Тот, кому Господь не дал имени

— Мерзкий, гадкий воришка! Попался!

Кинув взгляд вниз, я увидел стоящего под деревом бородатого человека. В руках он держал ружьё. Взведя курок, он нацелил оружие в мою сторону. От страха я неловко переставил ногу с ветки на ветку, поскользнулся и, сорвавшись с высоты, без сознания рухнул на землю.

Не знаю, сколько времени прошло с той минуты. В сознание я пришёл от жуткой боли, пронзившей всё тело с головы до ног. Казалось, будто кто-то избивал меня, отчего кости выворачивались наружу. В ушах стоял оглушительный шум, словно в голову со всех сторон забивали гвозди.

Мне было плохо и очень страшно. Вокруг стояла сплошная темнота, из глубины которой доносился хриплый лай собаки. Я попробовал перевернуться со спины, чтобы встать, но все усилия оказались тщетными: правая нога была скована цепью, звенящей при каждом движении. На этот звук откликнулся тяжёлый топот сапог. Дверь скрипнула, и зажёгся свет.

Передо мной предстал тот самый бородатый человек. Он приблизился на несколько шагов, присел на корточки и спокойным голосом произнёс:

— Бог свидетель, если бы ты не свалился с того дерева, лежать тебе сейчас в сырой земле. Но там, на небесах, распорядились иначе. Пусть будет так, как им угодно. Живи и помни, благодаря кому ты всё ещё ступаешь по этой грешной земле».

Так я стал пленником. Мальчишка оказался в рабстве у цыганского барона по имени Ромулу.

На следующее утро, со скрипом отворив дверь, в каморку зашёл цыганёнок возрастом ненамного старше меня. Достав из кармана ключи, он стал неуверенно отмыкать кандалы на моей ноге. Спустя некоторое время, справившись с замком, он горделиво и в приказном тоне произнёс:

— Вставай.

Я поднялся и выпрямился во весь рост. К его удивлению, я оказался выше. Разозлившись, он ударил меня по голове и презрительно пробурчал себе под нос:

— Негоже батраку на хозяина свысока смотреть. В моём присутствии ты будешь подгибать колени, чтобы твоя голова была ниже моей.

Он снова ударил меня для острастки, и я тут же согнул колени, став ниже его.

— Ступай за мной, воришка, — удовлетворённо сказал он.

Выбора у меня не было. С болью, охватившей всё тело, я, словно калека, поплёлся за ним. Мы вышли во двор. Когда я ступил босыми ногами на сырую от росы траву, мне стало легче. Ощущая влагу на измученных пятках, я словно возродился и вновь почувствовал вкус жизни. Мне захотелось жить, невзирая на трудности, которые послала судьба.

Миновав двор, мы приблизились к беседке. За столом в оборванной рубахе сидел старик с густой седой бородой и тяжёлым взглядом несчастного человека. Он непрерывно смотрел в нашу сторону. Заметив нас, цыганёнок так же гордо бросил ему:

— Старик, принимай себе в помощь воришку.

— Бога побойтесь, какой из него помощник? Он, поди, ещё толком на ногах стоять не умеет...

Но цыганёнок был непреклонен:

— Барон так велел.

Старик в недоумении развёл руками и тихо проговорил:

— Велел так велел.

После этого цыганёнок развернулся и, словно важная птица, медленно удалился. Через минуту я остался наедине с милым на вид стариком, который тут же голосом доброго человека начал разговор:

— Как тебя угораздило оказаться в этом проклятом месте? И хватит уже, как курица, передо мной стоять. Я такой же батрак, как и ты, только пенсионер, в скором времени собирающийся на вечный покой.

Я выпрямился, облегчённо вздохнул и, переведя дух, робко осмелился сесть за стол на стул из спиленного древесного кругляка. В тот же миг из моих глаз хлынули слёзы, и я заплакал от раздирающей боли в ноге: рана начала кровоточить. Старик увидел, что я схватился за ногу, тут же бросился ко мне и, закатав оборванные штаны до колена, стал хлопотать над моей раной, тихо, почти шёпотом приговаривая себе под нос:

— Как только земля носит таких негодяев, а хороших людей обрекает на страдания с самых ранних лет… Отчего так? — вдруг задал он мне вопрос.

Сквозь слёзы и дикую боль у меня вырвался ответ:

— Видимо, жизнь для таких, как мы, — тюрьма, а для них — наслаждение.

Поступив в распоряжение старика, я стал помогать ему по хозяйству. В основном на нас лежала ответственность по уходу за лошадьми нашего хозяина, который души не чаял в своих скакунах, особенно в жеребце по кличке Буран. Барон был жесток и за провинность, причинившую вред любимому питомцу, карал смертью, а после избавлялся от тел, сжигая их в печи, огонь в которой разжигался строго по ночам. Старик боялся барона больше огня и при виде его кланялся до самой земли.

Однажды на рассвете в конюшню неожиданно зашёл хозяин и застал нас сидящими на пустых перевёрнутых вёдрах. Увидев барона, старик торопливо вскочил и мгновенно поклонился, да так низко, что задел головой лежавший перед нами мешок с овсом. По лицу барона скользнула хмурая усмешка, обнажив сверкнувшие золотые зубы. С движением которых он заговорил:

— Аккуратнее, старик, не то в один день таким поклоном можно себе и голову размозжить. Откуда ты только свалился на мою голову? Как, воришка, справляется? Или сразу его в костёр, чтобы похлёбку зря не переводить на такого лодыря, как ты?

— Что вы, хозяин, он уже вполне справляется самостоятельно! От негодника толку больше, чем если бы я был без него, — испуганно ответил старик.

— Завтра приедет мой брат с покупателями на лошадей посмотреть. Уведите Бурана из конюшни, пусть в саду попасётся, не то увидят — украдут, — дал наставление барон.

— Как прикажете, хозяин, — поклонился старик.

Буран казался мне богом среди остальных лошадей: ретивый и неприступный, как высокая скала. Он не признавал никого, кроме барона и старика, которым позволял себя оседлать. Старик потихоньку рассказывал, что барон убил прежнего хозяина коня, а скакуна увёл с собой, поэтому никому его и не показывал. Он боялся, что цыгане проведают о том, что Буран находится у него, и каждый раз, когда приезжала их свора, отправлял нас троих в тот злополучный сад».

Ранним утром, как только начало светать, мы покинули имение Ромулу и отправились на пастбище. Углубившись в сад, подальше от посторонних глаз, мы устроились под огромной плодоносящей яблоней, чьи плоды то и дело срывались с веток и расшибались вдребезги о зелёную траву.

Бурану надели длинный чумбур и привязали его неподалёку, где он принялся за своё любимое занятие — щипать свежую траву. Время шло. К обеду солнце стало припекать, и я, спросив разрешения, прилёг в тени. Старик позволил мне сомкнуть глаза, и я задремал. Мне приснился сон.

Я стоял в глухом лесу, а вокруг, в непроходимых зарослях, слышался лай собак, от которых я спасался бегством. Вдруг послышался голос старика: он, сгорая от боли, истошно кричал и звал смерть. Позади себя я услышал страшное рычание. Осторожно обернувшись, я увидел хозяйскую лайку. Она оскалила клыки и бросилась на меня, и в этот момент я проснулся.

Пробудившись от кошмара, я встал на ноги, отряхнул прилипшую к штанам траву и неторопливыми шагами пошёл в сторону старика. Но когда я дошёл до места, где был привязан Буран, то, к своему ужасу, не обнаружил там ни коня, ни старика. Я стал кричать во весь голос, но в ответ слышалось лишь моё собственное эхо. Страх начал овладевать моей душой.

В поисках старика и коня время летело так быстро, что я не успел оглянуться, как настал вечер и солнце уже приблизилось к горизонту. Пора было двигаться в обратный путь — путь, который предвещал мне одному страшную беду, а, быть может, и погибель.

Только я успел отогнать эти гнусные мысли, как светило скрылось за горизонтом и на фруктовый сад упали ночные сумерки. Когда вокруг померкло, вдали послышался яростный лай хозяйских собак, а затем — стук копыт. На конях сидели всадники, и среди их голосов я стал различать знакомые.

— Ищите старика и мальчишку! — во весь голос гневно кричал барон, своим жутким тоном наводя на меня ужас.

— Рамадан, найди мне это старое ничтожество, чтобы я шкуру с него смог снять живьём! — орал он старшему сыну.

Затаившись за деревом, я застыл словно камень, вслушиваясь в приближающийся галоп. Конь вот-вот должен был проскакать мимо, но, к моему счастью, издалека раздался громкий голос Рамадана:

— Отец, собаки взяли след!

Услышав слова сына, всадник развернулся и поскакал в противоположную сторону, тем самым избавив меня от столкновения с бароном.

Воспользовавшись случаем, я побежал по грушевой аллее и, быстро миновав небольшую поляну, стал взбираться на возвышенность. Она была сплошь покрыта непроходимой смесью колючек и крапивы. Превозмогая невыносимую боль, я пробился сквозь заросли и спрятался, чувствуя, как в мою плоть вонзаются иглы диких растений.

В глубине сада всё ещё слышался лай собак и нечёткие голоса барона и его сыновей. Через некоторое время хаотичный шум толпы стал приближаться, крики становились громче, а слова — понятнее.

— Несносный старикашка, посмел украсть моего коня! — снова и снова громко приговаривал барон.

— Куда его, отец? — горделиво прозвучали слова Рамадана.

— Ромалэ! — скандировал цыганский барон с удовлетворением.

Выстрел из ружья разрезал ночное небо. Раздался свист всадников и визг лошадей, и сквозь этот шум стал пробиваться замученный, испуганный до смерти голос моего пропавшего товарища.

— Не убивай меня, хозяин! Они заставили меня! Твои цыганы! — причитал пойманный старик.

Через некоторое время из-за деревьев грушевой аллеи замелькали световые зайчики от фонарей в руках тех, кто волок за собой старого бедолагу. Тот кое-как поспевал за хозяйской лошадью и, спотыкаясь, то и дело падал, но чудом умудрялся вновь встать на свои старческие ноги.

Первыми на поляну, перед моим взором, выбежали четыре собаки. Сосредоточившись, они стали обнюхивать каждое дерево и каждый куст. Вслед за ними из зарослей показался силуэт обречённого на погибель старика. Рамадан отвязал его от своего коня и сильным толчком в грудь повалил на землю. Старик оказался в плотном кольце всадников, вооружённых охотничьими ружьями.

Он лежал на промокшей от росы траве и дико, болезненно рыдал, крепко вцепившись руками в землю и уткнувшись лицом в лесные цветы. Он предвкушал самое страшное, что могло его ожидать, — мучительную смерть, к которой он был приговорён.

— На колени, старый сатир! — сквозь стук копыт произнёс в гневе барон.

— На колени! — повторил вслед за отцом Рамадан, после чего раздался выстрел, пронзивший звёздное небо.

— На колени, не то псам на растерзание отдам! — снова гнусным голосом пригрозил барон. — Рамадан, помоги этому ничтожеству подняться.

Услышав приказ, старший сын мигом спрыгнул с коня, взял старика за шиворот и поставил на колени его еле живое тело, после чего накинул ему на шею верёвку и так же быстро запрыгнул обратно в седло.

Фонари светили старику в лицо, ослепляя его. Зажмурившись, он вдруг увидел свет — свет, который манил уставшего и обречённого человека по ту сторону реальности, откуда он когда-то пришёл в этот несчастный мир. Почувствовав лёгкое дуновение ветра, обнявшее его тело, он наконец прикоснулся к свободе, к которой шёл долгие семьдесят лет.

Одна его рука ухватилась за тот мимолётный ветер, а другая всё не решалась расстаться со смертной оболочкой. И тут старик, который никогда не молил Бога и не просил Его ни о чём за все прожитые годы, посмел обратиться к своему Создателю:

— Боже, я много согрешил пред Тобою, — сказал он, не поворачиваясь в сторону барона.

— Боже, я был слеп, когда мне нужно было смотреть трезво на мир, в котором я родился, и принять его как Твой дар.

— Боже, я был глух, когда мне нужно было прислушиваться к заповедям, написанным Твоими устами.

— Боже, я был нем, когда мне нужно было говорить правду, но я молчал, боясь причинить себе вред, из-за чего страдали невинные люди…

— Молчи, старый прихвостень! Не смей взывать к Нему в моём присутствии! — громко крикнул барон, но старик его уже не слышал и ещё громче взывал к небесам.

— Господь, обрати свой взор на несчастного человека и услышь мои слова, ибо и Ты провинился передо мной! Я страдал в годы, когда шла большая война, на которой мне приходилось убивать и провожать в Твою обитель друзей и братьев, кого сразили вражеские пули. Господи, Ты отнял у меня душу, но не посмел забрать мою жизнь, чем обрёк на муки свыше моих сил. Потом Ты отнял у меня тех, кого я любил больше всех на свете. Я остался один, без крова над головой и с большой тяжестью на сердце. Я блуждал по сотворённому Тобой миру и везде проклинал Тебя.

Теперь, когда мой час пробил, я стою перед Тобой на коленях и с надеждой жду справедливости на чаше божественных весов. На ней Ты, Отец Небесный, взвесишь все мои грехи и противопоставишь им ту судьбу, которую уготовил мне. И Ты познаешь правду: что я был Твоим сыном больше, чем Ты мне — отцом. И сейчас, на границе последнего вздоха, я прошу лишь об одном: избавь меня от бренной плоти и призови мою поникшую душу в Царство Твоё, где я снова смогу заключить в объятия своих близких после столь долгой разлуки. Разлуки, случившейся и по Твоей вине тоже.

— Ну как, старый лис, услышал тебя твой Бог? — усмехнулся барон. — Бога нет! Я для тебя здесь бог, мерзавец, посмевший украсть у меня коня!

Но в ту ночь барон ошибался. Ветерок, обнявший тело старика, становился всё сильнее, пока не перерос в настоящую бурю. Собаки, испугавшись, бросились врассыпную. Лошадь Рамадана дёрнулась, натянула верёвку и, затянув петлю на шее старика, оторвала его от земли. В то же мгновение верёвка с треском лопнула, и бездыханное тело рухнуло на ночные цветы.

Через минуту всё стихло, будто и не было никакой бури. Барон и его отпрыски, потрясённые увиденным, застыли в молчании. Страх начал сковывать их души — сердца, в которые на мгновение постучался сам Господь.

— Что это было, отец? — заикаясь, произнёс Рамадан.

Младший сын заплакал от дрожи, пробежавшей по телу. Лишь непоколебимый барон, быстро придя в себя, строгим голосом начал наводить порядок:

— Чего нюни распустили, сорванцы? Нет никакого Бога, это всего лишь ветер! Рамадан, проверь старика, быть может, жив ещё старый лис.

Услышав приказ, Рамадан с осторожностью спустился с лошади и медленно подошёл к телу. Он стал прощупывать пульс, но, не обнаружив сердцебиения, со страхом в голосе произнёс:

— Он мёртв, отец. Господь услышал его слова и призвал его в Свою обитель.

— Молчи, негодник! — крикнул барон на сына. — Возьми себя в руки! Если бы сюда спустился сам Господь и прихватил меня с собой за совершённые злодеяния, но я здесь, живой. Значит, это был мимолётный ветер. Роковая случайность, ставшая причиной смерти старого негодяя.

Снова воцарилась тишина. Барон, нервно дёргая головой, в недоумении прокричал:

— Мальчишка! Ищите мальчишку! Рамадан, отвяжи старика и с братом отправляйся вглубь сада. Я пойду в лесополосу. Он не мог далеко уйти.

Через минуту я остался один. У подножия опушки, в нескольких десятках шагов, лежал мёртвый, но счастливый старик, от которого я не мог оторвать взгляда. Зная, в какую сторону ушли преследователи, я инстинктивно выбрался из зарослей. Бросив последний прощальный взгляд на старого товарища, я посмотрел на луну, которая своим светом указывала мне путь во тьме.

Не успел я сделать и нескольких шагов, как на единственной тропе впереди загорелись чьи-то глаза, а затем послышалось рычание. Из тени кустов появилась хозяйская собака. Словно опытный охотник, она перегородила мне дорогу, по которой я мог бы сбежать из этого проклятого сада. Много мыслей пронеслось в моей голове, но я хорошо помнил: страх покинул меня в ту минуту. Стоя лицом к её злобной морде, я почувствовал, что псина вовсе не желала мне зла, а, напротив, хотела помочь уцелеть.

В этот миг из глубины фруктового сада послышался голос разгневанного барона: «Гадкий, мерзкий мальчишка, да пусть земля уйдёт из-под твоих ног, а глаза не увидят рассвета!» Собака, засуетившись, словно почувствовав моё смятение, оказала мне неоценимую услугу. Она нашла лучшее лекарство от моего состояния: оскалив острые клыки, она стала рычать и кидаться на меня, прогоняя прочь в ночную мглу. Увидев её злобную морду, я испугался и наконец сумел сделать первый, самый важный шаг. После этого ноги сами понесли меня прочь от рабства.

Я побежал в сторону луны, озарявшей мне путь. Мой бег становился всё быстрее. Я не думал останавливаться, чтобы перевести дух, и бежал всю ночь напролёт. Сколько раз я падал и поднимался, продолжая движение, — одному Богу известно. Но, невзирая ни на что, я продолжал свой самый быстрый и долгий забег, который закончился лишь с рассветом на краю обрыва.

Под обрывом простирался золотистый песок, омываемый волнами могучей и широкой реки. Противоположный берег едва проглядывал сквозь пелену тумана.

Мои силы были на исходе, тело ломило от боли. Я понимал, что нужно двигаться дальше, но в этот миг раздался треск, и край обрыва ушёл у меня из-под ног. Скатившись вместе с глыбами сырой земли, я рухнул на мягкий утренний песок и от боли и усталости потерял сознание.

Когда я очнулся, то к своему удивлению обнаружил, что лежу на мягкой кровати в хате. У окна маячил силуэт пожилой старушки. Так я спасся от барона и его отпрысков и, по всей вероятности, от верной гибели.

Диалог 1

Глава 4. Психологический отчёт. Сессия 1.

— Ваш рассказ — это симфония страдания, виртуозно исполненная на струнах истерзанной души. Я ощущаю пульсирующее эхо вашей боли, но вместе с тем — робкое восхищение мужеством, с которым вы продирались сквозь тернии обстоятельств к едва различимому просвету. Сейчас я задам несколько вопросов, внимательно опираясь на услышанное. Нам необходимо убедиться, что в самых тёмных лабиринтах вашего сознания не притаился диссонанс с вашими словами. Это деликатная, но необходимая процедура. Итак, поведайте мне, что вы думаете о той мимолётной буре, которая унесла жизнь вашего старого товарища?

— Дни его были подобны осеннему листу, сорвавшемуся с иссохшей ветви — обречены с момента падения. Срок его «заключения» неумолимо подходил к концу. Если бы не тот шторм, барон попросту вырвал бы его трепещущее сердце из груди. И тогда, когда старик осознал, что его ждёт участь горше самой смерти, он впервые воззвал к Тому, кто уготовил ему эту злосчастную судьбу. Наверное, там, «наверху», услышали его предсмертную мольбу, решили, что даже самый падший не заслуживает подобной муки. И тогда «Он» призвал его душу быстро и безболезненно, избавив от страданий. На лице моего товарища застыла блаженная улыбка — печать долгожданного избавления.

— Когда вы говорите «Он», вы подразумеваете Бога? Господь принял душу вашего друга в свои объятия?

— Тот, кого вы зовёте Богом, — всего лишь миф, призванный усмирять отчаяние заключённых, инструмент поддержания тлеющей надежды и обуздания страха. Моего друга призвал не Бог, а Таинственный Голос, который вершит судьбы с момента оглашения приговора и до самого обретения свободы.

— Вы настойчиво повторяете слово «заключение». Почему? Вы ощущаете себя узником?

– Возможно, вы сочтёте меня безумцем, доктор, но да, я узник.

– Не стоит так волноваться. В наши дни границы между нормальными людьми и ненормальными размыты. Я буду вам глубоко признательна, если вы поделитесь тем, что разъедает вас изнутри. Почему вы дали старику именно такой ответ?

– Потому что это чистейшая истина, доктор. Горькая, но неоспоримая истина.

– Вы действительно полагаете, что жизнь — это тюрьма или её жалкое подобие?

– Да. Я знаю это совершенно точно.

– Что заставило вас уверовать в это? В чём корень этой идеи? Ваш ответ крайне важен для наших бесед. Возможно, именно там скрывается источник вашей «болезни». Позвольте мне помочь вам отыскать его.

– Я не отрицаю, доктор, что мои суждения кардинально отличаются от общепринятых. Но я человек, осуждённый и приговорённый за убийство к столь долгому и мучительному наказанию. Наказанию по имени Жизнь.

– Что вы хотите этим сказать? Поясните, о каком убийстве вы говорите?

– Я убил человека, себе подобного.

– Когда это произошло?

– Это случилось задолго до моего рождения. Это событие в моём мире зовётся заключением под стражу.

— О каком мире вы говорите? Где он находится?

— В мире, где светят два алых солнца, опаляя выжженный горизонт своим нестерпимым жаром. Дорогу туда может отыскать лишь тот, кто испускает последний, судорожный вздох.

— Вы хотите сказать, что убили человека на другой планете, в мире с двумя пылающими красными солнцами, и за это чудовищное преступление были осуждены и «перерождены» на Земле? Я правильно вас понимаю?

— Да. Именно так.

— Как вы пришли к такому выводу? Что побудило вас в это поверить?

Почувствовав, что разговор неумолимо затягивает его в омут сокровенных откровений, пациент на мгновение засомневался, стоит ли обнажать свой тщательно оберегаемый секрет. Взвесив все за и против, он вновь решился продолжить беседу.

— Побудил меня сон, словно распахнувший врата к жуткой правде.

— Расскажите мне об этом сне. О том, что вам привиделось.

Заданный вопрос, словно острая бритва, коснулся оголённых нервов. Пациент еле заметно покачивал головой из стороны в сторону, будто кто-то яростно противился ему изнутри, не желая разглашения тайны. Возможно, это была его вторая, тёмная сущность. На мгновение он отстранился от окружающей реальности, бесследно погрузившись в сумрачный лабиринт внутреннего мира, но это состояние оказалось мимолётным, и вскоре он начал рассказывать о сновидении, явившемся ему в далёком детстве.

Сон

Глава 5. Карма — Путь к заключению через рождение

Внезапно охваченный усталостью, я погрузился в сон. Передо мной предстал путь, ведущий в край, забытый Богом и обречённый на страдания.

День прозрения вспыхнул над горизонтом. (В наших краях так называют рассвет.) На востоке полыхали два огненных солнца, и я созерцал их из окна, потягивая горячий изумрудный напиток, который наполнял меня энергией. Спустя мгновение, потянувшись к свежему воздуху, я вышел во двор. Там пестрели небывалые цветы и растения — калейдоскоп невиданных красок. Миновав оранжерею, я сел в транспорт, который ждал меня, и в мгновение ока очутился на золотистой магистрали, пронзающей небеса. Она устремлялась в бескрайнюю даль, и я мчался по ней, словно комета, оставляя позади чёрно-белые облака — будто застывшие в вечности сны.

После долгого пути и спуска с основной магистрали я оказался на второстепенной трассе, круто уходившей вниз. Вскоре мой путь завершился у Гиганта. Это был стеклянный монолит, гладкий и безупречно точный, вонзившийся в каменистую почву. Он не отражал свет, а поглощал его, отчего казался чернильно-синим в золотистом свете двух солнц.

На его поверхности не было видно ни стыков, ни дверей — лишь мерцающие вертикальные полосы, похожие на нервные окончания. Он подавлял своим масштабом и молчаливой, зловещей целеустремлённостью. Мои ноги понесли меня к нему, словно тело перестало принадлежать мне. Я прошёл сквозь невидимый проём, и внутри, где царил гулкий полумрак, кого-то искал. Наконец, подойдя к одной из стен, я распахнул невидимую прежде дверь. Я оказался в просторном зале, где в дальнем углу у окна возвышался огромный стол, за которым восседало существо, смутно напоминающее человека.

Встретив его без тени страха, я попытался заговорить на непонятном, но мелодичном языке, который, как оказалось, был ему знаком. Наша беседа, однако, обернулась яростным спором, а затем переросла в физическое противостояние. В слепой ярости я схватил со стола золотую статуэтку и обрушил её на голову существа, которое рухнуло на мраморный пол. Не успев осознать ужас содеянного, я оказался прикованным к электрическому стулу, слушая слова служителя закона, предвещавшие мой неминуемый конец.

— Заключённый, вам предъявлено обвинение в тягчайшем преступлении — убийстве соплеменника. За это преступление вы лишаетесь права на защиту, и вас приговаривают к вечной каторге в дальних уголках вселенной.

Звонкий удар молотка по столу прозвучал как похоронный звон, утверждая окончательный приговор.

— Осудить. Приговор привести в исполнение.

Мощный электрический разряд пронзил меня насквозь, прожигая тело болью. Земля ушла из-под ног, и сознание взмыло ввысь. Я пронзал безграничное космическое пространство, пока не достиг огромной, пульсирующей сферы света — орбиты моей звезды. Там, в пустоте, меня встретил Голос. Он не был звуком: он был ощущением давления, чистым, ледяным приказом, который звучал не в ушах, а в самой костной ткани. Этот Голос принадлежал невидимой силе, словно первозданному закону, управляющему моей судьбой испокон веков.

— Протяни ладонь, заключённый.

Тот же загадочный Голос прозвучал из безмолвной тьмы. Казалось, он говорил на всех языках одновременно и ни на одном из них. Он был тихим, но всеобъемлющим, как шёпот, который слышен на расстоянии световых лет.