Нормальное и патологическое

Предисловие ко второму изданию (1950)

Второе издание моей докторской диссертации, представленное ниже, в точности воспроизводит ее более раннюю версию, датированную 1943 годом. Я оставил текст в неизменном виде, но вовсе не потому, что был полностью доволен собой. С одной стороны, дела обстоят подобным образом, поскольку Издательская коллегия факультета гуманитарных наук Страсбургского университета, которую я от всего сердца благодарю, не имела возможности выделить бюджет, требующийся для редакции этой работы. С другой стороны, исправления или дополнения к тому первому эссе можно будет найти в моих Новых размышлениях о нормальном и патологическом, носящих более общий характер. В этом предисловии я хотел бы только обозначить те новые библиографические источники, критические замечания и личные размышления, которые я бы мог и должен был использовать в изначальной версии моего эссе.

Уже в 1943 году я мог подкрепить основные идеи моей работы такими трудами, как Трактат по общей психологии под авторством Мориса Прадина и Структура поведения под авторством Мориса Мерло-Понти. Второй текст был обнаружен в тот момент, когда моя рукопись уже была передана в печать. Что же до первой работы, то на тот момент я просто не читал ее. Достаточно вспомнить условия распространения книг в 1943 году, чтобы понять трудности, связанные с поиском нужных источников в то время. Впрочем, я должен признать, что не испытываю особых сожалений по этому поводу: простое согласие с другими людьми, пускай и абсолютно искреннее, куда менее ценно, нежели совпадение во мнениях, стихийно-случайный характер которого куда лучше демонстрирует неизбежность определенных идей.

Столкнувшись с необходимостью вновь написать это эссе, я бы уделил куда больше внимания работам Ганса Селье и его теории «органической тревоги». Изложение его идей могло бы стать промежуточным звеном между позициями – на первый взгляд крайне различными – Лериша и Гольдштейна, двух врачей, чьи интеллектуальные достижения имеют для меня огромную ценность. Селье установил, что сбои или нарушения в поведении, такие как волнение и вызванная им усталость, при частом повторении вызывают структурное изменение коры надпочечников, аналогичное тому, которое происходит при введении в организм дозы гормонов (в составе препаратов или в чистом виде, но в повышенной дозировке) или токсичного вещества. Всякое органическое состояние, вызванное высоким напряжением, всякий стресс или сигнал тревоги провоцируют реакцию надпочечников. Учитывая, что такая реакция вызвана естественным выделением кортикостерона, ее можно счесть «нормальной». Кроме того, эти структурные реакции, которые Селье называет реакцией адаптации и реакцией тревоги, затрагивают как щитовидную железу и гипофиз, так и надпочечники. Но эти нормальные (то есть биологически полезные) реакции в итоге приводят к износу организма в случае ненормально частых повторений ситуаций, вызывающих реакцию тревоги. Вследствие этого у некоторых людей возникают различные болезни адаптации. Постоянные выбросы кортикостерона провоцируют функциональные расстройства, среди которых могут быть спазмы сосудов, гипертензия и такие морфологические поражения [lésions], как язва желудка. Повышение числа страдающих язвой желудка в английских городах, подвергавшихся бомбежкам в ходе последней войны, объясняется именно этим.

Если мы проинтерпретируем эти факты с точки зрения Гольдштейна, то увидим болезнь в сáмом катастрофическом поведении, а если будем отправляться от идей Лериша, то – в гистологической аномалии, обусловленной физиологическим. Две эти точки зрения совсем не исключают друг друга.

Кроме того, при обсуждении проблем тератогенеза я бы часто ссылался на такие работы Этьена Вольффа, как Изменения пола [Les Changements de sexe] и Наука об уродствах [La Science des monstres]. В частности, я бы настаивал на возможности и даже необходимости прояснить, как познание различных морфологических уродств [formations monstrueuses] способствует изучению нормального. Кроме того, еще более рьяно я бы отстаивал тезис о том, что не существует априорного онтологического различия между удачной и неудачной жизненной формой. Впрочем, можно ли в принципе говорить о неудачных жизненных формах? Покуда мы не сумели четко прояснить обязательства этого существа, то о каких его неудачах или нарушениях обязательств может идти речь?

Даже в большей степени, чем одобрительные отзывы, полученные от врачей и психологов, например моего друга Лагаша из университета Сорбонны или биологов в лице Симона Сабиани и Реймона Келя, преподавателей медицинского факультета Алжира, мне следовало бы учесть вдумчивую и решительную критику Луи Бунура с факультета естественных наук Страсбургского университета. В тексте Автономия живого существа Луи Бунур остроумно и добродушно упрекает меня в том, что я поддался «эволюционистскому наваждению», и проницательно замечает, что моя идея о нормативности живого, если я могу так выразиться, выступает проекцией человеческого стремления к преодолению на живую природу в целом. Озвученное в самом деле представляется сложной проблемой как для философии, так и для биологии: законно ли привносить Историю в Жизнь (в первую очередь я думаю о Гегеле и проблеме его рецепции). Увы, я не могу рассмотреть этот вопрос в предисловии, но он находится в поле моего внимания, и я выражаю надежду, что смогу рассмотреть его позднее. Я говорю отдельное спасибо Луи Бунуру, ведь именно он помог мне его поставить.

Наконец, следует сказать, что, излагая концепцию Клода Бернара сегодня, я бы не мог пройти мимо издания Введения в изучение опытной медицины, вышедшего в 1947 году под редакцией д-ра Дельума. В этом тексте Клод Бернар с большой тщательностью разбирает проблему индивидуальной относительности патологических фактов. Однако я не думаю, что существование этого текста в 1943 году серьезно изменило бы мой взгляд на идеи Бернара.

В заключение я добавлю, что некоторые читатели выразили удивление в отношении краткости моих выводов к основной работе и того, что они оставили рассмотренную философскую проблему открытой. Я должен сказать, что сделал это намеренно. Целью ее написания было подступиться к будущей диссертации по философии. Однако в ходе написания Эссе, своей диссертации по медицине, я понял, что пожертвовал слишком многим философскому демону. Ровно поэтому я придал моим заключениям вид простых и сдержанных методологических предложений.

Введение

Проблема патологических структур и патологического поведения человека необъятна. Врожденная деформация ступни, сексуальная инверсия, диабет и шизофрения ставят бесчисленное число вопросов, отсылающих к исследованиям в области анатомии, эмбриологии, физиологии и психологии. Мы полагаем, что эта проблема должна рассматриваться системно, а шансы прояснить ее повышаются, если мы не будем дробить ее на множество отдельных вопросов. Однако в настоящий момент мы не способны подкрепить это мнение, представив достаточно задокументированное обобщение, хотя и надеемся, что однажды оно увидит свет. Публикация лишь некоторых из наших исследований выражает не только подобную невозможность, но и намерение обозначить возможные этапы этого исследования.

Философия – это размышление, для которого хорош любой чужеродный материал, и мы сознательно заявляем, что любой хороший философский материал должен быть отмечен чужеродностью. Тот факт, что мы занялись изучением медицины через несколько лет после окончания философского факультета, требует прояснения наших намерений. Преподаватель философии может интересоваться медициной не только с целью лучше осмыслить душевные заболевания или заняться научной дисциплиной. Строго говоря, ожидалось, что медицина поможет осмыслить конкретные человеческие проблемы. Медицина казалась и всё еще кажется нам скорее техникой или искусством, лежащим на пересечении множества наук, нежели наукой в собственном смысле этого слова. Представляется, что две занимающие нас проблемы (связь науки и техники, норм и нормального) только выиграют, если будут поставлены непосредственно в рамках медицинской культуры. Относясь к медицине «беспристрастно», мы полагаем, что ее сутью остается клиническая работа и терапия, другими словами, техника, которую нельзя целиком свести исключительно к процессу познания, хотя ранее и предпринималось множество похвальных попыток ее научной рационализации.

Таким образом, настоящая работа стремится внедрить в философию некоторые достижения и методы медицины. Следует уточнить, что мы не пытаемся поучать врачей или выносить нормативные суждения в отношении медицинской практики. Мы не настолько самоуверенны, чтобы претендовать на обновление медицины путем внедрения в нее метафизики. Если медицина и должна быть обновлена, то подобный риск и подобную честь должны взять на себя именно медики. Тем не менее наша амбиция состоит в обновлении конкретных методологических понятий, которые будут скорректированы на основе медицины. Эта книга не должна стать предметом завышенных ожиданий. Медицина часто оказывается жертвой определенной псевдофилософской литературы, к созданию которой бывают причастны сами медики, однако ни философия, ни медицина не находят в ней никакой выгоды для себя. Мы устраняемся из любых споров касательно такого рода литературы. Впрочем, эта книга не претендует и на то, чтобы быть работой по истории медицины. Если в первой части текста проблема и ставится в исторической перспективе, то это делается исключительно для упрощения ее понимания. Автор не претендует на обладание библиографической эрудицией, необходимой для осуществления этой цели.

Несколько слов для уточнения нашей темы. С медицинской точки зрения общая проблема нормального и патологического подразделяется на тератологическую проблему и нозологическую проблему, а последняя – на проблему соматической нозологии (патофизиологии) и психической нозологии (психопатологии). Сужая наше исследование, мы хотим ограничиться проблемой соматической нозологии (или физиологической патологии), всё же пользуясь данными или понятиями из области тератологии или психопатологии, если они будут полезны, чтобы пролить свет на наше исследование или подтвердить его результаты.

Мы стремились изложить нашу концепцию в связи с критическим рассмотрением тезиса о нормальном и патологическом, который был повсеместно распространен в ХIX веке. Речь идет о положении, согласно которому патологические явления тождественны соответствующим нормальным явлениям во всём за исключением количественного аспекта. Тем самым мы подчинили наше исследование одному из главных требований философского мышления: вновь открывать проблемы, а не считать их закрытыми. Однажды Леон Брюнсвиг сказал, что философия – наука разрешенных проблем. Пусть же это глубокое и простое определение философии станет нашим.

Первая часть

Патологическое состояние – количественное преобразование нормального состояния?