Теория одиночного мореплавателя
- -
- 100%
- +
…человек, любящий окружение себя
[…un homme qui aime à se circonscrire].
– Жан-Жак Руссо[1][2]
Gilles Grelet
Theory of the Solitary Sailor
Falmouth Urbanomic
Книга выпущена в рамках совместной издательской программы Ad Marginem и HylePress
Перевод
Артём Морозов
Научный редактор
Данила Волков
Оформление
Елизавета Лотникова
© Originally published in English as Theory of the Solitary
Sailor © Urbanomic Media Ltd., 2022
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025
© HylePress, 2025
Предуведомление
Это книга, в которой море приходит в теорию. Это книга о теории, которая не берет море в качестве своего объекта, но изобретает себя в качестве субъекта непосредственно на море, из-за мира и по его случаю.
Перед вами не скрупулезное исследование случая одиночного плавания; не эссе, тематизирующее хождение под парусом, словно поход в горы или езду на велосипеде, в качестве некоего введения в философию или в своего рода духовную практику; не руководство, где я, надев шляпу инструктора по парусному спорту, делюсь знаниями о море и лодках; это также не отчет о моих плаваниях.
Что еще я должен сказать? Меня мало что связывает с пилотом моторного спорта, коим является современный яхтсмен, или с искателем приключений, пересекающим моря и океаны в поисках достижений, достойных рекорда, или даже с путешественником, который рассматривает парусный спорт как исследование дальних стран.
Пилот, авантюрист, путешественник – вот три вида одиночного плавания. Я не отношусь ни к одному из них.
Конечно же, я хожу под парусом. Почти столько, сколько себя помню: мне не было и года, когда родители начали брать меня с собой на воду. Затем мой разнообразный морской опыт копился, и порой я проводил в море более шести месяцев в году, пока наконец, около 10 лет назад, не обосновался на воде, исполнив свое пожизненное намерение жить на борту без каких-либо перерывов и перспектив возвращения на сушу. И чаще всего я плаваю один – по склонности и по правилу метода. Но очень далеко не заплываю – скажем, дальше Ирландии и Азорских островов. Также я всегда стараюсь ходить в благоприятную погоду. Если я добавлю, что моя лодка – крепкий мореходный парусник длиной 11 метров и весом 10 тонн[3] – при любых обстоятельствах может управляться в одиночку, вы тотчас поймете, что в моих морских заслугах нет решительно ничего выдающегося, ничего достойного спектакля. Так зачем же мне нужна этикетка, которая, похоже, была предназначена для морских зрелищ?
Я понимаю «одиночного мореплавателя» в радикальном (человеческом, не иначе как человеческом), а не в спектакулярном (или же мирском, слишком мирском) смысле. Другими словами, я стремлюсь вырвать это означающее из ритуалов и ярлыков, в которые облекает себя мир, – включая сюда и те, где море становится манящим уходом от мира, – и сделать его именем: именем самого человека, человека, освобожденного от мира, возвращенного к себе самому. Именем, в котором имеются отзвуки [Биографии] обыденного человека Франсуа Ларюэля и, более того, [Прогулок] одинокого мечтателя Жан-Жака Руссо, если мы здесь ограничимся лишь двумя великими траекториями мысли, которые в какой-то мере близки к пути, который я прокладываю:
(I) пути строгого знания дел человеческих (иными словами, гнозиса, а не человеческой науки);
(II) пути экзистенциального восстания против мира-мысли, который есть философия (то есть пути реальной жизни, а не реализации).
Таков скудный путь – унилатерально-дуальный или дивидуальный/дивинизированный [divi(ni)sée][4] – антифилософии как строгого гнозиса.
Мореплаватель-одиночка, которым я являюсь, не вписываясь ни в один из модусов – скоростные регаты, авантюрные подвиги и дальнее плавание, – добавляет к ним еще один, превращающий сей триплет в четверицу. Итак, наряду со спортсменом, искателем приключений и исследователем у нас есть антифилософ.
Как и полагается в таких случаях, четвертое – ключ к организации всего четвероякого устройства, которое оно устанавливает прямиком в реальном, прямиком в человеке, вместо того чтобы позволить тому отчалить в мир: антифилософ, добавляясь к триплету одиночного мореплавателя, выводит его из мирского режима, чей спектакль, каким бы изнуряющим он ни был, не исчерпывает собою всё. Антифилософ определяет мирской режим более радикальным образом для того, чтобы посягать на мирскую жизнь, в самом ее корне взятую в качестве Самодостаточной С(п)екулярности, или СС, в чьи махинации входит смешение реального и реальности, человеческого и мирского, а затем еще и основание подчинения человека реализаторским целям мира, его покорность непрестанным предписаниям, всенепременно практическим, реализовывать и реализовываться. Короче говоря, антифилософ усложняет одиночного мореплавателя, дабы вернуть его к человеческой простоте и иметь возможность противопоставить империи целокупной реализации реальное восстание целостной жизни.
Итак, теория одиночного мореплавателя – это опыт антифилософии.
Не «эссе по антифилософии», поскольку антифилософия как жанр до сих пор практически не существовала[5], а попытка придать антифилософии всецело позитивное измерение. Дать ей меньше, чем систему, но больше, чем взрывы и раскаты: минималистичное, но завершенное устройство, канон (теорию метода) и органон (метод теории), способное вести и выигрывать свою войну за независимость от философии, быть «суверенной ересью» (а не одной из гетеродоксий, которыми философская ортодоксия питается так охотно, что в прошлом веке сумела принять облик того, что сама же переваривает: гетеродоксия стала ее преобладающим способом существования, ее основным способом быть ортодоксальной, способом, который настолько же коварен, насколько и эффективен). Делая его менее уловимым для мира и вскоре вырывая из мировой хватки своей комплексией, теория одиночного мореплавателя не усложняет мореплавателя-одиночку (так как еретическая комплексность – это буквально антипод усложнений гетероортодоксии, или ортодоксии, продолженной средствами гетеродоксии, в первую очередь – критической мысли) – она радикализирует его, возводя на его основании радикальную мысль.
Радикальную: мысль, что зрит вещи в их корне – в Двоице самих вещей, в их грубом антагонизме. И придерживается этого, отрекаясь как от возврата, так и от преодоления, от заботы как об истоке, так и о прогрессе, как от Одного (слияния), так и от Трех (транзакции). Комплексность, которая пускается здесь в дело, – это согласованность Двух, что противостоит ложной простоте (иллюзорной рас-согласованности) Единого и сложностям (несогласностям) Многого.
Двоица прежде всего реального и реальности: человека и мира, моря и суши. И – в конечном счете – реального исключительно как реального и реального реальности, человека и субъекта, человеческого одиночества и одиночного мореплавателя. В равной степени Двоица субъекта и мысли. Мореплавателя и мореплавания. Двоица мысли (антифилософской) и мысли-мира (философской). Двоица равным образом самой антифилософии, чей антидиалектический метод, наполняя содержанием теорию как короткое замыкание практики, изобретает в качестве этики еретика, наступающего на гегемонию реализации.
И как лучше выделить эту Двоицу антифилософии [где метод вмешивается дважды – как отделенное от теории и как то, что придает содержание их разладу, дабы прийти к ней[6] [7]], чем не написать, сгущая без потерь, слово «ерэтика» [héréthique]? О данной книге можно сказать – это установление ерэтики на самом море. Попытка морской ерэтики.
* * *Но не только морской. Море – сущностное, изначальное – не единственная стихия в этой ерэтике. Есть и еще одна, достаточно решающая, чтобы потребовать если не проблематизации (она не входит в цели книги), то хотя бы тематизации, стихия, важность которой я не осознавал, то есть чье существование как самостийного элемента я сначала принял постепенно, неощутимо, за десятилетие написания последующей горстки страниц[8], которые, в свою очередь, всё больше учреждали свой привилегированный рабочий стол и gueuloir[9].
Эта стихия – это интернет, подобный морю, открытому для навигации[10] и плавания. А эта книга – попытка ерэтики навигации.
Посвящение
Слишком мореходная для тех, кому известна только суша, слишком теоретическая для тех, кто живет только морем и восторгается жизнью, эта книга навряд ли окажется по нраву большому свету.
Не придется она по вкусу и тем, кто, цепляясь за свою индивидуальность высказывающего суждения потребителя как за сокровище, считают делом чести читать только как зрители, для развлечения или получения информации, для подпитки мечтаний или рефлексии, но прежде всего – читать без риска быть субъективно призванными к чему бы то ни было; кто поэтому в моменты чтения читает лишь на отдалении, на достаточно большом расстоянии, чтобы не касаться читаемого ими, не быть затронутым им и чтобы иметь возможность заранее отказаться от принятия каких-либо последствий.
Книга, вне всякого сомнения, будет еще меньше пользоваться популярностью среди членов партии спиритуализма – сторожевых псов[11] установленного порядка дня сегодняшнего, как и вчерашнего, которые всё предписывают нам действовать как людям мысли, ну а мыслить – как людям действия, чтобы мы не были ни теми, ни другими, ни тем более теми и другими сразу. Псы эти наиболее мирские из всех, поскольку они сочетают свое отвращение к радикализму, составляющее основу их мирскости, с записью в реестры высшего света. Стратегически они будут самыми яростными в своем отношении, то есть тактически наиболее безразличными, если только маловероятное стечение обстоятельств не заставит их проявить снисходительность.
Короче говоря, книга не понравится ни тем, кто заякорен реальностью, проникнут прагматизмом и принимает за теорию лишь те ее части, что спекулятивно возвращают к тому, что они сами делают и что́ делает их самих; ни их двойникам, составляющим с ними полный набор, для кого практика заслуживает внимания лишь после того, как пройдет просеивание через теорию, которая ценна тем более, чем меньше имеет последствий. Обе группы объединяет отвращение к субъективации.
Но это не значит, что будто бы книга не предназначена ни для кого вообще.
В конце концов, вы всегда пишете для одного или нескольких; всякое письмо адресовано.
На это можно возразить: дескать, если не считать обязательных знаков внимания и социальных или профессиональных подмигиваний, стоящих во главе многих произведений, абсолютное большинство произведений лишено всякой адресации. И разумеется, идиот пишет для себя, мерзавец для большинства, имбецил для всех в целом и ни для кого в частности, а кретин для потомков[12]. Но в целом никто из них не пишет: они жуют жвачку, льстят, общаются или фантазируют. А коли они пишут, коли мы признаём, что творимое ими – письмо, в таком случае я не пишу. Гипотеза не то чтобы абсурдная, если уж на то пошло, учитывая то, с какой легкостью они пишут: по привычке, по необходимости, по долгу или принуждению, – тогда как для меня сложить слова одно за другим, чтобы образовать малейшее предложение, зачастую задача непосильная. Если слова облегчают им жизнь, если они пишут, как дышат, то я не пишу или же пишу с трудом, пишу так, как задыхаются.
Мореходная и теоретическая, книга эта, во всяком случае, была создана для конкретных людей, которым и посвящается. Ясно, а может быть даже и отчетливо, что они уже признали себя.
Канон окружения
Глубочайшая тайна человечности
(Антиполитика)
Место, предшествующее формуле.
– Ив Эллеуэ[13]Пункт 0
[0.0] В Крабе-барабанщике – великой книге Пьера Шёндёрффера о чести и море – авизо национального французского флота натыкается на крохотный парусник, которому, израненному страшной бурей, удается выбраться из непогоды, ложась в дрейфе под парусом. «А, мореплаватель-одиночка, – замечает инспектор по рыболовству, а затем добавляет: – Скоро из настоящих моряков только они и останутся…» Его начальник реагирует жестко и пренебрежительно: «Моряки, настоящие моряки, – это те, кто в море зарабатывает на жизнь, на хлеб насущный»[14].
[0.1] В море идут либо чтобы покинуть мир, очиститься от него, либо чтобы присоединить море к миру, довести мирозатворение моря до возможного предела.
Таково радикальное разграничение – отделение [départ][15] – моряков на два типа: согласно описанию человека моря, инспектора по рыболовству, и описанию его начальника, который прежде всего является человеком военным.
Разрывая понятие моряка надвое, разграничение высвобождает точку, исходя из которой оказывается возможным порывать с миром, раздирая саму его ткань, «от начала до конца, – пишет Лардро, – на всём протяжении, где глаз святого различит пунктир»[16]; оно учреждает одиночного мореплавателя как гностика, нулевую точку антифилософии.
[0.2] Отделенность одиночного моряка от мира, происходящая из одного его существования (онтологическое одиночество удваивается существованием в качестве одного и приспосабливается к нему), столь же проста и непосредственна, сколь комплексно и трудно то, что следует из его отделения, – если только, будучи возвращенными к своей иллюзорной простоте, эти следствия не обусловят ретроактивно разрыв, откуда они и происходят, совершая посредством махинации обратный захват самого разрыва миром.
Никакой спекулярности между простотой разрыва с миром и следствиями, что вытекают из отделения; иначе восторжествуют секулярность и мир, поглощающий то, что с ним порывает. Мир поглощает его: не просто изничтожает, но переваривает – стремится за его счет увековечить себя, подобно тому как это делает вопрос со своим ответом[17].
[0.3] Теория одиночного мореплавателя: для нее мореплаватель является одновременно объектом и субъектом, и в этом смысле теория не столь уж теоретична (нейтральна, безразлична, эпистемологична), сколь теористична[18] (вооружена, витальна, гностична), она есть то, что позволяет придерживаться нулевой точки, придавая той значение и роль аксиомы для упорядочивания множества теорем, чья комплексность есть поворот – метод в буквальном смысле этого [древнегреческого] слова – от простоты.
[0.4] Теоризм одиночного мореплавателя: если он и выносит что-то из моря, то только ничтожность [vide] светскостей, их аннигилированность [vidange] и ангелированную жизнь [vie d’ange][19], которая один за другим развязывает узлы, что цепляют и удерживают людей за мир, и которую одиночный мореплаватель изобретает для себя пункт за пунктом.
Пункт 1
[1.1] Радикальное есть то, что отвергает мир или общество людей; мирское, или светское, есть то, что отвергает человека или человеческое одиночество.
Радикализация, вырывание людей из мира, есть гуманизация; мирозатворение, приспособление людей к миру, есть реализация.
[1.2] Люди держатся за реальное, которое они выпускают из рук, приходя в мир; мир держится за реальность, выброшенную из реального и лишенную на него прав.
Реальное есть не столько человек, сколько меланхолия, обрекающая людей на радикальность; реальность же есть не столько мир, сколько спекулярная самодостаточность, чьи махинации обеспечивают его секулярность.
Меланхолия для людей и самодостаточная с(п)екулярность для мира суть то же, что божественность для Бога.
[1.3] Мирозатворению внутренне свойственно вампиризировать человека, проституировать человеческое одиночество, превращать людей в мирские ресурсы; радикализации же по ее существу свойственно наступать на мир, растворять его самодостаточность, возвращать людям их не-мирскую кладку [assiette], их независимость.
[1.4] Между чистыми фигурами светскости и радикализма вписывается ряд смесей, отличных по пропорциям, чьи две главные фигуры – мирская радикализация, вырывание людей из мира путем приспособления к ничто мира, к миру, сведенному не столько к небытию своей истины, сколько к истине своего небытия, и радикальное мирозатворение, приспособление людей к миру путем вырывания из этого мира во имя некоего другого мира (состоящего в преемстве и непрерывности с этим миром) или даже во имя мира иного или «совершенно иного» (состоящего в разрыве с этим миром).
[1.5] В плоскости идеологии мирозатворение приводит к консерватизму, радикальное мирозатворение ведет к прогрессивизму (к относительному или абсолютному в зависимости от того, ориентируется он на различие от сего мира в степени или на различие по природе), мирская радикализация – к нигилизму, а радикализация – к ангелизму. Эта четверица детерминирует четверицу, в которую входят философия, гипофилософия, контрфилософия, антифилософия[20].
[1.6] Антифилософия опирается на реальное, дабы приподнять и возмутить реальность, дать ей крылья: это ангелизм. Дающий ей рычаг или точку опоры для того, чтоб оторвать от мира – спасти от мира – клочья реальности и пункт за пунктом подвесить с(п)екулярное предприятие; ее ангелизм есть материализм.
[1.7] «Одиночка, – пишет Сен-Поль-Ру, – это существо, которое, всё еще будучи человеком, всё еще не есть Бог. Всё еще не Бог: это лишь вопрос времени, дело одного только сдерживания»[21]. Бог или, скорее, ангел в становлении: не человек от мира сего, а ничто человеческое человека, радикализированное; человек, чье ожидание в одиночестве есть наступление на мир.
Пункт 2
[2.1] Первое, что нужно сделать, – это нарушить молчание. Не потому, что речь предпочтительнее[22], а потому, что только у нее имеется шанс, при условии соблюдения ряда жестких условий, сохранить существенное, а именно молчание. И одиночество. Они выражаются друг через друга так же, как это делают речь и мир.
[2.2] Молчание и одиночество для болтунов, чьи махинации и создают мир на потребу их интриганству, недопустимы, поскольку они «придают обыденным вещам красоту, выходящую за пределы выносимого»[23]. Молчание и одиночество – из-за них и из-за поиска их регулярности я на сороковом году жизни вернулся на лодку и в окрестности Бретани[24], вернулся к их двойной конечности, открытой для реальной бесконечности, покинув Париж и оставив за собой воображаемую бесконечность мирских возможностей.
[2.3] Покинув Париж, этот интенсивный очаг светскости[25], я удалился от мира. (Повернуться к миру спиной в самом расцвете лет – жест, казалось бы, внушающий уважение. Но в данном случае он не значит великого отказа, нет и речи о жертвовании карьерой, к примеру; мир, надо сказать, никогда не оказывал мне особо теплого приема[26]; не будучи жертвой чего бы то ни было, я всегда ощущал в нем себя неуютно, эксцессом, не на своем месте.)
[2.4] Удалившись в крайнюю точку себя, расположившись в отдалении от мира, разобравшись с привязанностями и аффективными недоразумениями, вялое продлевание которых граничит с малодушием, владея только лодкой и кипами книг, собранных на берегу[27], далеко, а затем рядом, в Бретани, я получил то, чего хотел: дни и дни, дни несчетные, но складывающиеся в годы, дни наедине с морем.
[2.5] Как вокруг меня, так и внутри смолк гул мира; от светскости нашлось противоядие.
Будучи наедине с морем, всецело сведенный к строгой конечности своего судна, сопровождаемой конечностью Бретани, где свет дрожит и заставляет дрожать, где дышится лучше, чем где бы то ни было, этой земли, которая вдохновляет на то, чтобы выдохнуть в море, лицом к заходящему солнцу и сильным западным ветрам, конечностью этого крайне-западного края, где проявляет себя величие Запада, единственного, но колоссального, хранящего в себе бесконечность своей меланхолии, я начал жить, щадя слова, вровень с вещами.
[2.6] Из «занятого в деятельности плавания под парусом с жилой опорой», говоря надменным языком Французской федерации парусного спорта[28], из опытного мореплавателя-энтузиаста, но ходящего в море лишь по каникулам, хватающегося за любую возможность обогащения морского curriculum vitae и накопления лет стажа (чтоб потом ими хвастаться, конечно), я превратился в просто-напросто моряка, в моряка субъективированного.
[2.7] «Я создал вокруг себя вакуум, – говорит капитан супертанкера Марко Сильвестри (в исполнении Венсана Линдона) в фильме Клер Дени Славные ублюдки. – Для этого и существует флот»[29].
Я превратился в моряка, который, будучи наедине с морем, делает из мира вакуум. Очищает от мира атмосферу вокруг себя и внутри себя.
[2.8] Среди пользователей моря, как мы отныне, кажется, должны их называть, мало моряков в радикальном смысле слова. Профессионалы ли, любители ли они, большинство из них выходят на воду для извлечения некой пользы или выгоды, будь то торговля, эксплуатация ресурсов, завоевание спортивных наград или даже испытание себя перед лучшим возвращением в мир. Всё это светские люди моря.
Водораздел-магистраль проходит между теми, кто пользуется морем, и теми, кто пользуется мореходством.
Светские люди моря соотносят море с тем миром, к которому относятся они сами, а моряки – с радикалом человечества, чьим зеркалом служит море.
[2.9] Постоянно находясь на воде, не покидая лодку более чем на несколько часов (в конечном счете за первые пять лет набралось всего пять ночей), почти не пересекаясь с толпами людей, я устроился в четырех уголках каюты на открытом море так, как устраиваются в аристократических родословных. С тех пор плавал я уже не потому, что хождение под парусом что-то добавляло к моей жизни, а потому, что это и была моя жизнь: если и не лучшая, то как минимум неплохая.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Руссо Ж.-Ж. Прогулки одинокого мечтателя [1782]/ пер. Д.А. Горбова // Руссо Ж.-Ж. Избр. соч. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1961. Т. III. С. 611. [В рус. пер.: «Между тем он [остров Ламотта] очень приятен и удачно расположен для счастья человека, любящего уединение». – Прим. пер.]
2
Авторские примечания, обозначенные цифрами, см. в конце книги.
3
Моя лодка – Globe-flotteur 33, спроектированная Мишелем Жубером и Бернаром Нивельтом и построенная верфью Промета в Тараре из толстого оцинкованного алюминия (Strongall®) в несущей обшивке. Спущенная на воду в 1983 году, она стала третьей в серии, начатой проектом Voyage певца, писателя, инженера и моряка Антуана. После нескольких лет плавания на борту Om (Damien II, который был слишком велик для его вкуса, в основном по причинам технического обслуживания), Антуан захотел лодку поменьше (которая в итоге оказалась слишком мала, поскольку подходящим размером он счел размер своей третьей лодки, катамарана Banana Split, которому был верен в течение тридцати лет). Я шестой владелец. Кстати, ее предыдущий владелец пошел по пути, противоположному пути Антуана, от Globe-flotteur 33 к Damien II.
Это хорошая лодка. Хороший компаньон. Не «красивая» лодка, а простая, трезвая лодка с лицом и характером. Без сомнения, если бы у меня были средства, я бы построил себе немного другую лодку, более уникальную, оптимизированную для моего личного использования; но все великолепные характеристики, которые определяют ее, были бы сохранены.
Много сведений о Globe-flotteur 33 можно найти в двух книгах Антуана – в повествовании Путешествие к Америкам (Antoine. Voyage aux Amériques. P.: Arthaud, 1986 и руководстве Установка парусов (Idem. Mettre les voiles [1983]. P.: Arthaud, 2010, а также в книге Жан-Мишеля Сотера Море людей (Sautter J. -M. Mer des hommes. Louviers: L’Ancre de Marine, 2007 – рассказе о кругосветном плавании через Панамский канал и мыс Доброй Надежды 2000–2004 с дружной семейной командой, написанном человеком, на тот момент бывшим (третьим) владельцем моей лодки.