Легенда о Подвиге

Памирский тракт. Он проложен на месте троп, о которых в старину говорили: «Помни, путник, ты здесь, как слеза на реснице…»

Причудливой лентой серпантина брошена в горные отроги автомагистраль, ведущая на «Крышу Мира». Проходит она на высоте четырёх-пяти тысяч метров над уровнем моря. С натугой гудит мотор многосильной машины, словно ей, как астматику-человеку, не хватает живительного воздуха. Он здесь сильно разреженный.

Бердиер Кидирбеков внимательно вглядывается в асфальтовое полотно дороги. Позади остался очередной перевал. Поворот влево и… дух захватило от дивной панорамы. Отчётливо виден – действительно, словно на ладони! – многокилометровый отрезок дороги, подковой вписанный в каменные отроги. В некоторых местах она настолько узка, что по ней в состоянии проехать с предосторожностями лишь одна машина, да и то водители предельно замедляют ход, внимательно следя за колёсами – уж слишком опасно! Один край горной дороги упирается в крутые скалы, а другой висит над пропастью, глубина которой кажется километровой. Может, от страха глаза велики?..

Внизу сыро и мрачно, что контрастно оттеняет лазурь небосвода без единого облачка. Впрочем, они имеются, но куда ниже нас. Непривычно глядеть на облака сверху вниз.

Птицы парят с нами наравне, поглядывая, как мне показалось, уважительно, иногда пролетают совсем близко от машины. Широко расправив крылья, парят осторожно, чем-то напоминая канатоходцев, рассчитывающих каждое своё движение.

– Дараи Кахрамон, – неожиданно произносит Бердиер.

– Что, что ты сказал?

– Ущелье Героя, если перевести на русский язык, – поясняет он. – Впрочем, это не официальное название, так его называла моя бабушка Аширбиби. Ведь я жил недалеко отсюда – во-он там! – Показ рукой вправо. – Заходил несколько раз и сюда. Про это ущелье предание имеется, наверное, скорее сказка. Я её от бабушки слышал.

– Расскажи, – прошу я.

Бердиер покачал головой:

– Мало что помню, давно это было. Уже и бабушка померла. В прошлом году. Сколько она знала всяких историй, сказок, легенд – уму непостижимо! И ведь неграмотная была.

Он замолчал, уйдя в воспоминания.

Вечерело. Жара спадала. Солнце коснулось острых, будто только что обломанных, вершин. Подул ветерок, и сразу же повеяло желанной прохладой. Ущелья, долины, лощины накрыли сумрачные тени. Они подчеркнули массивность горных отрогов, созданных даже не на века и тысячелетия – на миллионнолетия. Разнотравные склоны ущелий посылали последний привет светилу, прощаясь с ним до утра. Солнце почти скрылось за гору, и на небе разгорелась вечерняя зорька. Здесь, в горах, она бывает непродолжительной, но особенно красивой. Нежный жемчужно-розовый свет залил половину небосклона. На его фоне листва кипарисов казалась чеканной, а тополя – словно бы вылепленными из тугой тёмно-зелёной массы.

Впереди за чинаром мы увидели ряд стройных тополей, а за ними – чайхану. Возле неё стояли шесть машин. К крайней ловко подрулил Бердиер.

Заказали лагман и плов. Каждая его рисинка, налитая зигирным маслом, казалась сделанной из шафрана. Горка плова быстро таяла, обнажая дно керамического блюда с орнаментом стилизованной арабской вязи. А нам уже несли шашлык. И Бердиер, и я чувствовали себя сытыми, но кисловатый аромат маринада в сочетании с запахом свеже нарезанного лука снова возбудил аппетит. Мы с новыми силами принялись за еду. Но сумели одолеть только по две палочки шашлыка.

Потом был терпкий кок-чай. Глотая обжигающую жидкость, мы почувствовали, как сытость обволакивает наши тела, затуманивает сознание, делает тяжёлыми ноги и руки, клонит в сон. Только теперь мы поняли, как сильно устали. Всё-таки почти семь часов беспрерывной езды по труднейшей горной трассе.

Бердиёр принёс мне одеяла, телогрейку под голову и ушёл, предупредив, что ночи тут холодные. Он по шофёрской привычке устроился в кабине своего грузовика.

Я лёг на тахте, расположенной у небольшого хауза, в котором таинственно плескалась вода. Почему-то имевшая сильный оттенок зелени. Минуту-другую ещё смотрел на чёрное небо, усеянное россыпью созвездий. Мне казалось, что я ощущаю неслышимый полёт Земли сквозь холодный космический простор. Заснул быстрее, чем закрылись мои глаза…

+ + +

Жёлтые шуршащие ломкие листья сплошным ковром устилали уставшую от длительного летнего плодородия землю. Прозрачный горячий и сухой осенний воздух напоён каким-то неясным ожиданием и затаённой надеждой. Отчего в душе пели радостные и, одновременно, тревожные струнки.

Старики грелись на солнце возле хижин, иногда добродушно покрикивая беззубыми ртами на расшалившихся ребятишек. В стойбище царила тишина: большинство охотников ушли за добычей, а остальные отдыхали.

Ортон истекал обильным потом под кучей старых, облезлых шкур, они просто пригибали его к земле, отчего он горбился больше обычного. По телу обильно струился пот. Всклокоченные, грязные волосы закрывали большую часть лица юноши и ниспадали на шею. Хромота, заметный горб, комки грязи в волосах, истрёпанная одежда, в которую он кутался, вызывали презрительные гримасы на лицах встречных.

Дети улюлюкали и бросали вслед камни, они чутко улавливали отношение взрослых соплеменников к уроду и на свой лад присоединялись к гонению. Старики отплёвывались, а молодые гоготали, показывая на него пальцами. Женщины смеялись, хмурились или отворачивались, стыдясь мелькнувшей тени жалости.

– Эй, горбун, куда ты несёшь свои тухлые кости?

Этот наглый крик принадлежал старому Рюгу, давнему сопернику и врагу отца Ортона. Ничтожная душа – он, не смея отомстить человеку, которого ненавидел при жизни, теперь испытывал удовольствие от безнаказанного издевательства над его сыном.

Ортон стиснул зубы, ссутулился ещё больше обычного и униженно прохромал мимо. Он с трудом сдерживал себя, не позволяя себе слишком уж ускорить шаг, видя спасительную опушку леса. А когда углубился в него подальше и убедился, что его никто не видит, то ускорился и стал двигаться всё быстрее и быстрее. Скоро его хромота исчезла, он перешёл на бег, лёгкий и стремительный… Мягким прохладным ковром стелилась под ногами трава. Ветерок дружески освежал разгорячённое тело. Упруго отталкивались сильные ноги, свободно вздымалась грудь, дыша в полную силу.

Вот и место его обычного купания: тенистая заводь, куда редко заходили люди. Уютная разнотравная полянка переходила в песочный берег с навершием из кустов и отдельных деревьев. Заводь лежала свинцовым зеркалом, снисходительно сторонясь легкомысленного потока реки, вечно спешащего куда-то. В нём отражались облака, а по краям – кустарник и деревья. В безоблачном небе реяли стремительные ласточки, они то взмывали вверх, то льнули к дремотно покачивающей тёмной воде в зелёных речных берегах, от которой несло прохладой.

Ветерок стал лёгким, невесомым, почти незаметным, словно он не хотел покидать столь благостное место.

Грязные шкуры с человека упали на землю, обнажив крепкое тело с золотым загаром, сочетавшее в себе красоту и необоримую силу. Под гладкой кожей переливались бугры грозных мускулов – эластичные, гибкие и быстрые.

Описав ногами кривую линию, Ортон почти без брызг вошёл в живительно прохладную воду…

Долго плавал, наслаждаясь временно приобретённой свободой, такой редкой и желанной! Иногда чувствовал прикосновение невидимой рыбёшки, и тогда его охватывала огромная радость, как после тихой неприметной ласки любимой девушки.

И вдруг – это было словно гром без молнии при совершенно чистом небе – его беззаботность словно придавило огромным валуном: на берегу он увидел чудовищной величины зверя, злобно скалящего огромные клыки. Это был волк, но особой породы, которая процветала в далёком прошлом, но уже давно вымирала. На берегу находился один из немногих, кто ещё оставался. Может быть, он являлся последним представителем своего племени. Этот волк был вдвое крупнее, мощнее обычного лесного волка. Зверь легко разбросал бы и передавил целую стаю серых сородичей. Да что там волки, он в одиночку заваливал быка!

Ортон вздохнул, сокрушённо покачав головой. Юноша знал, что зверь в воду не войдёт, ибо органически её боится. Можно было переплыть реку и на её противоположной стороне оказаться в полной безопасности, но его одежда находилась там, где стоял гигантский волк. Но самое страшное – это Ортон осознал только сейчас, что хищник был людоедом, давно пристрастившийся к человеческому мясу. Люди для него куда более лёгкая добыча, чем, скажем, тот же дикий бык.

Выбора не оставалось: не получив его, волчара найдёт себе жертву в другом месте. И после продолжит убивать людей. Осознав это, Ортон содрогнулся при мысли, сколь легко зверю умертвить ребёнка – перекусит надвое маленькое тельце без малейшего труда одним движением могучих челюстей. И подростки, девушки будут убиты им столь же легко, как человек прихлопывает муху…

– Нет! – покачал головой Ортон. – Не бывать такому!

И двинулся на врага, глядя в его глаза. Тот злобно ощерился – добыча сама шла в его пасть.

До сухой полосы песчаного берега юноше оставалось сделать всего один шаг, когда зверь-людоед бросился в решительную атаку. Ортон ждал её, внутренне готовый ко всему. В самый последний момент он нанёс короткий удар сбоку ладонью. Именно ладонью, а не кулаком, так было быстрее и надёжнее, менее вероятен промах. Несмотря на молниеносную атаку, удар человека оказался быстрее. Голова хищника была сбита набок, тут же Ортон навалился на него сверху, стараясь придавить к земле… Хотел было охватить зверя, но помешала гигантская грудная клетка зверя, руки начали сползать.

Волчара бешено метался, пытаясь освободиться, обернуться и впиться клыками в мягкую плоть человека. По какому-то наитию в последнюю секунду юноша ухватился за лапы зверя, развёл их в сторону. Теперь волк не мог в достаточной мере повернуть голову, он зарычал, но тут же словно захлебнулся и страшно завизжал, словно придя в ужас и прося пощады: Ортон напрягал свои мышцы, лапы хищника всё больше расходились в сторону, а затем послышался хруст костей, заглушённый хрипом и воем обезумевшего от боли людоеда…

Ортон отбросил содрогающееся тело. Ему было омерзительно прикасаться к нему дольше, чем вынуждали обстоятельства. В нескольких шагах поодаль лежал валун. Юноша взял его, подошёл и с силой прицельно швырнул в голову зверя. Затем поднял камень и снова бросил в агонизирующего людоеда, добив его окончательно.

Поднял сучковатую корягу и ею столкнул труп волчары в воду реки, позволив медленно унести его дальше.

Затем окрестности потряс торжествующий крик победителя…

+ + +

…Была беспросветно-тёмная ночь. Черноту её только подчёркивали змеистые молнии, с оглушительным грохотом разрывающие небо. Каскады низвергающейся воды молотили тугую, разбухшую землю. Разбушевавшаяся стихия подавляла, устрашала людей своей грозной силой. Они трепетали в хрупких хижинах, пугаясь за свои жизни.

В эту ненастную ночь в хижине вождя разрешилась роженица. Старый ведун пророчествовал страшную, небывалую судьбу ребёнку…

– Две дороги судьбы перед ним, – говорил он, закрыв глаза, словно вслушиваясь во что-то неслышимое остальным, но доступное его внутреннему слуху. – Очень разные пути, как день и ночь, как свет и тьма, как светлое добро и чёрное зло. На одном из них – счастье и процветание народа, а на другом – его личное счастье. Он может жить, не испытывая ни забот, ни тревог, ни сомнений, не зная равных ни в чём – ни в силе, ни в уме, ни в богатстве, ни в удаче… Но придёт чёрный день и он погибнет, и всё племя тоже, а позже уйдут в небытие и все остальные народы, населяющие землю. Предотвратить это несчастие может только он один, но для этого ему прежде нужно узнать всю глубину горестей и страданий, стать самым несчастным из людей, переносить их презрение, издевательства, быть униженным и страдающим, как никто в этом мире. Жить так – вернее, существовать! – из года в год, всю жизнь, а потом придёт день, когда ему нужно будет пожертвовать ещё вдобавок и самим собой ради всех остальных людей. Именно эта судьба уготована ему свыше. Я ясно вижу печать рока на его лице…

Так говорил мудрый старец и со страхом внимали ему родители ребёнка.

Новорожденного назвали Ортоном. Вождь объявил племени, что его сын появился на свет калекой. Поэтому никто не удивлялся, что родители его никому не показывали. Вскоре от родовой горячки в несколько дней умерла мать мальчика, и теперь его тайну знали лишь двое: отец и старый ведун.

На людях Ортон показывался в одеждах, скрывающих его истинный облик, отец приучил его ходить прихрамывая, изображая хромоту. Часто вождь уводил сына далеко в лес и подолгу учил там воинскому искусству, передавал свой богатый жизненный опыт.

Мальчику шёл четырнадцатый год, когда с охоты принесли бездыханное тело его отца: спасая соплеменника, он вступил в неравную схватку с пещерным медведем и тот сокрушил храбреца, но и сам тут же пал, от нанесённой ему смертельной раны.

Ортон остался один. Какую-то поддержку ему оказывал старый ведун, но позже в конце голодной зимы он тоже ушёл из жизни. Соплеменники и раньше не любили Ортона, считая обузой калеку, а теперь откровенно презирали сироту. Заслуги его отца, их вождя, были быстро ими забыты. Юноша стоически терпел всё, помня о своём предназначении, в ожидании давно предсказанного дня.

…Много дней подряд охотники возвращались с охоты с пустыми руками. Скудная и ранее добыча сейчас исчезла совсем. Перестали улыбаться взрослые, смеяться дети. Потом начали умирать старики: они были куда слабее других. Вслед за ними голод стал забирать детей. Оставшиеся в живых не могли даже двигаться, в них жили только глаза, в которых не было ничего детского.

Ортон мучился, глядя на них. В конце концов, он не выдержал и направился в лес. Над головой сомкнулся над головой зелёным пологом. Гибкая ветка ивы шлёпнула по лицу, словно укоряя за спешку. Птичьи голоса стихли, лишь где-то вдали хрипуче продолжала старчески каркать ворона.

Он добрался до далёкой, одному ему известной прогалины. На ней рос высокий кряжистый вяз, раскинувший шатром свою крону, он словно бы стыдился стоявшей неподалёку старой осины, которая выглядела древесной старухой, доживающей последние дни. Мохнатые серёжки свисали серыми пуховыми червячками. Ветерок шаловливо трепал её листья, не решаясь тронуть вяз.

Ортон относился к осине уважительно, ибо внутри этого дерева имелось дупло, которое он замаскировал корой и ветвями. Достал из тайника спрятанное там оружие и плащ леопарда. Зиму назад этот хищник, пристрастившийся к человеческому мясу, буквально терроризировал окрестности. Ортон выследил и убил его…

Оставив старую одежду в дупле осины, облачился в плащ, он вооружился копьём и слегка искривлённым ножом, сделанным из рога тура. С ними двинулся в путь.

К вечеру остались позади лес, степь, но дичь не попадалась. Солнце осторожно коснулось самых высоких вершин деревьев на далёком горизонте, замерло, словно задумавшись или засомневавшись: нужно ли спешить на покой? И только набравшись смелости, продолжило путь. Ортон стал искать место для ночлега…

На следующий день он наткнулся на одинокого зубра, чью шкуру усеяли многочисленные раны и шрамы, следы былых сражений, из которых он обычно выходил с честью.

Ортон с сожалением оглядел своё оружие: оно было слишком ничтожным против такого великана, но возвращаться без добычи он не хотел. Против этого протестовала каждая клеточка его тела. Вспомнил страдающих детей (многие уже умерли, или умрут ещё до его возвращения!) и решительным шагом направился к быку.

Зубр, заметив человека, недоумённо повёл головой, пригляделся, начав взрывать землю копытами. Он находился в самом расцвете сил и давно не имел равных себе противников. Потому никого и нечего не боялся. Взревел и понёсся на врага. Живая гора огромных мускулов, грозных рогов и могучих копыт просто ужасала…

В самый последний момент Ортон отпрянул в сторону и ухватился за великолепные рога животного. Пробежав по инерции с десяток метров и протащив человека, зверь остановился и принялся мотать головой, желая сбросить врага наземь и растоптать его. Но все попытки быка оказались тщетными: сила противника на сей раз не уступала его собственной.

Ортон упёрся ногами в землю, будто врастая в неё, и ожесточённо сопротивлялся всем смертоносным движениям рогатой головы. Крупные капли пота оросили его лицо. Несмотря на все усилия, преодолеть мощь животного ему не удавалось. Внутри родилось отчаяние. Перед его мысленным взором пронеслись личики голодающих детей… Нет, он должен вернуться с добычей!

Эта бесповоротная решимость родила силу. Зубр тревожно замычал, ощутив перемену в противнике и предвидя свой трагический конец. Он хотел всегда пастись на свежей траве, встречать восходы солнца у водопоя, сражаться из-за самок с себе подобными… Напряг все оставшиеся силы, но сверхъестественное напряжение вздувшихся мышц человека уже одолевало его. Треснул шейный позвонок свёрнутой набок головы быка и вслед за ним прозвучал предсмертный рёв животного.

Ортон отпрыгнул в сторону и повалился на траву. Совершённое усилие полностью опустошило его, он долго лежал на земле, глядя в небо на проплывающие облака и чему-то счастливо улыбался…

Затем был долгий и неимоверно трудный путь назад к родному племени. Ортон нёс тушу на себе, лишь временами делая передышки. Каждый раз он боялся, что не сможет заставить себя вновь взвалить на спину зубра, но раз за разом делал это, вспоминая умирающих детей. Двигался в каком-то трансе, шумно дыша. Каждый шаг ему казался последним, каждую минуту ему хотелось сбросить с себя непосильную ношу даже для десятка взрослых мужчин и повалиться на землю. Но он шёл и шёл, с трудом переставляя чуть ли не гнущиеся под неимоверной тяжестью ноги. Липкий пот покрывал тело, в жилах гулко пульсировала кровь, скрипели в постоянно напряжении зубы.

Неподалёку от стойбища проходила гряда скал. С них Ортон и сбросил свою добычу. Он знал, что его соплеменники ежедневно бывают здесь, зубру не придется лежать долго…

Так и случилось. Обнаружившие тушу охотники решили, что неосторожное животное поскользнулось на тропе и, упав вниз на камни, свернуло себе шею. Никто не заподозрил истины, неописуемая радость застила глаза…

Ликующие люди принялись разделывать добычу…

А в это время Ортон лежал в хижине в своём обычном облачении калеки, метаясь в бреду: его бросало то в жар, то в холод. Нечеловеческое напряжение последних дней не прошло для него бесследно. Тело Ортона то окаменевало, то начинало биться в судорожных конвульсиях, немыслимо изгибаясь. Он даже не мог сходить напиться, просто не находил сил, а позаботиться о нём было некому. Зловонный запах полусгнивших шкур душил его, вызывал тошноту…

Лишь на следующий день он сумел кое-как доплестись до реки, а возвращаясь повстречал охотников. Лица их сияли – они несли убитого оленя.

«Теперь дети не останутся без еды», – с удовлетворением подумал Ортон.

На поляне, где делили добычу, собралось всё племя. Слышались шутки, смех. Молодёжь и дети играли, забавлялись. Женщины чинили одежду. Ароматный запах жареного мяса оживил самых угрюмых. Ближе других подобрали к костру ребятишки. Они с вожделением поглядывали на плескавшееся пламя под освежёванной тушей и время от времени облизывали губы, предвкушая скорое пиршество.

Делёж жареного мяса уже заканчивался, когда подошёл Ортон. Он тяжело дышал, ещё не оправившись от болезни, ощущая сильную слабость, поэтому опирался на палку по-настоящему, а не как обычно для видимости. Один из мальчишек прицепил ему сзади длинную ветку, словно хвост, вызвав улыбки на лицах окружающих.

Широкоплечий силач Тлан ударом ноги вышиб палку из рук Ортона и тот повалился на землю. Его падение сопровождалось дружным смехом всех собравшихся. Особенно веселился сам Тлан, сочтя свою выходку очень остроумной: он упал на землю и визжал от восторга, обхватив живот руками.

Неудержимый приступ гнева захлестнул сознание Ортона, его глаза загорелись яростью и гневом. Даже в вот таком своём болезненном состоянии он мог изувечить или даже убить обидчика одним ударом…

Смех стих, страх сковал Тлана, но Ортон уже справился с собой. Он униженно согнулся, поднял палку и заковылял прочь. Смущённые чем-то непонятным в его поведении люди возмутились: палки, камни, головни, всякий мусор полетел ему вслед.

– Дармоед! – слышались крики. – Жри вместо мяса землю! Навязался на нашу шею бездельник! Убирайся прочь!

Громче всех кричал Тлан: испытанный испуг родил в нём ненависть. Он же выкрикивал наиболее обидные слова. Брошенный им камень угодил в плечо Ортона, старые жёсткие шкуры смягчили удар, но на исхудавшем теле остался огромный синяк. Юноша едва устоял на ногах, стиснул зубы и прибавил шаг. Он твердил себе, что так должно быть, они не ведают, что творят с ним, истина известна лишь ему одному, нужно простить их и терпеть, как терпел всё до этого дня…

Добрался до речки, где обычно купался, упал лицом в траву, и глухие рыдания долго сотрясали его тело.

В племя он не вернулся, жил в лесу до тех пор, пока полностью не оправился от болезни. Соплеменников избегал. Ортон решил уйти из этих мест на юг…

Перед этим побывал у тайника в осине, забросил подальше в густой ивняк свою обычную одежду, твёрдо решив, что больше уже никогда её не наденет.

Он получал невыразимое наслаждение от своей неожиданно обретённой свободы. Подставлял солнцу и ветру голое тело, купался в реках и озёрах. Охотился, собирал фрукты с деревьев и ягоды с кустарников.

Юноша не знал, сколько прошло времени. Местность начала меняться – стала более сухой. Пришлось держаться вблизи реки и далеко от неё не отходить, чтобы всегда можно было напиться. Незаметно подкралась очередная осень с её изобильными дарами…

И в один день он встретил Её: у пологого берега реки сидела русоволосая девушка, плетя венок из ромашек.

Не показываясь ей на вид и прячась за ивовым кустарником, Ортон с неудержимым любопытством разглядывал незнакомку. На её плечах находился меховой плащ рыже-жёлтого цвета, который переливался на солнечном свете. Рубашку с орнаментами на воротнике и на рукавах перехватывал в поясе кожаный плетёный поясок. Ниже шли светло-коричневые шаровары из каких-то-то мягких шкурах. Какому зверю они принадлежали, юноша понять не мог. На ногах девушки красовались необычная обувь с толстой подошвой, от которой вверх шли ремешки, обвивавшие голень и уходившие вверх под штанины.

Захваченный зрелищем, он сделал неосторожное движение, нога заскользила, и он едва не упал, сумев удержаться, только ухватившись за прут ивняка потолще.

Она заметила его, вскочила, и в руках девушки оказалось странное оружие, которое он никогда прежде не видел. Это была обструганная ножом толстая палка, согнутая и связанная по концам верёвкой. На неё была положена заострённая стрела. Он понял, что оружие действительно очень опасное, несмотря на необычный вид.

Девушка понравилась ему. Ортон улыбнулся и отбросил в сторону копьё. Она постояла немного, потом опустила своё оружие.

– Ты очень красивая, – сказал он.

Она не поняла его, но щёки её зардели смущённым румянцем. Ответила по-своему на совершенно непонятном ему языке.

Несмотря на это, молодость и красота обоих позволили им быстро понять друг друга, поверить и желать дружбы. Симпатия и притяжение оказались взаимными, очень сильными.

Одно слово девушка повторяла особенно часто: «солонн». Ортон поначалу подумал, что это её имя, повторил, но девушка принялась смеяться. Потом отломанным прутом краснотала нарисовала на песке силуэт диковинного зверя и показала пальцем: «солонн».

Два дня Ортон был счастлив в обществе своей спутницы. Ничего подобного в его жизни не было. Она научила его стрелять из своего оружия, которое называла «лук», в чём он быстро преуспел, выпуская стрелы не менее точно, чем сама наставница.

Когда они шли по редкому перелеску, состоявшему преимущественно из акаций, вдруг из-за деревьев совершенно бесшумно вышло чудище, каких он никогда прежде не видывал: зверь был вдвое выше самого большого быка, белые рога росли из его пасти, а нос свисал до самой земли.

Ортон хотел защитить спутницу, рванулся вперёд, но был остановлен девушкой, она опередила его, прикрикнув на зверя и тот – о диво! – остановился, приветливо замахал своим носом. Затем она повернулась и сказала, указывая на него:

– Солонн!

Так вот кого она именовала этим словом! Ортон догадался, что по какой-то причине они расстались, и затем девушка искала его. По всему было видно, что он был покорен ей, как собаки в его племени. Она даже забиралась на спину солонна и ехала на нём. Пригласила и Ортона, сначала отказался, а позже присоединиться к ней. С высоты ему открылся совершенно иной мир, казавшийся более обширным.