Жили-были старик со старухой…

Прятки

– Это что?

– Где? – старуха сняла с посудника большой горшок.

– Да вот, на столе у тя.

– А ты не видишь, что ли? Листья капусты.

– Куды ты их?

– Курам! “Куды”…

– Да ты что, старая?! Не станут они это жрать!

– Тогда в щи. Что у тебя, старче за вопросы-то спозаранку?

Старик взглянул на ходики, подошёл, потянул гирьку вниз:

– Где ж спозаранку-то? Семь почти.

В углу висели иконки и старик перекрестившись, вернулся к столу.

– Так я чего говорю, слышь?

– Да не глухая пока что, вроде.

– Ты вот что… В салки-то нам с тобой, конечно не с ноги. А вот в прятки, – в самый раз будеть.

Старуха престала чистить горшок и медленно отложив ёршик в сторону, уставилась на старика:

– Чего в прятки?

– Поиграем, – чего… – старик пожал плечами, и они чуть хрустнули. – Что ж в них ещё делать-то, Господи?

Старуха посмотрела на ходики:

– Ты выпимши, что ли?

– А чего я такого сказал – то?!

– В прятки? Ты сбрендил? Какие прятки? Мне щи ставить!

– А ты что сегодня, помирать собралась, что ли? – старик недовольно встал и пошёл к рукомойнику. – Успеешь ты ещё свои щи сварганить.

– Ну тебя к лешему, ей Богу! – старуха махнула рукой и вновь принялась за горшок. – Прятки придумал какие-то!

– Не я придумал. – старик сполоснул руки. – Народ придумал.

Он вытер руки полотенцем и повернулся к старухе:

– Тебе сложно, что ли? Отвернулась, глаза закрыла, посчитала, я спрятался, ты нашла. – голос старика подозрительно задрожал. – А потом я тебя.

– Ладно, – она дёрнула плечом, старик услышал лёгкий хруст, – Прячься, чёрт старый.

Старик довольно крякнул и потёр руки:

– Вот и лады! Встань в угол. Повернись к иконке и смотри, – не подглядывай!

– К окошку отвернусь. – старуха встала и подошла к ближайшему окну. – Нечего святых к твоему старческому маразму приплетать.

– А чего тут такого-то? Я ж не богохульствую! – он кивнул в красный угол на киот с иконами, – А Христу, может с Богородицей тоже скучно там!

Старуха резко повернулась к старику и подбоченилась:

– Ты, брякало сейчас сам спрячешься и сам искать себя будешь! Сказано – нет! Значит – нет!

– Что ты, старая, Господь с тобой! – не на шутку испугался старик. – Чего разбарагозилась? К окошку, так к окошку. Ты только…, не подглядывай.

Старуха повернулась к окну и так неожиданно громко стала считать, что старик вздрогнул.

– Что б тя! Чего орать-то так? Я ж не укокошил ничего!

Заметавшись по комнате, старик сначала попробовал залезть на полати, но потом передумав, кряхтя, с трудом забрался под кровать.

– …. 9, 10! Я иду искать! – старуха обернулась и нацепив на нос очки пристально оглядела комнату. Заметив торчащий из-под кровати лапоть, она тихонько подошла к печке, взяла ухват, вернулась и наклонившись, ткнула ими повыше лаптя.

–Ядрить-то ту! – завопил старик и выкатился из-под кровати, держась за пятую точку. – Ты ж меня проколола насквозь! Ужель ума не хватило, просто чуть ткнуть, ту-то вошь едрёную!

– Да мне и в голову не пришло…– старуха понимая, что врёт, с опаской взглянула на иконки, – Нашёл где сховаться!

– Врёшь, старая! У меня лапоть торчал!

– Что ж ты ногу не поджал, как следоват?

– “Следоват” – деревня, Тьфу! – старик в сердцах сплюнул. – Не успел! Ты ж зарядила, как пулемёт! Раз- два…тра-та-та! Прям, как в 43-ем. Где тут упрятаться по скорому-то?

– Ладно, води давай! – старуха похоже вошла в азарт. – Ступай к окошку и зенки прикрой.

– От баба! – старик попытался выхватить ухват из её рук.

– Нет! – воспротивилась старуха и спрятала ухват за спину. – Убьёшь ведь не перекрестившись.

– Видит Бог, – перекрещусь! – старик хотел осенить себя знамением, но поняв, что говорит что-то не то, примолк. – Чем мне тогда тыкать?

– Метла, вон в углу стоит.

Старик взял метлу, подошёл к окну и принялся сосредоточенно считать.

Старуха оглянулась, на цыпочках подкралась к печи, открыла заслонку и подобрав юбку забралась в печь, прежде чем старик успел окончить счёт.

– …10! – он развернулся.

Взяв метлу как винтовку, старик чуть пригнулся и медленно, озираясь направился к рундуку, где стоял большой сундук.

Неожиданно дверь распахнулась и на пороге возник сосед Кузьмич. На лысо бритый, с немного трясущейся головой и бутылкой водки в руке.

Увидев посреди комнаты крадущегося старика с метлой, голова у Кузьмича на какое-то время перестала трястись:

– Ты, Митрич чего? – он потряс бутылкой – Еть же ж ту-то Люсю! Меня не мог дождаться?

– Ш-ш! – зашипел на него старик приложив палец к губам.

Тут заслонка с печи глухо упала на дощатый пол, и из печи появилась старуха:

– Дёрнуло тебя, Кузьмич сейчас-то припереться!

Сосед перекрестился и молча исчез в дверях.

Старик подошёл к печи и помог вылезти старухе. Приобнял.

– Надо переиграть! – старуха была недовольна.

Но старик прям сиял:

– Эх, старая! Гляди, как тебе понравилось! А то, живём, как бобыли, – ни морали, ни духовных ценностей… Как вот к тебе ещё любовь проявить?

– Отворачивайся, давай… Ценность духовная. – старуха улыбалась.

Прятки (продолжение)

– Давай-ка, старче вертайся к окошку. Переигрывать будем!

– Может в уголок, к иконкам всё же?

– Мало что ли грехов собрал?! Иди говорю к окошку, считай!

– И чего те грехи-то мои? – старик пожал плечами. – Кабы я ими делиться с тобой собрался…

Проковыляв к окну, старик начал отсчитывать.

Старуха упёрла руки в бока и замерла посреди горницы задумчиво осматривая скудную мебель.

– Три … Ну ты, старая кумекать! Как телега не смазана. – старик улыбнулся. – Отседова слыхать, как мозги твои скрипят. Четыре …

– Да умолкни ты, твою-то душу!

– Пять, шесть!

– Куды ты, пулемётчик!? Застрочил-то! Видишь, не придумала ишо, – где сховаться!

– Так ты вынь из щей свою думалку-то! – старик хрипло рассмеялся. – Ладно, старая! Фору тебе даю. Один…, два…

Старуха суетливо подобрала подол и решительно засеменила к печке. Стараясь не шуметь она с трудом снова залезла в горнило.

– Шесть! … Семь! – неожиданно в окне старик увидел Кузьмича. Сосед тряс бутылкой и заговорщически подмигивая, указывал куда-то в сторону крыльца.

– Десять!

Ещё секунд пять старик смотрел на бутылку, потом повернулся к окну спиной.

Подслеповато щурясь он зачем-то осмотрел потолок и уже хотел было направиться к занавесям скрывавших полки с соленьями, как заслонка в печи вдруг качнулась и с грохотом упала на железный притопочный лист.

От смеха старика согнуло пополам. Он присел на табурет и развёл руки в стороны:

– Подивитесь, люди добрые! У старухи-то моей фантазия так и хлещет, – успевай черпать только!

– Да подсоби ты, чёрт старый! Вишь, – застряла! – старуха задом пыталась выбраться из печи.

– Погодь, старая. – старик от смеха заикал. – Вишь, скрутило меня, – не подняться.

Старуха дёрнулась раз, другой… Наконец ей удалось самостоятельно спуститься на пол.

– Ну вот, видишь, – сама справимши! – старик отсмеялся. – Рожу-то умой.

Старуха молча пошла к рукомойнику.

– Всё-то тебя в пекло тянет. – старик почесал шею. – Ты б ещё в трубу залезла!

– Да куда ж мне ещё?

– Ну ты даёшь! – старик перестал икать. – А под лавками, а чулан? А подпол? Сени! Мало тебе?

– А рази можно было?!

– Да кто ж супротив-то?! Кузьмич, что ли?!… Умылася? Иди считай!

– Что-то я, старый примаялась дюже.

– Вот те раз!

– Вот те два. Да и щи ставить надо.

– Ну, последний раз! … Не на палати ж зову.

– Ладно. – старуха вытерла лицо и повесила полотенце.

– Ты… – старик вдруг замер. – Ну-ка в зеркало-то глянь.

– А чего?

– Ты ж морщины все стёрла!

– Чего?!

– Да шучу я. Ладно. Ступай к окошку.

– Тьфу, леший! – старуха с досадой взглянула на зеркало. – Я ж порадоваться вздумала…

– Чему радоваться-то? Косая давно уж по пятам ходит.

– Типун тебе на язык, чёрт лысый! Сплюнь!

– Сплюнь… То же скажешь. А еже ли я на неё попаду? Не… Считай давай!

Старуха повернулась к окну:

– Раз!

Старик на цыпочках прокрался к дверям, тихо отворил и вышел в сени.

Внизу лестницы ведущей на чердак он увидел Кузьмича. Рядом, на развёрнутой газете лежали огурцы и хлеб. На ступеньке выше стояли в ряд три бутылки. Одна уже была на половину опустошена.

– Тс-с-с! – старик предупредительно приложил палец к губам.

Кузьмич понимающе кивнул и тихо прошепелявил:

– Ты, етить-то Люсю, куда запропал-то? Ждать тебя, етить, уж мочи не было. Вишь, – он кивнул на бутылку, – в один рыльник пришлось.

Кузьмич взял бутылку и протянул старику:

– На-ка, етить-то, хлебни не чокаясь.

Старик взял бутылку и замер:

– А чего? Хороним, что ль? … Погодь, Зинка твоя, что ли Богу душу…?!

– Да етить – то ту Зинку! – отмахнулся Кузьмич. – Она ж дуб переживёт! Пей давай! Кто-нить сегодня, один чёрт где-нить, да крякнул! А ты не тяни, помяни, в стопку душу-то!

Старик выпил:

– Повеселее не мог что-нибудь выдумать?

– А тебе, я гляжу, не навеселиться никак? – сосед кивнул на дверь. – Взбрело ж тебе свою в печь засунуть…

– А… – старик мотнул головой, – То мы в прятки со старой вздумали сыграть.

– В чего?!

– Восемь! Девять! … – донеслось из-за дверей.

Старик вздрогнул и схватив все три бутылки стал карабкаться на чердак. Кузьмич собрал в охапку газету с закусью и испуганно полез вслед за стариком.

– Десять! – неожиданно громко выкрикнула старуха.

Нога Кузьмича тут-же соскользнула со ступени и он с грохотом покатился вниз.

Дверь распахнулась.

– Ах ты, ирод! Пьянь блудливая! – старуха склонилась над распластанным Кузьмичом, – Нешто тебе повторять надо!? Погоди, я повторю сейчас! Ухват тока возьму! – она скрылась за дверью.

– Беги!! – прошипел сверху старик. – Убьёт!

Кузьмич с трудом поднялся на колени и пошатываясь, но довольно быстро, выполз во двор.

– Где шлында эта?! – в проёме появилась старуха с ухватом. Она посмотрела наверх и увидела торчащую с чердака голову старика.

– Сховался? А ну-ка… – она поманила старика пальцем.

Тот осторожно стал спускаться.

– Тока не трепи мне, что Кузьмич пустой пришёл! Давай спускай сюда всё.

Старик поднялся, прихватил бутылки и спустился окончательно.

– И чего замер? Доставай соленья! Стоит он тут…!

Старик в недоумении посмотрел на старуху. Та едва заметно улыбалась.

– А щи, чего же?

– Я что ж по-твоему, сегодня помирать собралась, что ли?

Они сидели за столом и каждый раз чокались.

Позади, то в одном, то в другом окне маячил несчастный Кузьмич.

– Да зови уж, чего там. – старуха махнула огурцом на вилке. – Скомороха своего.

Это было другое, какое-то удивительное утро.

Сон

– Сон мне намедни приснился …

– …

– Слышь-ка, старая, чево говорю …

– …

– Да ты жива ли, хоть?!

 Старик подошёл к старухе, молча стоящей у стола. Заглянул через плечо. Перед ней стояла большая коробка.

– Ты оглохла, что ль?!

 Старуха вздрогнула:

– Ошалел, ирод!

– Я ж говорю тебе! Ты хоть реагируй, что ли!

– Куды мне реагировать-то?

Старик хмуро взглянул на коробку:

– Это чего?

– Кузьмичу внук присламши. А он говорит, – ему без надобности.

– Вот же баба, ешь тя мухи с комарами! В коробке-то чего, говорю?!

– Комбайн, говорит какой-то…

 Старик помолчал.

– А ты пшеницу, что ль вздумала растить?

– Ну тя к лешему, пень старый! КухОнный комбайн-то! Режет сам чистит, перемешиват…

Старик сел за стол и прищурился:

– Да ты никак, старая перемешивать разучилася?

 Старуха подбоченилась:

– Ты сон свой блудливый будешь рассказывать? Или ты ёрничать уселся?

– А, да! – старик стал сворачивать папироску. – Сон-то! Будто мы с тобой вышли в поле, взялися за руки, да и полетели.

 Старуха усмехнулась:

– Бес в ребро, сон в руку. А ну-ка ступай за мной.

– Куды это? – старик поднялся и кряхтя вышел вслед за ней из избы.

 Старуха взглянула на небо, послюнявила палец, – проверила откуда ветер дует.

– Дай-ка руку свою.

 Старик взялся за сухую ладонь и тотчас оба взлетели высоко над землёй.

– Едрить-то тебя, холера! – завопил старик и свалился с кровати.

 Старуха привстала на локте, глянула вниз:

– Напужал ты меня, хрыч, господи.

– Да бесовщина снится всякая. – старик забрался на кровать, приобнял старуху.

Труба

– Вот ведь зараза, совсем тянуть перестала! – старуха вымела последнюю золу с пода печи и отставила помело в сторону. – Слышь, старый! Ты когда последний раз трубу чистил?

Старик сидел на лавке у окна и усердно толок пестом зёрна в ступе.

– Он, видите ли, не слышит. – старуха повысила голос. – А выпить моя плешь, случаем не хочет?

– Ась? – старик с весёлым удивлением замер.

– Дымоход говорю, когда последний раз чистил? –старуха сняла платок, прибрала волосы и повязала снова.

Рот старика чуть приоткрылся. С минуту он молча смотрел на старуху, словно та вдруг стала обратно молодой. Потом моргнул, тряхнул головой и видение рассыпалось.

– Ну у тя и вопросы.

– А я чегой-то просто и не припомню даже.

– Да как же тебе припомнить, коли не было такова. – старик усмехнулся.

– От тя в корень-то! Гляньте-ка не него! – старуха обратилась к иконкам в красном углу. – Он ещё и усмехамши!

– Вот же ж баба. – дед покачал головой, опустил ступу на пол и достал папиросу. – Тебе от меня-то что надобно?

– Не тянет, говорю ж, совсем! И жара нет. А сколько на готовку уходит! Там же поди на стенках сажи, как лишайника на дубе! Подыми зад-то свой, да поди прочисти!

Старик раскурил папироску, задумчиво посмотрел в окно.

– Помнится, батя мой осину жёг, чтоб сажа сгорела … А дед, – так просто дрова солил … и угли.

Рука старухи медленно потянулась к ухвату:

– Я те ведь знаю, где посолить …

Старик испуганно отодвинулся:

– Ты чего, старая? Ты не дури … Мне почём знать, как их чистют?! Или что, по-твоему в могилу к бате залезть да спросить, как он это деламши?

– В могилу надобности нет. – старуха кивнула в печной угол. – Возьмёшь тама щётку, залезешь на под, снизу пошкрябай. Потом я те гирьку дам. Залезешь на крышу, – сверху ею и пробьёшь дымоход-то. Делов то.

Старик не мигая уставился на старуху.

– Ты, старая пошла бы … Да проспалась как следует, что ли?

Старуха молча прошла в угол, достала с полки жестяную щётку и небольшую круглую гирьку на длинной верёвке. Положила всё перед дедом:

– Ты жрать любишь?

– Кто ж не любит? – буркнул он исподлобья взглянув на старуху.

Та наклонилась:

– Так вот, причуда. Вычистишь, тады и сготовлю– старуха сняла передник, повесила на крюк.

Старик молча наблюдал, как она подошла к рукомойнику, сполоснула руки и тщательно их вытерла.

– А еже ли я сорвусь и ноги себе поломаю?

– Ты как-то на пять годков подшился, а через пять часов сорвалси. Ничего,-пережила. – старуха пересыпала из ступы отмолотые зёрна и взяв сито, стала просевать от шелухи:

– Ты чего прилип-то? Я уж скоро в муку перетру, хлеб мне где печь?!

– Ещё замесить надо. – буркнул старик, взял жестяную щётку и побрёл к печи. – Ведь жили как-то, едрёна вошь!

– А вот чтоб не “как-то”, а как все люди, – не скули, а займись!

Старик кряхтя залез в печь. Скоро послышался громкий скрежет и тихий мат.

Старуха закончила просеивать, взяла мельницу и ссыпала зёрна на жернов.

– Япона мать раскудрить твою черешню!!! – старик отчаянно кашляя, выпал из печи и повернулся к старухе.

Она перекрестилась:

– Рогов тока не хватает!

Весь чёрный от сажи, старик встал и споткнувшись о лоханку, покачиваясь пошёл к сеням.

– А гирьку-то позабыл чево?

Старик вернулся за гирькой и с ненавистью посмотрел на старуху.

– Ой, ухайдокает щас свою старую! – старуха шутливо прикрылась руками.

Старик молча развернулся и скрылся в сенях. Старуха подошла к печи, чуть залезла, глянула:

– А не трухляв пень-то! – она чихнула, улыбнулась и принялась выгребать ошмётки золы.

Старик вышел из сарайки с длинной стремянкой. Приставил её к дому:

– Ну, не приведи Господи. – прошептал он и осторожно стал подниматься.

Очутившись наверху, он добрался до прибитой к крыше лестницы, которая вела к коньку. Моля Бога о том, чтобы прохудившаяся крыша под ним не провалилась, старик медленно подобрался наконец к трубе.

Сильный порыв ветра ударил в спину.

Сев верхом на охлупень, он перевёл дух и огляделся:

– Ух, а красота-то кака, чтоб я сдох!

– Етить-то ту Люсю, раздерить тя, напугал! – услышал он позади себя и, вздрогнув, оглянулся.

 За трубой сидел Кузьмич. Перед ним на аккуратно расстелянном полотенце, лежала бутылка самогона, огурцы и консервы со шпротами.

– Ты?! Чего здесь …?

– А ты сам-то скумекай с трёх разов-то, еть ту Лю! Авось и…

– От своей, что ли прячешься? – сообразил старик и закашлявшись, рассмеялся.

– Да тише ты, ирод! – зашипел на него Кузьмич. – Сейчас всю мою схоронку рассекретишь!

Старик, зажав рот рукой продолжал трястись от смеха.

Кузьмич налил в стопку, протянул:

– На-ка, трясогузка, уймись!

Старик залпом выпил.

– Я отседова уж с час гляжу, как меня Зинка ищет. – довольно произнёс Кузьмич. – В жизнь не сыщет! Пошла к пристани искать, курица! – он усмехнулся и налил себе.

– Куда ж я табурет подевамши? – старуха задумчиво потёрла переносицу. – На верх, что ли с дуру снесла?

Она вышла в сени и поскрипывая поднялась на чердак.

– А знаешь, у меня ж енто … прям была чуйка, что ты здеся нарисуешься!

С этими словами Кузьмич налил себе и вынул откуда-то из сердца вторую стопку:

– Тока сам загрузи себе.

– Я вообще-то на крыше своей собственной хаты-то нарисовался.

– Так я об чём и толкую! – Кузьмич недовольно крякнул. – Чуйка, – великая сила!

Старик взял у него пустую стопку и потянулся за бутылкой.

Всё произошло в секунду. Конёк неожиданно треснул, доска под стариками проломилась и оба полетели вниз.

Когда клубы пыли рассеялись, старик поставил бутылку на дощатый настил и огляделся.

Кузьмич лежал напротив с не разлитой стопкой в руке. Между ними с табуреткой в руке стояла его старуха.

– О, Петровна! – Кузьмич охнул и сел. – А вот про тебя чуйка моя чевой-то смолчала. – он повертел головой. – Зато здесь не дует.

– Вот я тя сейчасас табуретом-то подтяну, пьянь козлиная! – старуха замахнулась.

– Погодь, старая! – старик придержал её за колено. – Не буянь. Кузьмич-то ни при чём. Подо мной провалилося …

Старуха опустила табурет, медленно села на него:

– Что ж вы окаянные наделали-то?

– Да починим мы, етить-то! – Кузьмич улыбнулся и выпил. – За час крышу справим! Чего там? – он взглянул наверх. – Пару-тройку досок, да и покроем!

Старуха с сомнением тоже посмотрела на дыру в крыше:

– Да ты уж справишь …

– Я те Петровна, крест даю! – Кузьмич истово перекрестился. – Нальёшь апосля?

– У тебя ж есть! – старуха кивнула на самогон.

– Так то ж на скорость работы!

Сверху послышался тихий шорох. В следующее мгновение небольшая круглая гирька упала прямо на бутылку и разбила её в дребезги.

С минуту все молча смотрели на растекающуюся по доскам прозрачную лужу.

Первым не выдержал и расхохотался старик. Кузьмич пару раз икнул и хлопнув себя по коленям, присоединился. Старуха тяжело поднялась с табуретки:

– Ладно. Олухи.

Она пошла к лестнице прикрывая краем платочка старческую улыбку:

– Плесну вам чутка … Для скорости.

Телевизор

– Тебе чего? – старуха подозрительно смотрела на внезапно появившегося в сенях Кузьмича.

Не смотря на то, что солнце взошло уже пол часа назад, он был ещё трезв.

– Вот видь, етить-то ту Люсю! Мне чего?! Твой же сам позвал!

– Мой? – старуха насупилась. – Когда это он тебя позвать успемши? Вродь, под глазом у меня всё-время.

– Так вчерась, когда! – Кузьмич почесал ухо. – Приходи, говорит, утром. Глянь телевизер.

– Ах, ты вона про что! … Телевизер, да. Глянуть надо. – старуха посторонилась. – Не фурычит чего-то.

– Где купили? – Кузьмич подняв плешивую голову, по-хозяйски вошёл в горницу.

– Да где мы купим-то?! – старуха зло воткнула вопрос в спину Кузьмича. – На что? На похоронки-то не отложить никак! А это-то старый в лото выиграл.

– Везёт же дурням.

Кузьмич встал посреди горницы и огляделся:

– А где ж ..? – Кузьмич хотел снова поковырять ухо, но забыл где оно и замер с поднятой рукой.

– Ты чо? – старик ткнул в огромную чёрную плазменную панель стоящую у стены. – Зенки-то раскрой.

– Ту-то Люсю в ячмень… Это чего?

– Ну ты туман, Кузьмич! – старик хрипло рассмеялся. – Это и есть телевизер. Сони.

– Соньки?! Егоркиной, что ль? – он повернулся к старухе. – Ты ж говорила, что в лотерею выиграли?

Старик от смеха зашёлся в кашле.

– Ты болтать будешь или чинить? Лотерея … – старуха взяла вёдра.

– Да я ж ума не проложу, с какой стороны и подступиться-то к нему!

– Слышь, старая? – Старик едва говорил. – А Кузьмич-то … по ходу … всё возле революции где-то … шоркается!

Старуха не сдержав улыбку, отвернулась.

– Ну … – Кузьмич наконец отыскал ухо, почесал.

– Ты не нукай. – старик перестал кашлять. – Ты ж, монтёр!

Кузьмич кивнул головой:

– Монтёр, да. Так не телевизеров же, а путей.

Старик прищурился и мотнул головой в сторону старухи:

– Ты ж, старой примус чинил!

Кузьмич довольно улыбнулся:

– Примус чинил! Как-же, помню. Было дело!

– Он как починил, так мы тем примусом .... – старуха вздохнула и громыхнув вёдрами пошла к дверям. – Только и пользуемся, ядрить-то. По пяти раз на дню! Монтёр хренов!

Дверь за старухой захлопнулась и изба вздрогнула.

– Чего это она? – Кузьмич перестал улыбаться и взглянул на старика.

Тот покачал головой:

– Эх, Кузьмич … Он же нам в тот же вечер чуть всю хату не спалил. Старуха без бровей да ресниц осталася.

– Вот оно как … – протянул Кузьмич и тяжело вздохнул. – Етить то ту … Ну, извиняйте. – тут он снова разулыбался. – Так коли не сгорела, отметить надо!

Старик опасливо посмотрел на дверь:

– У тебя чего, с собой, что ль?

– А то! – Кузьмич подмигнул и вытащил из-под рубахи чекушку. – У меня ж, еже ли у сердца не плещется, так оно и не стучится вроде. Твоя-то до колодцу?

– Ну.

– Тады не жмёмся. Успеем. – Кузьмич протянул чекушку.

Старик ещё раз глянул на дверь и быстро выпил половину.

– На-ка. – Кузьмич протянул конфету. – Что б не воняло.

Старик передёрнулся и закусил, а Кузьмич припал к бутылке.

– Это чего? – он допил и кивнул на лежащий шнур под плазмой.

– Где? – не понял старик.

– Ох, тетёрки. – Кузьмич встал, подошёл к шнуру и воткнул тот в розетку.

– Ах ты ж, господи! – старик взял со стола пульт, приблизил его к самым глазам, нашёл кнопку.

Телевизор ожил и засветился.

– “ … а стоит сурикатам остаться одним, они тут-же начинают волноваться и вытягиваться во весь рост, пытаясь рассмотреть вдали своё будущее.” – донеслось из плазмы.

– Чего рассмотреть? – у дверей стояла старуха.

– Будущее своё. – усмехнулся Кузьмич.

– Ты чего же? – старуха поставила вёдра на пол. – Ужель починить сумевши?

– Ну дык! – Кузьмич развёл сухими руками. – То ж не примус.

Старуха покачала головой и плеснула из ведра в рукомойник:

– Думала, на старости уж ничему не подивлюсь. – она подошла к плазме и любовно погладила экран. – Глянь-ка, как живые.

Кузьмич сел за стол. – Ну чего? Так и будем сидеть, на сурикатов таращиться? Или я не заслужил?

Старуха оторвалась от экрана и взглянула на старика:

– Ну, чего сел пнём-то? Знаешь же где. Ставь на стол, уважить надо монтёра-то.

– А! – встрепенулся старик. – Так то я мигом! – он вскочил и поспешно захромал к комоду.

Старуха вынула из-под лавки банку с соленьями. Вскрыла. Достала стопки.

Кузьмич чувствовал себя барином. Откинувшись на спинку стула, он достал папироску, задымил и прищурившись уставился в окно.

Где-то вдали он старался рассмотреть своё будущее…

Подсолнух