Тот, кому Господь не дал имени

Бог создал человека по своему образу и подобию и за это обрёк того на страдания, ибо лишь в страданиях, возможно постичь суть самой человечности

Зика Гулуа.

Встреча

Глава 1. Встреча с незнакомкой.

В предрассветный час, спеша по мокрым городским улицам, я безуспешно пытался найти укрытие от усиливающегося дождя. На горизонте за линиями домов молния прорезала небо, и тут же раздался грозный раскат грома: ливень с невероятной силой обрушился на город.

Не успев ощутить пронизывающую сырость, я нашёл спасение под крышей ближайшей автобусной остановки. Звуки дождя усиливались, капли барабанили по жестяной крыше, а его рёв то и дело прерывался гулом проезжающих машин. Под монотонный шум в такую непогоду я, оставшись один, погрузился в размышления о смысле всего сущего.

— Кто мы, люди, — спрашивал я себя, — одно из бесчисленных созданий, появившихся на свет лишь для того, чтобы раствориться в вечности, или же наше появление — случайное явление в этом огромном, таинственном и бесконечном мире?

В мире, где человеческая судьба измеряется лишь несколькими десятками лет, человеку за столь краткий миг не дано ни времени, ни мудрости, чтобы постичь все волнующие его тайны. Может быть, нам запрещено знать ответы на эти вопросы? Если так, то почему?

Вдруг предрассветную тишину прорезал тихий, жалобный плач.

Я мгновенно отбросил свои мысли и обернулся. В сизом полумраке угадывался силуэт девушки, одиноко сидевшей на скамейке возле остановки. Скрывать тоску она и не пыталась: тонкие пальцы то и дело прижимали к лицу платок, утирая непрекращающиеся слёзы. Несколько минут я просто наблюдал за ней, чувствуя, как её безмолвная, отражающаяся в глазах боль передаётся и мне. И хотя мы были совершенно чужими людьми, я не выдержал. Шагнув вперёд, я решил произнести хотя бы пару тёплых слов, ведомый лишь искренним желанием утешить.

— Простите мою навязчивость, — мягко начал я. — Но это утро и без того слишком мрачное, чтобы встречать его в одиночестве и со слезами на глазах. Не хотите ли вы выговориться незнакомцу? Порой разделить печаль с прохожим — самый верный способ её облегчить.

Мои слова, казалось, задели какую-то сокровенную струну в её душе. Она медленно подняла поникшую голову. Из полумрака на меня взглянули проницательные, глубокие зелёные глаза.

— Вы верите в Бога? — негромко спросила она.

Её красота в этот миг казалась ослепительной, а чистый, нежный голос парадоксальным образом приносил покой, разгоняя сырость промозглого дождливого утра.

Я помедлил, заворожённый этим контрастом, и ответил:

— Верю. А вы?

Изящным, почти невесомым движением руки она смахнула последние слезинки с покрасневших от волнения щёк, будто отпуская остатки горьких чувств.

— Возможно, я верила, — тихо произнесла она, вступая в разговор. — До тех пор, пока не повстречала одного человека. Теперь — нет. Теперь во мне нет места сомнениям: я твёрдо знаю, что Бога не существует.

— Неужели вам попался безумец, чьи слова вы приняли слишком близко к сердцу? — искренне удивился я, пытаясь разгадать причину её глубокой скорби. — Неужели кто-то чужой смог разрушить веру, которая жила в вашей душе?

Девушка грустно улыбнулась.

— Прошу прощения, кажется, в начале беседы я не совсем верно выразила свою мысль, — мягко пояснила она. — Пожалуй, буду откровенна: мой взгляд на этот вопрос всегда был скорее научным, нежели религиозным. Я и прежде склонялась к тому, что концепция Бога — лишь инструмент, искусно созданный амбициозной элитой прошлого. Главная цель этого замысла всегда была прозаична: удерживать безграничную власть над трудолюбивыми, усердным и в то же время покорным народом.

— Что вы хотите этим сказать? — уточнил я.

— Лишь то, что испокон веков бедные крестьяне и простые люди, отверженные и лишённые самого святого — свободы и права на жизнь, — влачили жалкое существование под гнётом тех, кто наживался на их труде. Но в тот переломный исторический момент из уст человека тщеславного и алчного, жаждущего лишь власти и богатства, вдруг прозвучал голос Творца. Прикрываясь именем вымышленного божества, этот нехороший человек внушал обречённым простолюдинам надежду на спасение, возвращая им веру, которая на самом деле возвеличивала лишь его собственный замысел.

— Вы утверждаете, будто не Бог создал человека, а человек — Бога?! Это поразительно! Я никогда прежде не сталкивался с подобной мыслью, — воскликнул я. — Ведь я дважды в неделю бываю в храме. Склоняя голову перед образами, я изливаю душу, молю о прощении грехов и повторяю те самые слова, что мои предки шептали задолго до моего рождения. После исповеди я всегда чувствую, как с души спадает тяжкий камень. Я очищаюсь, приобщаясь к Слову Господню, к Сыну Его и Святому Духу. То, о чём говорите вы, чуждо моему разуму.

— Отчего же? Вами движет страх. Именно он мешает вам обрести опору в самом себе. Вы боитесь сделать самостоятельный выбор и потому вновь ищете защиты у высшего существа, чьего лика никогда не видели, уповая на Его милость. Не находитe это странным?

— Не стану отрицать, подчас страх проникает в самое сердце. Но я человек верующий и считаю себя лишь смиренным слугой Господа, а всякому рабу Божьему ведом трепет перед Его волей. Я слаб, я всего лишь человек, и никогда об этом не забываю.

— Безусловно, вы имеете право так думать. Но разве не в ином кроется истинное величие Творца? Создать мир по Своему образу и подобию — не значит ли это возвысить человеческий род до Своего уровня?

— Я понимаю, к чему вы клоните, — отозвался я. — Если Бог создал нас по подобию Своему, значит, Он вовсе не желал видеть в нас рабов...

— И всё же мне не даёт покоя один вопрос: если Он сотворил мир столь совершенным и пошёл на такие жертвы, почему же тогда Он обрекает Свои творения на столь горькие страдания?

— Возможно, лишь через страдания нам дано постичь истинную глубину человеческой природы и разглядеть ту самую божественную искру, что теплится в каждом из нас, — она на мгновение опустила взгляд на мокрый, блестящий асфальт, а затем вновь посмотрела на меня. В глубине её зелёных глаз угадывались смертная усталость и странное, почти пугающее спокойствие.

— Потому что страдания учат нас различать боль, — тихо произнесла она. — Не в наказании ли проявляется та самая искра, а в испытании — ради того, чтобы мы помнили о своих границах, о том, что далеко не всесильны?

— Разве мы не готовы принять эти границы, когда устремляем взор к Вечности? — спросил я. — Разве благодарность не вспыхивает в сердце, едва понимаешь, что тебе дарован выбор?

— Благодарность — да, но чаще она приходит не ослепительным сиянием, а тихим шёпотом: «Ты волен выбрать иной путь, не тот, которым движут страх или жажда власти». Бог, если Он есть, не должен служить орудием манипуляций. Но люди слишком часто используют Его имя так, что Он начинает казаться голосом триумфатора, шепчущим: «Я прав». Мой же опыт говорит о противоположном: Он скорее был голосом слабых и уязвимых — тех, кто просто верил, что их услышат.

— Вы полагаете, что голос Бога искажали те, в чьих руках сосредоточены судьбы простых людей? — спросил я, и внутри у меня закрался тонкий холодок.

Она кивнула:

— Да. И именно поэтому я верю в Бога как в идею — пожалуй, как в абсолютный идеал. Но в свой черёд Он взывает к нашей ответственности друг за друга. Бог, если Он существует, не станет просто спасать людей от них самих. Он — то, что пробуждает в нас понимание и сочувствие, а не бездумное подчинение и трепет.

— И всё же, если Бог для вас не повелитель, то кто же Он? — не отступал я.

— Он — образ Того, к кому мы стремимся, сохраняя в себе человечность, — ответила она. — В каждом из нас заложена искра, способная обернуться и светом, и тьмой. Выбирая свет, мы доверяем себя Его воле, и в награду перед нами приоткроются врата рая. Если же выбираем тьму — земля разверзнется под ногами, и мы без труда примкнём к падшим, канув в логово вечного мрака. Но беда в том, что оба этих пути взывают к нашему страху, а не к нашей свободной воле.

— Пожалуй, именно поэтому нам и нужна вера, вам не кажется? — заметил я.

— Именно. Вера может быть обращена не к чему-то над нами, а к тому, что сокрыто внутри, — к нашей способности творить добро даже в беспросветной тьме. Я не отрицаю вашего опыта молитвы и вашей связи с Господом, но не могу принять Его как некую грозную фигуру, управляющую каждым нашим шагом. Скорее, Бог — это замысел, который мы воплощаем вместе, чтобы не сгинуть в хаосе бесконечности.

— Тогда почему вы верили прежде? — спросил я, чувствуя, как сердце на миг оттаяло, наливаясь щемящим состраданием.

— Верила, потому что страх держал меня за руку, — ответила она. — Верила, потому что в минуты, когда мир казался холодным и чужим, молитва дарила спасительное чувство: Но затем я увидела, как вера ранит людей, когда её превращают в орудие подавления, в способ подчинить чужую волю. Тогда я взглянула на это через призму науки и истории. Если Бог есть, Он едва ли станет требовать слепой верности. Если же Его нет — мы вольны сами отыскать свой путь к добру.

— И вы верите, что добро возможно без Бога?

— Верю. Сама наша способность помогать друг другу — это и есть то единственное, что удерживает мир на плаву.

— Но если люди сами выдумывают Бога, чтобы оправдать власть и угнетение ближних, разве это не доказывает лишь человеческую слабость? Где же здесь высший смысл? — возразил я, ощущая, как безупречная логика спорит с робкой искрой сомнения на самом дне души.

— Возможно, и так. Но слабость — не приговор. Мы в силах научиться жить так, чтобы сила не оборачивалась насилием, а власть не превращала нас в злодеев.

— Значит, по-вашему, путь к Богу — не застывшая догма, а непрекращающийся диалог человека со своими сомнениями? — спросил я, и в моём голосе впервые проскользнула слабая надежда.

— Именно. Бог — это бесконечный диалог. Он зарождается внутри каждого из нас и продолжается между людьми: теми, кто истово верит, и теми, кто мучительно сомневается. Мы не обязаны приходить к единому ответу. Главное — не потерять друг друга на этом пути.

Её слова отозвались во мне чем-то редким, бесконечно ценным. Я почувствовал, как сырой холод дождя, барабанившего по козырьку автобусной остановки, медленно отступает перед робким теплом понимания. Ветер утих, и капли больше не колотили по металлу так гулко — будто само это утро замерло, боясь пропустить хоть одно наше слово.

— Может быть, нам и не нужно искать единственный ответ, чтобы двигаться дальше? — тихо произнёс я. — Может, достаточно и того, что сейчас мы делимся друг с другом болью и надеждой, пусть даже они у нас совершенно разные?

— Возможно. В такие минуты, когда небо ещё беспросветно тёмное, а город дремлет под мокрым покрывалом, мы и сами становимся ответами на вопросы друг друга, — мягко отозвалась она. — И если однажды наши пути снова сойдутся, мы, быть может, продолжим этот разговор и заглянем ещё глубже. Но, к счастью или к сожалению, завершить его мы не сумеем.

Мы улыбнулись и умолкли. Я вновь устремил взгляд ввысь, где на горизонте ещё вспыхивали молнии — но уже лениво, угасая. Город пробуждался. Гул далёкой трассы постепенно возвращал в реальность, словно привычный мир требовал позабыть о минутных сомнениях ради суеты грядущего дня.

«Ещё один вопрос», — промелькнуло у меня в голове. Вопрос, которому со временем суждено было превратиться в удивительную повесть о том, как она повстречала на своём жизненном пути одну раненную и поникшую душу.

— И всё же, кто вы? Почему я так увлёкся нашей беседой, что совершенно позабыл о главном? Если не злой рок причина ваших слёз, то кто или что заставляет вас так глубоко страдать?

— Тот, кого вы опрометчиво прозвали безумцем, — ответила она.

— Выходит, он обидел и покинул вас?

— Да, он действительно оставил меня. И выбрал для этого самый неподходящий миг.

— Но почему?

— Это слишком долгая история. Хватит ли у вас терпения её выслушать?

— Я уже и не помню, когда встречал столь тонкого и увлекательного собеседника. Разумеется, я не упущу возможности продолжить наш разговор.

— Благодарю вас, — искренне произнесла она. — Мне и вправду нужно было выговориться, излить кому-то свои печали и горести. Доверить эту боль пусть даже незнакомцу, который, возможно, не разделит моих чувств, но хотя бы просто выслушает.

— И всё же я не совсем понимаю… — пробормотал я.

— Видите ли, я врач-психиатр. До сегодняшнего дня я практиковала в лечебнице для душевнобольных. За три года через мой кабинет прошли десятки пациентов, и я с уверенностью могу сказать: каждый из них был по-настоящему болен и опасен в своём неведении. Но полгода назад к нам поступил мужчина лет тридцати пяти. У него была глубокая амнезия — он не помнил даже собственного имени. Ни близких, ни друзей, ни прошлого… Из всей одежды на нём была лишь больничная сорочка, в которой его и доставили в стены нашего учреждения.

Знакомства

Глава 2. Досье — первые откровения.

С самого утра на улице бушевала непогода: моросил мелкий дождь. Приступив к дежурству, я погрузилась в изучение историй болезни пациентов, впервые попавших в нашу больницу. Взяв в руки пятую по счёту анкету, я увидела, что на ней красным фломастером зияла таинственная надпись: «Тот, у кого нет имени».

В графе «возраст», как и в остальных паспортных данных, стоял прочерк. Предварительный диагноз дежурного врача казался страшным — шизофрения. Причиной госпитализации послужила попытка самоубийства, а также кратковременная потеря памяти, возникшая в период обострения.

При изучении анамнеза выяснилось, что на третий день интенсивной терапии пациент пришёл в сознание и приступы прекратились. Лечащий врач, оценив его самочувствие как удовлетворительное, отметил необходимость срочного направления на психиатрическое обследование. По его указанию я незамедлительно вызвала медсестру и распорядилась доставить больного в мой кабинет.

Вскоре раздался тихий стук в дверь. Я чётко и громко попросила войти. Однако, несмотря на мой призыв, дверь оставалась закрытой. Не дожидаясь, пока он сам решится переступить порог, я встала и приоткрыла её.

Мой взгляд упал на человека, в глазах которого читалось отчаянное стремление к смерти, которую он так упорно искал. Увидев его измученное лицо, я содрогнулась. Я испугалась того, что таилось внутри: нескончаемой боли и страданий, сопровождавших его с самого детства, которые отчётливо проступали на исхудавших, костлявых скулах.

Растерянное лицо пациента застыло. Мы так и смотрели друг на друга, не отрываясь, пока наконец, собравшись с силами, я достаточно уверенно пригласила его в кабинет. Только со второй просьбы он медленно переступил порог, словно преодолевая невидимый барьер. Подхватив за локоть, я провела гостя вглубь и осторожно усадила за стол. После короткой паузы, когда мы оба перевели дух, я начала нашу необычную беседу.

— Как ваше самочувствие?

— Доктор, спасибо. Чувствую себя гораздо лучше, чем вчера.

— Я рада. Я ваш лечащий психиатр. Хочу, чтобы вы знали: если вам не подойдёт мой подход к лечению, вы можете обратиться к администрации больницы и попросить другого специалиста. Это ваше право.

— Я не имею ничего против вас.

— Вы сказали, что чувствуете себя лучше, чем вчера. В связи с этим у меня возник вопрос: помните ли вы события вчерашнего дня? Если да, то как его провели?

— Вчера я очнулся при слабом солнечном свете, словно моя душа вернулась в тело. Лёжа на кровати с белоснежными простынями, я старался рассмотреть обстановку и вспомнить, что могло произойти. Но в голове была лишь пустота, а пробуждение сопровождалось острой, порой нестерпимой болью. Вдруг раздался шёпот:

— Говори тише... иначе они услышат, и всех нас постигнет беда.

Обернувшись, я увидел мужчину, сидевшего на соседней койке. У него было небритое лицо, кудрявые рыжие волосы до плеч, и одет он был в чёрно-белую полосатую пижаму. Его выпученные, широко расставленные глаза неотрывно смотрели на меня.

— Где я нахожусь? — спросил я.

— Говори тише, вдруг нас услышат, и всех нас постигнет беда, — снова произнёс он.

— Кто они? — задал я вопрос.

— Само зло, несокрушимое, — задумчиво ответил он.

Кивнув, сосед указал пальцем на окно и показал, как мимо проёма мелькают силуэты людей в белых халатах.

— Я в больнице? — поинтересовался я у странного соседа.

Вне себя от страха он заметался, откидывая голову то вправо, то влево, и с ужасом произнёс:

— Гораздо хуже: ты обречён на вечные муки. Ты в аду.

— Но ведь это больница, а в белых халатах — врачи, — пробормотал я вслух.

— Там тьма, — снова произнёс он. — Но я не в силах справиться с ними в одиночку.

После слов рыжего безумца в палату вошли несколько медиков. Один из них попытался разъяснить мне ситуацию, в которой я оказался:

— Как ваше самочувствие?

Я сказал, что чувствую себя хорошо, и попросил отпустить меня.

— Домой пока не получится, дорогой, — ответил врач. — Тебе предстоит пройти длительный курс лечения.

— Лечение? Отчего? Я себя хорошо чувствую!

Доктор был непреклонен, и его слова меня ужаснули:

— Понимаете, молодой человек, ваша болезнь может развиваться с такой скоростью, что сознание просто не успевает адаптироваться к стремительному натиску недуга. В результате в глубинах вашего рассудка образуется некая «чёрная дыра», которая поглощает вашу реальность, и наступает разрыв — то есть начало бессознательного состояния. Мы предполагаем, что у вас шизофрения. Наша первоочередная задача — вылечить вас и определить, не представляете ли вы опасности для окружающих.

— Испуганный таким грозным приговором, я всё же продолжал настаивать на своём.

— Не бойтесь, доктор, я безвреден.

— Допускаю очевидное: для окружающих вы, может, и не опасны. Но для самого себя?

— Моему волнению не было предела.

— Что вы имеете в виду, доктор?

— После этого врач стал рассказывать мне о моих необъяснимых поступках, о которых я ничего не помнил.

— Вы пытались покончить с собой — хотели спрыгнуть с крыши многоэтажного здания. Благо подоспевшие пожарные смогли спасти вас от столь безумного поступка. Только не волнуйтесь, вы обязательно поправитесь, но для этого нам нужна ваша помощь и полное содействие: вы должны принимать лекарственные средства, которые я вам назначу.

— Я пообещал доктору неукоснительно выполнять все предписания. Пожав мне руку, он и остальные врачи покинули палату, и я снова остался наедине с тем рыжим чудаком, который сидел напротив.

— Я очень рада, что болезнь отступила так неожиданно быстро. Такое бывает редко или когда недуг наступает впервые. Но, как бы там ни было, нам нужно воспользоваться этим шансом и закрепить ваш рассудок в нужном русле. Вы упоминали о головных болях. Они беспокоили вас раньше?

— Нет, раньше не беспокоили.

— Отлично. Простите, что затрагиваю личный вопрос, но для нас сейчас важна любая мелочь. В анкете написано: «Тот, у кого нет имени». Означает ли это, что у вас на самом деле нет имени, или же это просто техническая ошибка, допущенная нашим учреждением при вашей регистрации?

— Это не ошибка. У меня нет имени, потому что никто не дал его мне. Я рос один и своих родителей никогда не видел.

— Я должна знать. Как мне к вам обращаться?

— Меня все с детства звали Сиротой. Зовите меня и вы так.

— Как вам будет угодно. Ответьте, вы когда-нибудь слышали посторонние голоса? Быть может, кто-то с вами разговаривает?

— Вы ведь об этом спрашиваете, доктор: разговариваю ли я сам с собой?

— Простите мне мою неучтивость. Вы правильно поняли мой вопрос.

— Нет, доктор. Посторонних голосов не слышу и не разговариваю сам с собой.

— Очень хорошо. Может, у вас есть какие-либо жалобы на своё здоровье: помутнение в глазах, шум в ушах, боли в запястьях? Ответьте, вас что-нибудь беспокоит?

— Спасибо, доктор, за заботу, но моё здоровье меня не подводило.

— Извините меня, пожалуйста. При поступлении на вас была козённая больничная одежда. Вы не помните, может, лежали в больнице недавно?

— Не припоминаю такого, доктор.

— Меня ещё интересует: помните ли вы дни своей юности или же эпизод жизни из недалёкого прошлого?

— Я всё помню, доктор, и был крайне удивлён, когда врач сообщил, что я впал в беспамятство.

— Давайте мы с вами всё и выясним. Прошу вас отнестись с пониманием к вопросам, которые я буду вам задавать.

— Разумеется, я всё пойму.

— Вам известно, какой сегодня день недели, число и месяц?

— На дворе начало лета, первые числа июня. Вторник, кажется. Или это не так?

Он был не уверен в ответе, именно поэтому задал встречный вопрос. Но деваться было уже некуда. На улице стояла глубокая осень, которая начинала уступать свои права наступающей холодной зиме. Пациент действительно потерял память. В беспамятстве он находился более чем существенное время: как минимум четыре месяца. Чем дольше я тянула с ответом, тем сильнее в его глазах иссякал свет надежды. Он осознавал, что всё далеко не так, как ему хотелось.

— Конец ноября. Послезавтра — первый день зимы.

Я попыталась произнести эти слова без жалости. Не знаю, как у меня получилось, но Сирота стал понимать, что его не было на этом свете достаточно долгое время. Приняв правду такой, какая она есть, он с достоинством отнёсся к действительности и, медленно покачивая головой, продолжил наш разговор и тревожно произнёс:

— Значит, это правда.

Я не хотела затрагивать время, когда он ничего не помнил, но должна была прояснить ситуацию. Сейчас меня интересовала причина болезни, которую я смогла бы обнаружить только в истории его жизни.

— Значит, правда. Вы большой молодец. Приняли это как настоящий мужчина. Я врач, а вы мой пациент, но я хочу, чтобы мы стали друзьями. Мы должны довериться друг другу.

— Если дела обстоят так плохо, разумеется, я сделаю всё, что в моих силах.

— Мы будем идти постепенно и начнём с дней вашей юности. Если что-то помните из далёкого прошлого, какие-нибудь эпизоды вашей жизни, когда вы были ребёнком, расскажите.

Сирота, к моему удивлению, прекрасно помнил своё детство. Без особых раздумий и колебаний он стал приоткрывать занавес своей удивительной и в то же время непростой, тяжёлой жизни.

Барон

Глава 3. Гнев Небес

Моё детство было пропитано одиночеством, так как я никогда не ощущал заботы и тепла близких. В этом бесконечном городе я скитался, словно потерянный, жаждущий хоть какой-то защиты. Развалины старых садов с полуразрушенными постройками становились моими вре́менными убежищами. В них я находил старые вещи, которые, пусть и не давали настоящего уюта, всё же служили своеобразным щитом от непогоды.

Когда наступала зима, я искал укрытие понадёжнее, где можно было спрятаться от ветра, холода и суеты — место, где я мог хотя бы на время забыть о своей тоске. Тёплый поток от трубы дарил иллюзию уюта. Я представлял себе иную жизнь, полную любви и заботы, с близкими и собственным домом. Но наступившее утро неизменно вытаскивало меня из грёз, напоминая о суровой реальности: пустом животе и лютом холоде, которые заставляли снова и снова бродить в поисках хоть какой-нибудь пищи.

Независимо от того, в каком заведении я оказывался, мне всегда удавалось утолить голод. Повара, словно сговорившись, оказывались отзывчивыми и добрыми людьми: они неизменно протягивали мне руку помощи, угощая и снабжая необходимыми припасами. Такое отношение сопровождало меня до самой весны. Но однажды, в одном из мест, где я обычно находил приют, меня встретили не с привычной доброжелательностью, а с намерением поймать.

Двое мужчин и молодая женщина без тени вежливости открыто объявили меня беспризорником и попытались задержать. Я сумел вырваться из их рук, ловко освободившись, и скрылся, лишь изредка улавливая вдали отчаянные, постепенно стихающие крики преследователей. Время от времени ветер приносил обрывки их фраз:

— Куда бежишь, негодник? Мы ведь плохого тебе не желаем! Вернись — в интернат пойдёшь!

Но я бежал всё быстрее и быстрее. Оторвавшись от преследователей, я удалялся от города дальше, чем мог предположить.

Путь мне преградила река. Дойдя до неё, я остановился и стал обустраиваться на новом месте, в устье маленького ручья. Я построил шалаш из веток и впервые в жизни обзавёлся собственным домом, в котором прожил до середины лета.

Научившись ловить раков в норах у песчаного берега, я утолял голод. А к лету, в часе ходьбы от моего лагеря, я обнаружил ухоженный и плодоносящий фруктовый сад. На деревьях росли сочные яблоки и потрясающе вкусные груши, чей аромат я, кажется, чувствую до сих пор. Но с каждым днём ко мне тихо подкрадывался час расплаты. В очередной раз, встав на истоптанную тропу, я отправился утолять утренний голод. Я проскочил через дыру, проделанную в колючем заборе, и тут же очутился на своём любимом дереве, ветви которого ломились от изобилия плодов. Не успел я дотянуться до приглянувшейся груши, как внизу послышался грубый голос...