. А шум — это энергия. И если эти две субстанции встречаются, они не уничтожают друг друга. Они создают что-то третье. Что-то, чего не было раньше.

Вопрос был только в том, готов ли я, тихий филолог в огромных очках, к этой новой формуле.

Я сняла очки, протёрла их и снова надела. Мир стал чётче. Но это не помогло. Потому что проблема была не в зрении. Проблема была в страхе. А страх, как известно, не лечится очками.

Глава 5

Милота умерла. Я лично присутствовала при её агонии в субботу вечером, когда стояла у своей двери, слушала шаги Марка, уходящие наверх, и чувствовала, как внутри меня что-то перегорает. Не любовь, ибо любовь оказалась живучей, как сорняк. Перегорела вера в то, что доброта — это валюта, которую принимают в любом мире.

Я просидела с подругами до двух ночи. Мы смотрели «Секс в большом городе», и я делала вид, что мне интересно, хотя на самом деле прислушивалась к каждому звуку сверху. Музыка стихла около часа ночи. Потом были шаги, мужские и женские, смех, звук закрывающейся двери. Кто-то ушёл. Или несколько человек. Я не стала считать. Считать — значит признавать, что мне не всё равно.

— Лен, — Аня уже стояла в куртке, Катя ждала её в коридоре. — Ты уверена, что не хочешь, чтобы мы остались?

— Уверена, — я выдавила улыбку, которая, наверное, напоминала оскал мёртвой рыбы. — Завтра у вас дела. А у меня… у меня будет разговор с самой собой.

— Не натвори глупостей, — строго сказала Катя. — И не слушай его музыку. Затыкай уши ватой.

— Я филолог, — напомнила я. — Я предпочитаю вате книги. Они толще.

Мы обнялись, и они ушли. Я осталась одна в пустой квартире, где родительская спальня зияла тёмным проёмом, а кухня пахла остывшей пиццей. Я прошла на кухню, налила себе чай, села за стол и уставилась в одну точку на стене.

Ровно в этой точке, если верить строительным чертежам, проходит вентиляционная шахта, соединяющая нашу квартиру с квартирой Марка. Я знала это, потому что однажды, когда музыка была особенно громкой, папа стучал по стене в надежде, что сосед сверху услышит. Сосед не услышал. Или услышал, но не понял. Или понял, но не захотел понимать.

«Ты слишком напряжена», — сказал он. «Расслабься».

Я представила его лицо в тот момент. Не злое. Не насмешливое. Оно было… снисходительным. Как у взрослого, который объясняет ребёнку, что Санта-Клауса не существует. «Расслабься, девочка. Это просто жизнь. В ней нет твоих дурацких правил».

Я допила чай, поставила кружку в раковину и пошла в свою комнату. Гипсовый Пушкин смотрел на меня с верхней полки, и в его безжизненных глазах мне чудилось осуждение.

— Что ты на меня смотришь? — спросила я его шёпотом. — Ты вообще стрелялся из-за женщины. Ты не авторитет в вопросах душевного равновесия.

Пушкин молчал. Он всегда молчал, когда был нужен.

Я легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. Там, за бетоном, спал Марк. Один или с кем-то, я не знала и старалась не думать. Не думать у меня не получалось. Воображение, мой верный союзник в мире книг, превратилось в предателя. Оно рисовало картины: его руки, его улыбка, та девушка в коротких шортах, которая называла мой свитер «ретро».

— Хватит, — сказала я вслух. — Хватит быть милой. Милота не работает.

Я перевернулась на бок и закрыла глаза. В голове созревала мысль, которая ещё вчера показалась бы мне чудовищной. Мысль о том, что если доброта не помогает, нужно пробовать другие методы. Те, которые прописаны в законах, причём буквально.

Утром в воскресенье я проснулась с железобетонным решением. Я напишу заявление участковому.

Родители должны были вернуться с дачи только вечером, так что у меня был целый день, чтобы совершить этот акт гражданской сознательности. Я села за стол, открыла ноутбук и нашла в интернете образец заявления на соседей, нарушающих тишину.

Писать заявление оказалось сложнее, чем я думала. Я, филолог, человек, который на спор может написать сочинение о роли подтекста в романах Достоевского на десять страниц, застряла на фразе «Я, Лена Сергеевна…»

Потому что дальше нужно было писать правду. А правда заключалась в том, что меня бесила не столько музыка, сколько его существование. Его способность быть таким… ярким. Таким громким. Таким живым. И при этом не замечать, что под ним живёт девушка, которая готова была отдать всё, чтобы он просто посмотрел на неё так, как смотрел в лифте. Тем взглядом, который видел.

Но в заявлении участковому такие формулировки не принимают.

Я написала сухо, по факту: «Марк, проживающий по адресу… систематически нарушает тишину в ночное время, включает музыку на высокой громкости, проводит шумные мероприятия, что мешает отдыху моей семьи и создаёт дискомфортные условия для проживания».

Я перечитала текст три раза. Он был идеальным. Казённым, сухим, безэмоциональным. В нём не было ни слова про его татуировки, про его улыбку, про то, как я засыпала под звук его шагов, представляя, что он идёт ко мне. Только факты. Только буква закона.

Я распечатала заявление, положила его в чистый файл и отправилась к участковому.

Участковый пункт находился в соседнем доме, в полуподвальном помещении с решётками на окнах. Пахло там хлоркой, старой бумагой и безнадёгой. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с лицом человека, который видел в этом подъезде всё: от пьяных драк до семейных скандалов с вызовом ОМОНа.

— Здравствуйте, — сказала я, протягивая заявление. — Я хочу пожаловаться на соседа сверху. Он шумит по ночам. Устраивает вечеринки. Музыка очень громкая.

Участковый взял заявление, надел очки (у него тоже были очки, только не такие огромные, как у меня, а маленькие, круглые, которые делали его похожим на учителя физики) и прочитал текст. Потом снял очки, посмотрел на меня поверх них и спросил:

— Девушка, а вы пробовали разговаривать?

— Пробовала, — сказала я. — Он сказал, что я слишком напряжена, и предложил расслабиться.

Участковый хмыкнул. В этом хмыке было что-то такое, от чего мне захотелось провалиться сквозь пол в кабинет этажом ниже.

— Ну, — он взял ручку и что-то пометил в заявлении. — Проверим. Как фамилия?

— Я не знаю фамилию, — призналась я. — Знаю только имя. Марк.

— Марк, — участковый записал. — Иностранец?

— Нет, вроде русский. Просто имя такое.

— Ну, Марк так Марк, — он сложил заявление в папку. — На днях схожу, проведу беседу.

— Спасибо, — сказала я и вышла.

На улице было солнечно. Сентябрь выдавал последние тёплые дни, и воздух пах яблоками и уходящим летом. Я шла домой и чувствовала себя… гадко. Не потому, что я пожаловалась. А потому, что я была уверена: ничего не изменится. Участковый придёт, скажет «не шумите», Марк сделает вид, что всё понял, и через день всё вернётся на круги своя. Так работала система. Так работала жизнь.

Но я ошиблась. Система сработала быстрее, чем я ожидала.

Глава 6

Участковый пришёл во вторник вечером. Я узнала об этом, потому что сидела на кухне и делала домашнее задание по старославянскому языку, когда сверху раздались шаги. Не обычные, тяжёлые шаги Марка, а чужие, осторожные, с характерным цоканьем форменной обуви по кафелю в прихожей.

Я замерла. Родители были дома: папа смотрел телевизор в зале, мама готовила ужин. Я сделала вид, что погружена в учебник, но на самом деле я вслушивалась в каждый звук сверху, как радистка, ждущая сигнала.

Шаги стихли. Потом я услышала голоса. Голос участкового, такой официальный, немного усталый. И голос Марка.

Марк говорил спокойно, ровно, с лёгкой ноткой удивления. Я не разбирала слов, но чувствовала интонацию: он не спорил, не оправдывался, он просто… объяснял. Как взрослый объясняет учителю, что домашнее задание съела собака, и учитель верит, потому что не хочет вникать.

Разговор длился минут десять. Потом шаги участкового снова прошлёпали к выходу, дверь закрылась, и наступила тишина.

Я выдохнула. Не знаю, чего я ожидала, может быть, чувства выполненного долга, может быть, удовлетворения от того, что закон восторжествовал. Вместо этого я чувствовала пустоту. И ещё какое-то странное, подленькое ощущение, что я сделала что-то нехорошее. Что я нарушила негласное правило взрослого мира: разбирайся сам, не зови дядей с погонами.