В паутине вечности

Глава 1. Покой.

Покой. Обманчивый ночной покой. Снег валит плотной стеной, создавая иллюзорную завесу отрешённости от внешнего мира. Стоя на обледенелом краю скалы, я медленно вдыхала и выдыхала морозный воздух, в чём не было ни малейшей необходимости. Это действие – лишь слабая попытка ухватиться за тень тактильных ощущений, испытываемых смертными. Только сосредоточившись на них становилось возможным отвлечься от вереницы мыслей, которые всё с большей навязчивостью преследовали меня. Здесь, с высоты птичьего полёта, взору открывается воистину живописный вид. Отсюда всё кажется таким крохотным, пустым и незначительным, но отчётливое понимание того, что внизу каждую секунду кипит борьба между жизнью и смертью, не даёт надолго забыться. Тишина и спокойствие эфемерны. Войны никогда не стихнут, но здесь, в заснеженном Нивэ́йсе1, все эти проблемы меня не касались. Или же мне просто хотелось убедить себя в том, что это так.

Покидать излюбленное место не было желания, но рассвет не заставит себя долго ждать. Меланхоличным взглядом я в последний раз обвела полюбившийся пейзаж и сделала шаг навстречу пропасти. Воздушный поток беспощадно хлестал меня по щекам, пытаясь выбить из головы все навязчивые мысли и образы, хотя бы на время недолгого свободного падения. Хруст ледяного пласта разрезал ночную тишину, оповестив округу о моём приземлении. С ним же смешался едва уловимый звук ломающихся костей, но подобная боль не заслуживала моего внимания. Не отряхиваясь от налипшего снега, неровной походкой я двинулась в сторону очередного пристанища, именуемого домом. Следом за мной тянулся шлейф багровых пятен, оставляемых зияющими ранами, но регенерация знала своё дело. В скором времени кровавая капе́ль прекратилась, и к порогу дома я приблизилась уже вполне твёрдым шагом.

Массивная дверь гулко хлопнула, известив остальных жильцов о моём возвращении. Стёганая чёрная куртка с тонким слоем синтепона небрежно повисла на вешалке и тотчас намочила под собой пол. Единственной функцией верхней одежды было прикрытие перед смертными, а потому её сохранность меня не слишком заботила. Шанс повстречать людей здесь был минимальным, но всё же осторожность никогда не повредит. Не снимая обуви, я направилась прямиком на второй этаж, который безраздельно принадлежал мне одной. Минуя общий зал, не замедляя шага и не поворачивая головы, я бросила короткое приветствие домочадцам и надеялась им ограничиться, но стоило ноге коснуться лестничной ступеньки, меня недовольно окликнули.

– Или́на! Чёрт подери, ты приходишь всё позже и позже, почти на рассвете! – выпалил А́лек с неприкрытым раздражением.

Его миловидная внешность и лёгкая натура ярко диссонировали с гневом, но в данный момент он выглядел поистине сурово. Понимая, что назревает серьёзный разговор, я нехотя развернулась и нарочито медленно переместилась в гостиную. По меркам бессмертных, справивших не одно столетие, наше жилище было обставлено весьма скромно, хотя в нём было всё, что нужно для комфортного существования. Особенно, если взять во внимание мою непритязательность. Алек же был единственным из нас, кто усердно трудился и материально обогащался за счёт своих познаний, а потому его комната несколько выделялась на общем фоне и по праву носила звание самой современной и оснащённой. Как только я вольготно расположилась в ближайшем кресле, на его гневную тираду последовал закономерный ответ.

– Зачем же так официально, Алек? – проговорила я с особым нажимом.

Ему было доподлинно известно, что я не любила, когда ко мне обращались, используя полную форму имени. Так у меня складывалось ощущение, что я – неразумное малое дитя, которое в чём-то провинилось и теперь будет вынуждено выслушать длинное нравоучение в наказание за содеянное. Вот только лет мне было больше. Гораздо больше.

Пристальный взгляд холодных серых глаз был прикован ко мне. Стройное лицо юноши, которому навсегда останется семнадцать лет, не выражало никаких положительных эмоций. Внезапно он поднялся и вмиг очутился передо мной. Опустившись на одно колено, он властным, но осторожным движением сомкнул пальцы вокруг моей щиколотки и потянул на себя. Неодобрительно покачав головой, он продолжил читать нотации.

– Опять прыгнула с обрыва? Для чего тебе нужны эти испытания на прочность? В условиях постоянной нехватки пропитания мы стали слабы и без того.

– Здесь нам ничто не угрожает, – возразила я. – Так что плохого в безобидных развлечениях?

– Что плохого? – переспросил он, опасно прищурив глаза. – Сейчас я тебе разъясню. Помнится, ты больше не хотела становиться свидетельницей чужих распрей, привыкать к бесконечным переменам и выносить мучительную близость смертных. Мы уехали и притом очень далеко, но теперь ты объявила войну самой себе. Что с тобой творится, Ли́на2?

Услышанное накрыло меня волной жгучего негодования.

– Не суйся. В моё. Пространство, – отчеканив каждое слово, я вырвала ногу из ослабевшей хватки и резко поднялась во весь рост.

Ни один из нас не горел желанием сказать или сотворить нечто такое, за что потом пришлось бы долго и унизительно извиняться, поэтому ответа на мою грубую реплику не последовало. Коротко фыркнув, я развернулась на каблуках и наконец-то удалилась в свои покои. Перед тем, как демонстративно хлопнуть дверью, краем уха я успела уловить обрывок тихо сказанной фразы: «Не оставляешь мне выбора». Желания поразмыслить над этими словами у меня не возникло, поэтому я предпочла сделать вид, что ничего не слышала. В первую очередь мне необходимо было привести себя в порядок – это занятие сейчас казалось наиболее подходящим для того, чтобы успокоить нервы. До наступления темноты оставалось по меньшей мере десять часов, а других, хоть сколько-нибудь важных, дел не намечалось. Небрежно стянув с себя старые сапоги, насквозь промокшие от снега и перепачканные кровавыми разводами, я прошагала в ванную комнату. Босые ноги еле слышно касались бело-серого мрамора, подобного мне самой. Горячей воды моё тело не требовало, как и многих других вещей, а вот одежда ещё как подчинялась базовым законам физики. Именно по этой причине отопление, электричество и прочие бытовые мелочи в нашем доме, разумеется, были предусмотрены. Даже в такой глуши, как Нивэйс, вполне реально обеспечить себя комфортным жилищем, если твои возможности практически не имеют границ. Усмехнувшись этим мыслям, я открыла вентили и принялась освобождать тело от оков из оставшейся одежды. Первой на пол отправилась тонкая трикотажная водолазка чёрного цвета, а вслед за ней полетели разорванные штаны. Избавившись от всего лишнего снаружи, я опёрлась на края раковины и уставилась в зеркало. Нечто, сокрытое в глубине выразительных серо-зелёных глаз, во весь голос кричало о том, что груз, находящийся внутри меня, было бы значительно труднее сбросить. Бледные губы с лёгким оттенком увядшей розы, характерные мрачные тени, залегшие вокруг глазниц, и безупречная фарфоровая кожа открыто намекали на мою истинную сущность. Тёмно-русые волосы ожидаемо спутались под воздействием мокрого снега и порывов ледяного ветра. Расчесать такую копну, свисавшую ниже уровня поясницы, сейчас не представлялось возможным, но разве кого-то это волнует? Наверное, меня, ведь в голове всё-таки промелькнуло саркастичное: «Видок ещё тот». Тем временем ванна уже наполнилась до краёв. Как только я с головой погрузилась в неё, вокруг воцарился долгожданный белый шум, окончательно вытеснивший из воспалённого разума остатки гнетущих переживаний.

Покой. Его было то слишком много, то слишком мало. Тёплая вода нежно обволакивала, мягко растворяла отпечатки, оставленные внешним миром, смывала с затянувшихся ран свидетельства их недавнего пребывания и бережно распутывала сбившиеся пряди волос. Сейчас лишь она одна служила своеобразным барьером между мной и опостылевшей реальностью. Медленно сознание уходило в подобие глубокого транса. Смутные картины из прошлого то и дело всплывали перед глазами, подобно зацикленной плёнке, но изображение постоянно ускользало от меня, не позволяя на нём сосредоточиться. Казалось, что всё моё существование изначально разыгрывалось по неправильному сценарию, лишённому всякого смысла, ведь до сих пор я не имела чёткого понятия о том, что следует считать правильным, а что – аморальным. Муки выбора, сделки с совестью, в наличии которой у меня порой возникали сомнения, а также недоверие ко всему живому и неживому привели меня ровно туда, где я находилась вот уже не первый десяток лет. Так почему привычное одиночество вдруг начало угнетать? По какой причине у меня всё чаще возникало стойкое ощущение абсолютной неправильности всего происходящего? Какое место я могла бы занять в обществе, если бы не отказалась от прежнего уклада жизни? Ответов на эти важные вопросы найти никак не удавалось. Шутка ли: прожить почти три сотни лет, но так и ничего про себя не понять.

Значит, мне остаётся сделать только одно.

Глава 2. Прощание.

Смеркалось. На сегодняшнюю ночь у меня был намечен конкретный маршрут, и приятным он быть не обещал. Обычно я покидала дом самой первой, но в этот раз меня опередил Алек, который реже всего выходил за пределы своей комнаты. Наверняка причина скрывалась не в желании избежать контакта после нашей последней беседы, ведь за сотни лет между нами возникали куда более серьёзные разногласия. Значит, у него появились свои личные дела. В любом случае, была ещё одна личность, которая дожидалась меня в зале, куда я уже спускалась. Да́на не принимала участие в утреннем разговоре и вряд ли собиралась наверстать упущенное – такой подход к решению проблем совершенно не в её духе. Невинные голубые глаза вкупе с трогательно приподнятыми уголками бровей могли очаровать кого угодно. Разумеется, речь идёт о тех, кто не осведомлён об истинном возрасте и природе рыжеволосой кудрявой девы. Она плавно приблизилась и с робкой улыбкой положила руку на моё плечо. Этот простой жест вмиг пробудил воспоминания.

Погода была под стать событиям той ночи: такой же омерзительной. Я застыла перед очередным кирпичным строением, которое мы покидали раньше запланированного срока. Странное чувство неотвратимости нависло над нашими головами мрачными грозовыми тучами. Капли в монотонном ритме стучали по черепице, играя на моих нервах. На плечи легко опустилась пара женских рук, а вслед за этим высокий нежный голос разбавил шум дождя.

– Я понимаю твои сомнения, Лина. Поверь, милая, наш новый дом будет гораздо лучше прежнего. Алек на славу постарался. Тебе понравится там, вот увидишь, – её искреннее воодушевление изумляло меня каждый раз.

– И надолго ли? Могут ли такие, как мы, хоть одно место называть словом «дом», вкладывая в него коренной смысл, а не простую формальность? – в конечном счёте вопрос мой так и остался без ответа, приобретя статус риторического.

Даже смертному за свою короткую жизнь трудно остаться без горького опыта за спиной к моменту кончины. Что тогда говорить о бессмертном? Дана действительно была одной из тех немногих, кто не утратил способность искать и, что ещё важнее, находить во всём положительные стороны. По сей день неизвестно, кто именно даровал ей вечность, но рассказать о событиях, предшествующих обращению, вполне возможно.

В далёком прошлом, целых четыреста тридцать девять лет назад, Дана проживала в небольшой деревушке, расположенной на окраине Алта́нты, вместе со своей семьёй. С раннего детства она лелеяла мечту о том, что когда-нибудь станет искусным врачевателем, тем более, у неё перед глазами был живой пример для подражания: горячо любимая бабушка по материнской линии. Трудолюбие, терпеливость и добродушный нрав принесли свои плоды. Она взрослела и не переставала учиться, собирая знания по крупицам. Залечить рану, унять назойливую головную боль, облегчить роды, одолеть простуду – не было отбоя от желающих получить помощь. Всякий, кто имел возможность, щедро одаривал материальными благами, но и простое доброе слово считалось не менее ценной платой. На подношения удавалось прожить, но трудиться приходилось без преувеличения много. К двадцати девяти годам жизни она так и не обзавелась ни мужем, ни детьми. Времени на трапезы и полноценный сон катастрофически не хватало. Высокий рост визуально добавлял образу ещё большей худобы. Тонкие морщинки уже успели обосноваться на миловидном лице, поселившись в уголках глаз. Хрупкие аккуратные пальцы были постоянно усыпаны свежими ссадинами и ранками: многие травы имели колючие шипы или жёсткие стебли, нещадно травмирующие тонкую девичью кожу. Впрочем, свои шрамы волновали её куда меньше чужого здравия. Методично замешивая в ступе очередную целебную смесь, она любила тихонько напевать песню о дивном цветке, взращённом на самой плодородной почве, ласкаемом ярким, но не опаляющим, солнцем и питаемом чистой, как слеза невинного младенца, родниковой водой. О цветке, который никогда-никогда не завянет, она пела, не подозревая, что в каком-то смысле им станет сама.

Последний год её человеческой жизни выдался особенно тяжёлым. Свирепствующая эпидемия заставила лихорадить целое поселение, унося жизни одну за другой. Погребальные костры зажигались с ужасающим постоянством. Неизвестная доселе болезнь лишила Дану самых близких людей, но она продолжала надеяться на лучшее и до последнего пыталась спасти хотя бы одну жизнь. Собственная смерть целительницу не страшила: когда находишься в постоянном контакте с больными, твой исход отчасти предопределён и вполне закономерен. Впрочем, всё так и случилось.

Вечерело. Нужно было торопиться домой, но сил на обратную дорогу не хватало: очередной приступ слабости настиг Дану прямо на лесной тропе. Привалившись к могучему дубу, она судорожно пыталась отдышаться. Казалось, что пройдёт всего минута, и она обязательно встанет, продолжит свой путь, но внезапно мир вокруг завертелся и потемнел. Дрожащие веки тяжело опустились. Несчастная даже не успела ощутить тот самый момент, когда сознание вознамерилось навсегда покинуть истощённое тело. С той поры началась история совсем другого существования совсем другой Даны.

Череду воспоминаний прервал вопросительный оклик.

– Лина? – в глазах Даны мелькнула тревога, смешанная с искренним сочувствием.

– Не сейчас. Мне нужно идти, – с этими словами я размашисто зашагала прочь из дома.

Ночь только начиналась, но медлить было нельзя. Время, не имевшее власти над бессмертным, сегодня неумолимо шло против меня. Дорога займёт около двух часов, и я побежала так быстро, как только возможно. Замедлилась лишь тогда, когда на горизонте обозначилась заветная цель. Небольшая хижина одиноко стояла в месте, где климат начинал смягчаться, но на некотором удалении от ближайшего людского поселения. Рука на мгновение зависла в воздухе, прежде чем громкий настойчивый стук нарушил тишину, прокатившись гулким эхом. Немного погодя дверь отворилась, любезно приглашая войти. Едва переступив порог, я нетерпеливо спросила:

– Как обстоят дела, Вито́льд?

– И тебе доброй ночи, Лина, – раздалось в ответ.

Мой пронзительный взгляд лишний раз напомнил о ненависти к пустым разговорам: тем более со смертным созданием. Коренастый бородатый мужчина делал ровно то, что ему было велено. Лично мною. В тёмное время суток нам не было равных, но солнечный свет загонял возможности в жёсткие рамки. Лишь по этой причине нам иногда приходилось прибегать к помощи подобного рода. Терзали ли меня муки совести за присвоенные годы чужой жизни, которая и без того коротка? Нет. Вера в высшую справедливость присуща смертным, которые пекутся о грехах, уповая на то, что их души рано или поздно предстанут перед судом. Когда ты уже столкнулся лицом к лицу со смертью и возвысился над ней, приходит одно простое осознание: уверовать больше не во что. К тому же, условия для проживания я обеспечила вполне сносные и предоставила всё необходимое, поэтому сейчас очень хотела получить ответ на заданный вопрос. К своему счастью, егерь поспешил продолжить доклад.

– Он слаб, почти не встаёт. Боюсь, его время на исходе. Больше я ничем не могу ему помочь. Я целыми днями нахожусь рядом, но он всё равно тоскует по тебе. Хочешь, пойдём навестим его вместе? – его последние слова вызвали у меня лишь раздражённую усмешку.

Отрицательно качнув головой, я в гордом одиночестве вышла на свежий воздух. Чутьё не обмануть: каждое дуновение ветра доносило до меня отчётливый запах смерти. Взор непроизвольно устремился в непроглядную небесную тьму – таким же мрачным мне рисовалось собственное будущее. Даже звёздная россыпь сегодняшней ночью предпочла не разбавлять своим мерцанием сплошную черноту. Крадучись я вошла в соседнюю деревянную пристройку. Обозначив своё присутствие, я осторожно, дабы не испугать, произнесла тихое: «Здравствуй, Хару́». Моё появление уже не было способно поднять его на ноги, поэтому в ответ от окончательно ослабшего существа последовала лишь робкая попытка податься вперёд. Приблизившись, я опустилась на корточки и с нетерпением зарылась пальцами в жёсткий мех с проседью, заключив в нежные объятия массивную шею. Ветвистые рога, которые в былые времена он носил с гордым величием, отныне стали для него тяжкой ношей. Не имя сил долго удерживать голову поднятой, олень покорно расположил её на моих обманчиво хрупких коленях. Его дыхание могло бы согреть меня даже самой студёной зимой, вот только в этом не было необходимости. Холодные руки судорожно повторяли лишь одно действие: неустанно гладили тёплую густую шерсть. Всецело сосредоточившись на своих ощущениях, я понимала, что им едва ли будет суждено повториться. В нашей вечности для привязанностей к смертным не было места, и только это примитивное существо служило одним из звеньев той самой цепи, что прочно соединяла меня с далёким человеческим прошлым. На протяжении нескольких лет Хару был якорем, который удерживал во мне ничтожно малый остаток былых чувств и эмоций, и вот теперь наша связь неотвратимо угасала на моих глазах. Какая ирония: смерть не имела власти надо мной, а я – над ней. Даровать зверю исцеление, а уж тем более вечную жизнь, не представлялось возможным по всем законам.

Шевеление. Хару приподнялся ровно настолько, чтобы наши взгляды смогли встретиться. Его бездонные глаза были способны изъясняться лучше любых слов. Ладони бережно обхватили длинную морду, помогая удерживать её на весу. Внезапно его веки мелко задрожали и широко раскрылись в последний раз. Дыхание сделалось прерывистым, а сердцебиение сбилось с ритма. Удар и пронзительная тишина, повисшая следом. Существо, в котором мгновение назад ещё теплилась жизнь, безвольно обмякло в моих руках. Отказываясь принимать факт утраты, я некоторое время так и оставалась сидеть, крепко прижимая к себе бездыханное тело.

Приступить к погребению было непросто, но меня ждало ещё одно важное дело, с которым надлежало разобраться, как можно скорее. Скорбь, застывшая на моём лице, говорила сама за себя, поэтому объяснять Витольду ничего не пришлось. Девятнадцать лет назад, поздней весной, этот мужчина поселился в здешних краях по моей прихоти. Той ночью я возвращалась с охоты и вдруг почуяла свежую кровь, которая принадлежала отнюдь не человек. Израненное дитя оленя неподвижно лежало меж извилистых корней, к которым тянулся прерывистый багровый след. Несколько мгновений я стояла поодаль и колебалась, но глядя на его беспомощность, так и не смогла обречь живое существо на верную погибель. Даже нам, бессмертным, порой было не чуждо сострадание. Разумеется, забрать его с собой было нельзя: суровые условия Нивэйса трудно назвать подходящими для выживания. По этой причине мне и пришлось спешно разыскать того, кому можно было бы поручить заботу о пострадавшем существе. Таким человеком оказался Витольд, которому на тот момент было двадцать семь лет полных лет. Местный врачеватель не отказал в настойчивой просьбе, но вовсе не по доброте душевной, а лишь благодаря редчайшему дару, которым мне посчастливилось обладать. Измученное животное было совсем крохотным и несмышлёным, а потому быстро привязалось к нам и не испытывало страха в моём присутствии, в отличие от других зверей. Теперь же в по-своему уютном и просторном убежище, которое я подыскала специально для этих двоих, больше не было нужды. Подозвав к себе Витольда, я встала напротив него и заговорила приказным тоном, пристально вглядываясь в его уставшие глаза:

– Молчи и слушай внимательно. Забудь обо всём, что было связано со мной и этими краями. Уезжай и не возвращайся никогда. Обзаведись семьёй и купи себе достойное жильё. Денежных средств тебе и твоим потомкам на всё хватит с лихвой, – моя рука потянулась было в карман за конвертом с внушительной суммой наличных, но резко остановилась, едва коснувшись его.

Тонкие струйки алой крови побежали из носа мужчины, и мои намерения внезапно изменились на диаметрально противоположные. Металлический запах, повисший в воздухе, вскружил голову. Секунда – и вот смертельный капкан захлопнулся на шее несчастного. Острые клыки вонзились в артерию, перенаправив бурный поток в другое русло, тем самым лишив жертву всякого будущего. Вздрогнув в последний раз, его тело обмякло и безвольно рухнуло прямо мне под ноги. Солоноватый привкус горячей крови оставил во рту и на губах дразнящий шлейф. Сложно понять, какая из причин моего поступка одержала победу: прескверное расположение духа, совершенно не подходившее для актов милосердия, полнейшее отсутствие желания подвергать риску раскрытия тайну нашего существование или же банальная жажда, разыгравшаяся под воздействием негативных эмоций. Если зов крови мне удавалось обуздать, даже в шумной людской толпе, то с контролем гнева дела обстояли не так радужно. Склонившись над обескровленным трупом мужчины, я прикрыла остекленевшие глаза и бросила в пустоту никому ненужное, но искреннее: «Прости».

Вскоре о трагичных событиях напоминал лишь широкий столб дыма, уходящий в вышину. Подойдя к ближайшему дереву, я сорвала несколько пышных сосновых веток и устремилась прочь от места, куда больше незачем возвращаться. Со временем вещи становятся всего лишь вещами, почти полностью утратившими какую-либо ценность, но далеко не все и не для всех. В нашей гостиной был один занимательный предмет интерьера: увесистая хрустальная ваза с замысловатым орнаментом. Она неизменно стояла в центре стеклянного стола, менялось только её наполнение. Причудливые букеты из любых доступных цветов, ягод, шишек, растений, ветвей всегда составляла Дана. Наверное, ей больше подошёл бы образ сказочной феи, нежели жадного до крови монстра, но судьба – та ещё шутница со скверным чувством юмора. Такому увлечению, как и моей тяге к представителям фауны, имелось рациональное объяснение: всему виной были отголоски прошлой человеческой жизни. Впечатления от происходящих событий неизбежно тускнели с течением времени. Однако, самые яркие черты характера, равно как и крепкие привязанности, отпечатывались в наших личностях, если не навсегда, то на долгие столетия. Обретя вечную жизнь, Дана стала видеть в растениях не столько целебную силу, сколько общность с собой. Засохший цветок навсегда застывает в моменте своей кончины, как и мы.

Вернувшись домой, не раздеваясь, я прошагала прямиком в общую залу. Пространство заполнилось едким запахом гари, источаемым волосами и одеждой. Под пристальным молчаливым наблюдением я положила на стол ветви, которые всё это время держала под курткой, бережно прижав к груди. Обеспокоенный взгляд Даны пробежался по моему лицу, задержавшись на характерных бурых разводах. Она печально опустила глаза, а вот юноша продолжил испытующе смотреть на меня, явно ожидая объяснений. В их полной осведомлённости о случившемся не возникало никаких сомнений. Впрочем, мною было принято важное решение, и момент его озвучить настал. К нелёгкому разговору я приступила, начав издалека.

– Не смотрите на меня так. Мы все убивали.

– И всех нас преследуют призраки прошлого, – укоризненно заметил Алек, но его правдивые слова я оставила без внимания.

– Вот ты, Дана, – чистый взгляд голубых глаз вновь обратился на меня, – самая мудрая, чуткая и благородная из нас троих. Объясни мне, почему всему мерой должна служить «человечность»? Однажды нас уже сочли источником абсолютного зла, но разве сами смертные не норовят стереть друг друга с лица земли? Обладают ли они сами теми качествами, которые вкладывают в смысл этого громкого слова? Я склонна считать, что за ним скрываются личные корыстные интересы каждого и не более.