ЧЁРНАЯ ПАУЗА

Музыка из пустой комнаты

11 сентября 1927 года. Ялта. 00:07

В семь минут первого Нина Левина нашла в библиотеке мёртвого профессора Келлера. За минуту до этого она ещё спорила с Домной Павловной, можно ли его беспокоить.

— Откройте дверь, — сказала Нина.

— Вениамин Сергеевич запретил беспокоить до утра, — возразила Домна Павловна.

— Он обещал выйти десять минут назад.

— Вениамин Сергеевич иной раз к обеду обещает, а является к ужину. Учёный человек.

— Я слышала стук. Из библиотеки.

Она действительно слышала глухой стук — ещё до того, как гости стали расходиться. Тогда решила, что в коридоре уронили футляр. Теперь этот звук казался важным; Нина не доверяла такой перемене памяти и повторять о нём не стала.

— Вы уверены? — спросила Домна.

— Нет. Поэтому и прошу открыть.

Они стояли перед библиотекой. Под потолком горела электрическая лампа. Другая, над лестницей, мигала: старый провод возле наружной стены опять разболтался. В большом доме после полуночи электричество было преимуществом перед свечами и постоянным предметом подозрения Домны Павловны. У свечи, по её словам, хотя бы видно, когда она собирается погаснуть.

Нина взялась за ручку. Дверь подалась на вершок и застряла.

— Опять перекосило, — пробормотала Домна. — После июньской тряски все косяки будто напились.

— Помогите.

Они нажали вдвоём. Дверь скребнула о пол и подалась. Нина почувствовала, как от усилия заболело плечо.

Профессор Келлер сидел в кресле у письменного стола.

Она заставила себя посмотреть ещё раз. Профессор сидел боком, опустив подбородок к воротнику. Правой рукой он касался края стола, будто искал очки. На белой сорочке, ниже ключицы, расползлось тёмное пятно. Один башмак стоял на ковре, другой повернулся носком внутрь. Нина смотрела на башмаки, чтобы не смотреть на кровь: Вениамин Сергеевич был человеком, который и во сне, вероятно, располагал бы обувь параллельно.

— Вениамин Сергеевич! — окликнула Домна.

Ответа не было.

Нина подошла, наклонилась, не коснувшись тела. Лицо профессора потеряло привычную сосредоточенность. Нина не умела определять, жив ли он, и не собиралась угадывать.

— За врачом, — сказала она.

— Да он же…

— За врачом, Домна Павловна.

Домна сделала шаг к креслу, протянула руки: поправить воротник, поднять голову, исполнить привычную человеческую обязанность там, где никто не объяснил, что делать.

— Не трогайте пока, — попросила Нина. — Пусть сначала увидит врач.

— Как же оставить его так?

— Я останусь.

Домна посмотрела на неё с такой благодарностью и неприязнью, какие бывают у людей, вынужденных довериться чужой молодости. Затем крикнула в коридор, чтобы позвали доктора Тихонова из соседнего дома, и побежала сама, не дожидаясь ответа.

Нина оказалась в библиотеке одна.

Из открытой фрамуги доносился ровный шум моря. Со стороны столовой доносились голоса. Гости ещё не знали; они обсуждали стихотворение, прочитанное до полуночи, и какой-то особенно удачный выпад Михаила Долина против новой литературы. Раздался смех. Было невыносимо, что люди способны смеяться в десяти шагах от этого кресла; ещё невыносимее было понимать, что пять минут назад она смеялась вместе с ними.

Она заставила себя смотреть по сторонам.

На столе — стакан воды, едва тронутый, две карандашные стружки, раскрытая музыкальная партитура. У чернильницы белел прямоугольник среди пыли: здесь лежал какой-то плоский предмет, теперь исчезнувший. Нина помнила, как Келлер однажды выравнивал перед ней газетные вырезки, пока она играла: из-за этого пропустил вступление. Теперь всё было сдвинуто, как после неожиданного движения рукой. На ковре возле кресла лежал узкий нож для разрезания бумаги. Нина не знала, был ли он здесь прежде, и не стала к нему подходить. Сейчас один лист свисал со стола, а скреплённая тетрадь раскрылась не на той странице.

Нина знала эту партитуру. За ужином профессор попросил её завтра сыграть несколько тактов. Она отказалась от слова «завтра» только из упрямства: после полуночи завтра уже наступило. Келлер улыбнулся и сказал, что музыканты всегда слишком требовательны ко времени, а историки слишком щедры к нему.

Теперь эта шутка казалась дурной.

Два нотных стана шли один под другим. Над верхним аккуратно значилось «первый голос». Над нижним стояло другое название, перечёркнутое так густо, что бумага выгнулась. Чёрная полоса перечёркивала бумагу так старательно, что в ней уже невозможно было разобрать ни одной буквы.

Нина наклонилась ближе.

Нижняя партия на следующей строке продолжалась. Следовательно, вычеркнули не музыку; вычеркнули имя того, кто должен был её исполнять. Или написал. Это была всего лишь догадка — и Нина разозлилась на себя за желание немедленно превратить догадку в знание.

Под краем стола блеснуло что-то жёлтое. Она присела, не касаясь ковра рукой. На тёмном ворсе лежала жёлтая металлическая пластинка с обломанным краем. Откуда она здесь взялась, Нина не знала. Она запомнила место, не прикоснувшись к находке, и поднялась.

На пороге появился Александр Ратманов.

— Почему открыто? — спросил он.

Вместо приветствия у него вышел вопрос; сам он, кажется, это заметил. Высокий, в тёмном жилете, без пиджака, художник ещё сохранял небрежную нарядность человека, привыкшего быть замеченным даже в чужом доме. Седая прядь свисала к виску. В одной руке он держал незажжённую папиросу.

— Профессору стало плохо. За врачом послали.

Ратманов взглянул мимо неё.

Папироса сломалась у него в пальцах.

— Вениамин Сергеевич… — начал он, но не договорил. — Господи.

Нина вдруг поняла, что не любит смотреть, как человек горюет при свидетелях. Даже если сама была единственным свидетелем.

— Он жив? — спросил Ратманов.

— Не знаю.

Он сделал движение к столу.

— Осторожнее, — сказала Нина. — Мы ничего не трогали.

— Я и не собирался. — Ратманов остановился. — Простите. Здесь… Это же невозможно. Он только что говорил со мной.

— Когда?

— До чтения.

— Которого чтения?

— Моего, разумеется. — Он моргнул, будто удивился собственной раздражительности. — Сегодня все обсуждали его. Вернее, уже вчера. Вы слышали.

— Слышала голос.

— Значит, вы помните моё выступление, — сказал он. Попытка улыбнуться закончилась гримасой.

Нина не ответила. Её раздражала красивость этой фразы. Возможно, в другой вечер она нашла бы её остроумной.

В коридоре застучали шаги. В комнату вошла Рахиль Бахарах — без украшений, в простом светлом платье, которое к ночи помялось на локтях. Она остановилась у порога, увидела кресло и ухватилась за косяк. Ни крика, ни обморока не было. Нина подумала, что ей самой хотелось бы так уметь держаться, а потом заметила, как побелели у Рахили губы.

— Домна сказала… — Рахиль не договорила.

— Доктора вызвали, — ответила Нина.

Рахиль перевела взгляд на стол.

— Там были мои бумаги.

— Не подходите, — попросила Нина.

— Я не собираюсь их брать. — Рахиль выпрямилась. — Я только хотела узнать, всё ли на месте.

В этом доме слово «моё» звучало странно. Вилла «Кипарисная» прежде принадлежала отцу Рахили, Соломону Исааковичу Бахараху, торговавшему табаком и ценившему музыку выше многих живых родственников. Потом дом у семьи отобрали, а музыку оставили — вероятно, не сумев определить, к какому ведомству её причислить. Рахиль сохранила маленькую комнату, часть книг и возможность присматривать за семейными бумагами. Слово «моё» она произносила тихо и упрямо.

Ратманов потёр ладонью лицо.

— Рахиль Соломоновна, сейчас не время.

— Для чего?

— Для архива.

Она посмотрела на него.

— Не вам решать, для чего сейчас время.

У лестницы кто-то громко окликнул врача. Домна возвращалась, и весь дом внезапно ожил. Стук дверей, торопливые вопросы, шаги, скрип половиц. Первым из столовой вышел Долин. Он остановился перед библиотекой с недопитым бокалом, увидел Нину и спросил неуместно деловым голосом:

— Прошу прощения, у нас отменяется продолжение?

— Отменяется вечер, — сказала она.

Ему хватило одного взгляда через её плечо, чтобы бокал замер у губ. Долин поставил его на подоконник так осторожно, словно теперь боялся любого звука.

Прибежавший врач попросил всех выйти. Нина назвала ему всё, что видела, и отдельно — жёлтый обломок под столом. Доктор взглянул туда и кивнул без обещания, что запомнит. Она вышла в коридор, где Вера Соколовская уже тихо распоряжалась людьми: открыть окна, принести воды, никого не отпускать из дома до прихода милиции. Голос у Веры был красивый, низкий, с лёгкой усталой хрипотцой. В нём слышалась женщина, которая пережила достаточно потрясений, чтобы научиться отдавать распоряжения прежде, чем испытывать горе.

— Нина, садитесь, — сказала она.

— Я могу стоять.

— Я не спрашивала.

Нина села на край скамьи. За окном, дальше тёмных кипарисов, мерцал порт. Там кто-то занимался своей работой, кто-то спал, а кто-то готовился уходить в море. Оттого особенно бессмысленным казалось, что в библиотеке внезапно остановилась жизнь одного человека.

Врач вышел из библиотеки с расстёгнутым воротником. Домна Павловна поднялась ему навстречу раньше остальных.

— Ну? — спросила она.

Доктор не стал прикрывать ответ обнадёживающими словами. Он произнёс, что помочь уже нельзя, и попросил сообщить в милицию, если этого ещё не сделали. О причине смерти он говорил осторожно, неохотно; Нина услышала только, что на теле есть повреждение, которое необходимо исследовать.

Домна некоторое время смотрела на его руки. Потом вдруг сказала:

— Он вчера опять ходики чинил. Два часа возился. И ведь заработали.

Доктор не понял. Никто не понял. В доме действительно были маленькие часы над входом в кухню, которые Келлер в свободные минуты ремонтировал с тщательностью человека, не уверенного в точности больших исторических дат, но доверявшего пружинке. Домна боялась, что гости сочтут такую работу неподобающей учёному, и никогда не хвалила его вслух. Теперь ей хотелось похвалить, но адресата уже не было.

— Домна Павловна, — сказала Вера, — вам бы прилечь.

— Я не больная, — ответила Домна. — Мне завтра надо будет объяснять, кто ключи куда положил. И про часы тоже.

Она повернулась к кухне и ушла, будто в доме ещё существовало дело, которое могло исправить всё случившееся.

Юдин, молчавший до этого у окна, снял очки и принялся протирать стёкла совершенно сухим носовым платком. Через минуту он спросил, не нужно ли денег на телеграмму родственникам профессора. Вера ответила, что сначала надо узнать, кому и что сообщать. Кирилл Данилович кивнул и ничего больше не предложил. он выглядел человеком, у которого нет способа помочь.

Дверь с улицы распахнулась. На пороге стоял молодой мужчина, которого она видела лишь мельком на литературных вечерах. Без шляпы, запыхавшийся, с тонким кожаным портфелем в руке. Лоб его был влажным, вероятно, от быстрого подъёма по дорожке.

— Я к Келлеру, — сказал он. — Меня просили после полуночи. Илья Вересов. Можно?

Вера встала так резко, что скамья скрипнула.

— Илья, вы не вовремя.

— Это обычное моё состояние, — ответил он, пытаясь улыбнуться. — Что случилось?

Никто не ответил сразу.

Нина не знала, почему именно этот человек показался ей опаснее остальных: возможно, потому, что он ещё не видел того, что видели они, и у него оставались целые несколько секунд прежней жизни.

— Профессор умер, — сказала она.

Илья посмотрел сначала на Веру, потом на закрытую дверь библиотеки. Он не спросил, шутка ли это. Медленно опустил портфель на пол.

— Он написал мне сегодня, — сказал Илья. — Просил прийти. Обещал показать, кто исправил стихотворение.

Нина подняла голову.

— Какое стихотворение?

— Из партитуры. Для двух голосов.

Они встретились взглядами. Нина разглядела усталые глаза и упрямый рот; он, должно быть, умел легко отвечать на неудобные вопросы. Сейчас не находил слов.

За дверью врач говорил с Домной Павловной коротко и негромко. Вера стояла неподвижно.

Из столовой донёсся смущённый кашель. Кто-то попросил выключить свет в музыкальном салоне. Нина услышала просьбу и взглянула на закрытую дверь. Никто не двинулся к выключателю.

— Вы были здесь, когда Ратманов читал? — спросил Илья.

— Я слышала его, — сказала Нина.

— А видели?

Она хотела ответить «конечно». Ещё несколько минут назад ответ казался бы очевидным.

Вместо этого она припомнила дверь салона, свет на полу, чужие лица вокруг стола. Голос Ратманова плыл из соседней комнаты. Самого Ратманова память не показывала.

— Нет, — сказала Нина. — Не видела.

Илья взглянул на закрытую дверь библиотеки.

— Странно, — произнёс он.

Нина поморщилась.

— Что именно?

— Нас в доме собралось столько людей, — ответил он, — а у профессора, кажется, не осталось ни одного свидетеля.

Шестеро

11 сентября 1927 года. Ялта. После полуночи

Когда приехал Орлов, на вилле успели трижды решить, кто должен сообщить о смерти Келлера, дважды поссориться из-за окон и один раз выпить за здоровье человека, которого уже не было в живых.

Кирилл Данилович Юдин поднял стакан, желая поддержать Домну Павловну, и произнёс привычное «ну, за здоровье». Ошибку заметил слишком поздно. Домна посмотрела на него так, что предприниматель поставил стакан, не пригубив. С минуту после этого все молчали, а потом разговоры возобновились ещё тише. Вера Соколовская распорядилась унести со стола недоеденный виноград. Юдин заметил, что у винограда, к счастью, никаких отношений с профессором не было, но никому не стало легче.

Старший уполномоченный уголовного розыска Степан Орлов пришёл с молодым милиционером и мокрым от ночного воздуха блокнотом. Ему было на вид лет тридцать семь: загорелый лоб, помятый ворот рубахи, известковая пыль на сапогах. Двигался он без спешки, но и чужим растерянным паузам не позволял распоряжаться своим временем. Он быстро посмотрел на лестницу, на выход в сад, на собравшихся людей, словно прежде лиц хотел запомнить устройство дома.

— Кто обнаружил?

— Я, — сказала Нина.

— Не одна, — возразила Домна.

— Хорошо. Обе расскажете. Сначала по порядку. — Он повернулся к молодому милиционеру. — У дверей библиотеки стойте. Пока не придёт следователь, никто внутрь без надобности. И чтобы никто не разошёлся по городу.

— Мы не преступники, — сообщил Михаил Долин.

— Этого я ещё не установил.

Долин дёрнул воротник и отошёл к окну.

Доктор Тихонов, пожилой человек с круглыми очками, успел осмотреть профессора. Орлов выслушал его в стороне. Нина разобрала лишь слова «острый предмет» и «насильственная смерть». Потом Орлов вернулся к гостям.

Нина остановила Орлова, прежде чем он успел раскрыть блокнот. Она рассказала о жёлтой пластинке под столом и показала на схеме, где именно её видела. Орлов попросил милиционера передать это следователю и проследить, чтобы до осмотра в библиотеке ничего не переставляли. Сам он не стал угадывать, от какого предмета отломилась находка.

Когда Минин прибыл для осмотра библиотеки, в присутствии понятых отметили и обычный кабинетный нож для бумаги, лежавший на ковре возле кресла. Записали его положение, осмотрели и убрали отдельно от мелкой металлической накладки. Тихонов подтвердил лишь предварительное наблюдение: повреждение было причинено острым предметом. Сопоставлять рану с найденным ножом на глаз следователь не позволил; требовалось судебно-медицинское исследование.

— Фамилии запишем. Те, кто были за столом в последний час, остаются здесь. Остальные тоже. Но пока мне нужны шестеро.

— Почему шестеро? — спросила Вера.

— Столько человек, как мне сказали, участвовали в вечере. Поправите, если ошибаюсь.

Он назвал их: Вера Соколовская, Александр Ратманов, Михаил Долин, Рахиль Бахарах, Кирилл Юдин, Нина Левина. Профессор, ради которого собрались, теперь находился за закрытой дверью. Домна была хозяйкой распорядка, а не участницей чтений; Орлов намеревался поговорить с ней отдельно. Илья Вересов пришёл уже после обнаружения тела.

— Вы записали нас по алфавиту или по степени подозрительности? — спросил Долин.

— По тому, кто где стоял, когда я вошёл. Другого порядка пока не знаю.

Вера кивнула. Илья с удивлением увидел, что уважает этого человека за сухость, хотя минуту назад был готов ненавидеть всякого, кто вошёл сюда по службе и начал считать живых.

Он по-прежнему держал письмо Келлера. На конверте профессор вывел его фамилию узкими угловатыми буквами, и почерк казался до ужаса живым. «После двенадцати, когда утихнут разговоры. Мне нужна ваша помощь со стихами. Не считайте это капризом старика». Илья знал Вениамина Сергеевича всего четыре месяца и уже успел составить себе суждение о его капризах: они были аккуратны, доказательны и не допускали возражений. От мысли, что не будет больше ни одного каприза, стало так пусто, что пришлось ухватиться за что-нибудь внешнее.

Он ухватился за часы в холле. Стрелка показывала половину первого. Маятник, высокий и недовольный, отмерял секунды с оскорбительным безразличием.

Нина сидела у окна. Тёмные волосы выбились из причёски, на платье осталась тонкая белая полоса — след пыли с библиотечной двери. Прежде Илья видел её только за роялем — лицо над клавишами, затем поклон, затем аплодисменты. Он и не представлял, что она умеет так неподвижно сидеть, удерживая собственные руки. Теперь она держала ладони на коленях так крепко, будто боялась, что руки совершат что-нибудь независимо от неё.

— Вам нехорошо? — спросил он.

— Мне неуютно.

— Это разные вещи?

— Совершенно. Когда нехорошо, можно позвать врача. Когда неуютно, врач обычно советует заняться делом.

Илья сел на другом конце скамьи. Между ними оставалось место для чемодана. Он подумал об этом невпопад и тут же рассердился: даже сейчас воображение охотно предлагало багаж вместо мужества.

— Письмо профессора, — сказала Нина, не глядя на него. — Вы можете показать его Орлову?

— Могу. А вы считаете, оно имеет отношение к убийству?

— Я не знаю. Но Келлер собирался говорить с вами о тексте. А умер над партитурой.

— Писатели часто умирают среди бумаг, — сказал Илья. — Правда, обычно от скуки.

Он тотчас пожалел о сказанном. Нина повернулась к нему.

— Не надо.

— Простите.

Она смотрела ещё несколько секунд и отвернулась. Илья начал было оправдываться, но она уже открыла дверь.

✦ ✦ ✦

Орлов разговаривал с гостями по одному в небольшом кабинете рядом с лестницей. Он не называл беседы допросами и не задавал пока вопросов, которые потребовали бы от людей учёности. Его интересовало простое: кто видел профессора, кто выходил из столовой, что слышал и в какой последовательности. На столе у него лежала схема дома, которую на обороте старой афиши нарисовала Домна Павловна. В такой схеме всё было ясно, кроме расстояний, дверей и того, почему человек, проживший тут двадцать лет, нарисовал кухню больше библиотеки.

— На кухне люди бывают чаще, — объяснила Домна, заметив взгляд Орлова.

— Принято. А теперь скажите, что было около полуночи.

— Профессор попросил поставить ему воду, потому как чай от пьесы портит голос.

— Чей голос?

— Я откуда знаю? В этом доме кто-нибудь всё время портит голос или исправляет стихи. Я принесла стакан до одиннадцати, как велено. Потом собирала посуду. Из салона опять кто-то читал, мужчины спорили. Профессор к столовой не выходил.

— Вы знали, что у него в библиотеке две двери?

— Одна к холлу, вторая через галерею. Второй все ходят летом — ближе к воздуху. Теперь тоже ходят, хотя там перекосило раму.

— Кто ходил сегодня?

Домна пожала плечами.

— Врач, когда приходил по поводу сердца у Веры Андреевны. Профессор. Рахиль Соломоновна с нотами. Я. Дом у нас не крепость.

Именно последняя фраза Орлову не понравилась. Он попросил милиционера проверить двери и при этом ничего не трогать без его ведома.

Следующей вошла Вера Соколовская. Она вошла так прямо, будто сама выбирала, в какой комнате и при каких обстоятельствах ей позволено устать. Вера умела начинать беседу так, что собеседник обнаруживал себя отвечающим ей, а не наоборот.

— Вениамин Сергеевич был нашей опорой, Степан Иванович. Без него эти вечера превратятся в обычное литературное чаепитие.

— Я не знаю, чем литературное чаепитие отличается от обычного, — сказал Орлов. — Когда вы видели профессора в последний раз?

— Перед чтением Александра Павловича. Келлер сказал, что вернётся к своим бумагам и выйдет позже. Он был взволнован.

— Чем?

— Научным спором. У нас бывает такое.

— Спорили о чём?

— О том, кто вправе подписывать историю чужим именем.

Орлов поднял карандаш.

— Прошу без образов.

Вера растерялась, но быстро овладела собой.

— О происхождении старой караимской песни. Келлер готовил заключение. Александр Павлович помогал с атрибуцией. И между ними возникло разногласие.

— Серьёзное?

— Они оба серьёзные люди. Это не всегда способствует миру.

Орлов отметил ответ, не выражая удовольствия от остроты.

Рахиль рассказала о партитуре гораздо менее охотно. Она видела профессора примерно за четверть до двенадцати: тот проходил к террасе с бумагами в руке и спросил, можно ли утром ещё раз взглянуть на семейную тетрадь. Рахиль ответила, что покажет только в её присутствии. Потом она помогала Домне на кухне, потому что приглашённая прислуга ушла раньше.

— Вы не доверяли Келлеру? — спросил Орлов.

— Я ему доверяла больше, чем другим. Это не значит, что нужно оставлять у людей чужие документы.

— Ваши?

— Моей семьи.

— Не одно и то же?

— После семнадцатого года — совсем не одно и то же.

Орлов не спорил. Однажды за последний час Рахиль, выходя из кухни, слышала в столовой аплодисменты. Голос чтеца шёл из музыкального салона. Видела ли она Ратманова тогда? Нет. Раньше видела — с папкой в руках, направлялся к салону.

— Какая папка?

— Большая, тёмная. Он всегда складывает туда рисунки, если боится, что их согнут.

Орлов записал, не поднимая глаз. Рахиль не могла знать, что сказала что-то особенное.

Юдин вошёл после неё, успев застегнуть жилет на все пуговицы. Ему было около сорока пяти; он обладал лицом человека, много раз пережившего неприятный разговор с налоговым инспектором и сделавшего из этого вывод, что лучше начинать с любезности.

— Кирилл Данилович Юдин, торгово-издательское дело. Бывший владелец двух лавок, нынешний владелец одной и сомнительного будущего.

— Про будущее потом. Где вы были во время чтения?

— В столовой. Разговаривал с Верой Андреевной о расходах на предстоящее издание. Из музыкального салона шёл голос Александра Павловича. Очень проникновенно. Честно признаюсь, смысл я упустил. Коммерсант привык больше следить за итоговой суммой.