Обратный маршрут

ЧАСТЬ 1. ТУДА И ОБРАТНО. Пролог. Обычный человек

Сплин — "Выхода нет"

Всё началось с того, что я умер. Ну да. Не было всей этой истории с тремя, семью или сорока днями, расписных ворот с золотыми переливами или египетских птиц. Банальная история. Инфаркт. Нужно было исследовать сердце, как говорится в цветных медицинских буклетах или на больших и красочных стендах в обшарпанных больницах (вы их, конечно, видели). Работа, работа и ощущение, что всегда успеется. Известная история.

Надо сразу сказать, что я не являюсь фанатом работы, трудоголиком, ярым переработчиком, патриотом службы и прочее. Просто привычка: начал что-то делать — делай хорошо или не делай. Обычное кредо обычного мужчины. Знаете, как у Довлатова: я человек хороший, говорю это абсолютно без гордости, а даже с некоторым сожалением… По итогам, что же? Сильная боль, далее полное блаженство от отсутствия телесных ощущений и великое ничто.

Я помню ту боль. Она пришла не как в кино — не внезапным ударом, не прострелом в левую руку. Она подкралась исподволь, как плохая новость, которую сообщают по частям. Сначала тяжесть в груди, будто кто-то положил мне на рёбра чугунную гирю. Потом онемение в челюсти, странное, как после приёма у стоматолога. Я сидел за рабочим столом, передо мной лежал квартальный отчёт, и в этом отчёте всё сходилось — цифры, графики, проценты. Всё, кроме одного: моего сердца. Оно дало сбой. Не в тот момент, не в том месте, не с тем человеком. И, как выяснилось, навсегда.

Говорили: «Сходи к кардиологу». «Сходи к кардиологу» звучало для меня как «купи хлеба» — что-то бытовое, откладываемое, несрочное. Я кивал, отвечал «да-да, конечно», и продолжал жить в ритме, который убивал меня ровно с той скоростью, с какой я зарабатывал на ипотеку, жизнь, желания. И вот итог: квартальный отчёт остался неподписанным, а я остался без тела.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: всё было предсказуемо. Давление скакало, как пьяный заяц. Одышка появлялась после двух пролётов лестницы. Сон стал рваным, как старый плед. Но я всё списывал на стресс, на погоду, на магнитные бури — на что угодно, кроме очевидного. Мужская классика: мы не ходим к врачам не потому, что не верим в медицину, а потому, что боимся услышать правду. А правда, как выяснилось, была проста: сердце — это не мотор, который можно вечно гонять на высоких оборотах.

Я вспомнил, как однажды дочь спросила: «Папа, а ты боишься умереть?» Я ответил что-то бодрое, в духе «не дождётесь». А сам подумал: боюсь. Не смерти как таковой, а того, что не успею. Что не дочитаю книгу. Что не починю кран на кухне. И вот я здесь — в кабинете, который не выбирал, напротив человека, которого не ждал. А кран на кухне так и капает. Наверное. Если его никто не починил.

Потом, как мне думается, душа, помня телесный опыт, конструирует вокруг себя декорации привычного плана для осознания ситуации. Ситуация осознана. Я всегда думал, что после смерти человек перерождается, перерождается как бы автоматически. В моменты с перерождением исходя из своего прижизненного поведения я не верил никогда. Просто не верил, потому что не считал, что мораль человеческая переносима на мораль более высоких уровней. У муравьёв, наверняка, тоже есть своя мораль и нравственное одобряемое поведение. А человеческой ноге всё равно. Думалось, и тут такой же принцип, как оказалось — это не совсем так. Точнее так, но не совсем.

Я вспомнил муравьёв с нашего дачного участка. Мы с дочерью как-то наблюдали за ними целый час. Она сидела на корточках и смотрела, как они тащат травинки, в десять раз больше себя. «Смотри, папа, они не сдаются», — сказала она. А я подумал: «Они не сдаются, потому что у них нет выбора. Им неведомы сомнения». А у меня выбор был.

Понятное дело, что взрослого мужчину, если уж копнуть поглубже, осуждать не за что. Общество недолго выводило перечень грехов, но веками кристаллизовалось в своём стремлении оправдать их. Но это акция почему-то ограничена — эксклюзивно для мужчин. Вот и тут весь набор: чревоугодие, алчность, гордыня, гнев, зависть и похоть… и это только понедельник до трёх часов дня. Думаю, ну всё, дружок, сейчас тебя вкатают. Точнее не думаю, а чувствую.

Я попытался вспомнить, что такого непотребного я делал в этот конкретный понедельник до трёх часов дня. Обычный рабочий день. Утром совещание, где я вяло спорил с финансовым отделом. Потом обед в столовой: борщ, котлета, компот. Всё как у всех. Где тут чревоугодие? Котлета была суховата. Может, это и есть наказание за чревоугодие — сухая котлета в загробной столовой? Нет, не сходится. Я никогда не был ни обжорой, ни пьяницей. Обычный. Слишком обычный. И вот это, как выясняется, моя главная проблема: я был настолько обычным, что даже грешил как-то средне. Без огонька. Без размаха. А теперь сиди и отвечай за всё сразу.

Материализация из ничего. Я будто проснулся посреди рабочего дня: такое со всяким случается. Только вот «проснулся» — не то слово. Точнее будет — «проявился». Как фотография в проявителе: сначала размытые контуры, потом детали, потом ты целиком. И вот я уже стою посреди кабинета, которого не выбирал, и смотрю на человека, которого не ждал.

Чинный кабинет директора. Он и при жизни никогда не нравился, а после смерти — тошно в сто раз сильнее. Всё тот же дубовый стол, который, казалось, весил больше, чем вся моя квартира. Тот же запах казённой мебели — смесь пыли, формальдегида и лёгкого разочарования. Те же жалюзи на окнах, через которые пробивался серый свет. И тот же он — массивный, в мятом пиджаке, с волосатыми пальцами, сложенными на столешнице. Только теперь он был не просто мой бывший начальник. Он был кто-то другой. И от этого становилось ещё тошнотворнее.

На столе, помимо папок и телефона, стоял графин с водой. И стаканы гранёные, тяжёлые, как в поездах дальнего следования. Когда я заходил к нему с отчётом, он всегда наливал себе воды, но мне не предлагал. Ни разу. И вот теперь, спустя смерть, он сидел передо мной и смотрел так, будто собирался налить. Это пугало больше всего.

— Ну что ж, ждали не так рано, но раз уж пришли, то присаживайтесь, — директор положил на массивный дубовый стол чёрного цвета свои массивные волосатые пальцы.

Я заметил, что пальцы у него были точь-в-точь как при жизни. Даже родинка на указательном, которую я сто раз видел на планёрках, когда он тыкал в графики и кричал. Сейчас он не кричал. И это пугало больше.

— Алексей Анатольевич, и вы? Того?

— Кого того?

— Ну, умерли…

Честно скажу, удивился я сильно. Во-первых, я был уверен, что такой человек, как мой заводской директор, уж точно переживёт всех и вся. Ну, просто назло или по привычке. Во-вторых, не думал, что из всех тысяч людей, кого бы я хотел увидеть после смерти, апостолом Петром окажется именно он.

— Я не Алексей Анатольевич. Ты захотел так увидеть и поэтому видишь меня в таком образе и месте. Легче исповедоваться?

— Скорее привычнее. А кто тогда вы?

Он усмехнулся — той самой усмешкой, которой встречал мои опоздания на планёрки. Снисходительно, но без злобы. Так улыбаются люди, которые знают больше, но не обязаны делиться.

— Мы? Это совсем не важно, гораздо важнее кто ты, откуда ты и куда ты идёшь, — он слегка закатил глаза, это безусловно придало важности этому моменту.

Я вспомнил, как точно так же он закатывал глаза, когда я просил подписать заявку на новое оборудование. «Важно не то, что ты хочешь, а то, что нужно заводу», — говорил он. Теперь завод остался там, на земле, а я сидел перед ним в загробном кабинете. Ирония? Да нет. Скорее, закономерность.

— И вопросы такие же. А ещё говорите, что вы не Алексей Анатольевич и, как всегда, на все вопросы вы сами точно знаете ответы. Поэтому можно хотя бы после смерти я не буду играть в эти игры. Давайте лучше сразу к моей обязательной части: что со мной будет дальше?

— Тут есть вариации, всё в ваших… руках. Самое трудное, как и при жизни: понять, чего вы сами хотите, на что вы ради этого готовы? Исходя из вашего душевного состояния и анализа вашей жизни мы можем предложить вам переродиться в прошлое, где-то между тринадцатым или четырнадцатым веком, в семье порядочных, но бедных крестьян на месте, где при вашей жизни была Венгрия — это интересно: мягкий климат, но продолжительность жизни где-то 27-28 лет.

Я представил себя венгерским крестьянином. Грязь, солома, коза. Жена-крестьянка с мозолистыми руками. Дети-крестьянки с сопливыми носами. И всё это — в тринадцатом веке, где единственное развлечение — не умереть от чумы. Перспектива так себе. Хотя, если честно, в моём последнем воплощении развлечений было не сильно больше.

— Переродиться в прошлое? Как это возможно?

— О, намного проще, чем в настоящее. Просто вплетаешь бисер в уже существующий рисунок. Также можем предложить переродиться в 32-33 веке, но там сейчас из вариантов в основном возможность стать биологическим роботом с синтезированной душой. Из плюсов сможешь долго жить, потенциально вообще бесконечно. Из минусов… может не повезти с семьёй.

— Брррр… А если я знаю чего хочу?

— О, хотите начать с той же точки, где закончили? Слышал это миллиарды раз. Дело в том, что вы не можете воскреснуть, вы не Божий сын, а вообще-то просто Дмитриевич, и чем скорее вы это поймёте, тем всем будет проще, — на его лице была непривычно добрая и снисходительная улыбка, не было даже и грамма обычной пассивной агрессии.

Я вспомнил, как при жизни мечтал начать с чистого листа. Не с понедельника, не с нового года, а по-настоящему. Чтобы без хвостов, без долгов, без этого вечного ощущения, что ты кому-то должен. И вот, пожалуйста, — чистый лист. Только почему-то он выглядел как старый бланк с графами, в которые уже вписаны варианты, не предполагающие отказа.

Я сидел в этом кабинете, напротив человека с волосатыми пальцами, и думал: «Ну вот. Ты хотел перемен? Получи. Теперь выбирай: венгерский крестьянин или биологический робот». И где-то в глубине души я уже понимал, что никакой это не выбор. Это тест. А я тесты с детства не любил. Особенно вступительные.

Я снова посмотрел на директора. Он ждал. Всегда ждал. Всю мою жизнь ждал, чтобы я сделал первый шаг. И вот — дождался. Я сделал шаг. Правда, не туда, куда планировал. Но, как говорится, нога сама вынесла.

— И всё-таки, — сказал я, — что со мной будет?

Он откинулся в кресле и сложил руки на животе. Точь-в-точь как на планёрках, когда готовился выдать очередное чудесное поручение.

— Всё зависит от того, как быстро вы перестанете цепляться за своё «я» и начнёте думать о своём «дальше». Смерть — это не конец. Это пересадка. Просто вы пока не знаете, на какой станции сошли.

— И куда я еду?

— Пока — никуда. Сначала надо решить, с каким багажом вы путешествуете. А багаж у вас, скажу честно, тяжеловат.

Он пододвинул ко мне какую-то папку, которую я до этого не заметил. Я открыл. Внутри был лист с моей фамилией. И списком. Длинным списком всего: хорошего и плохого, уместного и не очень, желаний, поступков и не сбывшихся мечт. Я захлопнул папку.

— Я хочу вернуться.

Директор посмотрел на меня. Потом на графин с водой. Потом снова на меня. И сказал:

— Хотеть — не значит мочь. Но знать, чего ты хочешь, — это уже половина пути. Вторая половина — понять, на что ты готов ради этого.

Он налил воды в стакан. И подвинул его ко мне. Я взял. Рука не дрожала. Это было хорошим знаком. Или плохим. Времени разбираться не было.

Я выпил воду. Она была тёплой. Как будто только что из-под крана. Но почему-то показалась вкуснее всего, что я пробовал за последние годы.

— Так что же вы предлагаете? — спросил я.

— Пока — ничего. Сначала выпейте ещё. Разговор будет долгим.

И я выпил. А он начал рассказывать. И чем дальше он говорил, тем яснее я понимал: смерть — это только начало. И у меня, похоже, есть шанс начать всё заново. Правда, на чужих условиях. Но это всё равно лучше, чем стать венгерским крестьянином.

Глава 1. Директор и Сириус

The Doors — «People Are Strange»

Директор молчал. Тишина пропитывала кабинет.

— Давайте посмотрим, что мы можем предложить. За исключением двух ранее оговоренных вариантов и с учётом высказанных пожеланий, мы можем предложить вам переродиться собакой, приблизительно в то же время, когда вы умерли. Плюс-минус 20 лет от точки.

— Собакой?..

— Да, собакой. Порода по желанию, но лучше выбрать маленькую: больше шансов нормально пристроиться. Да, собакой. И то, только из-за 13 июля 2017 года. Вы тогда в последний момент отменили поход к парикмахеру. Помните? Она не поехала на работу и потому не сбила Павла Геннадьевича Матвеева.

— Павла Геннадьевича Матвеева?..

— Вы не знаете, кто такой Павел Геннадьевич Матвеев? Мне докладывали, что вы были очень образованы.

— Я вообще кандидат наук! – я сказал это так серьёзно, будто бы это могло что-то значить при текущих обстоятельствах.

— О, да. Тут написано…. экономических. Тем не менее, за это, так и быть, можете вернуться какой-нибудь чихуахуа или, скажем, той-терьером. Что думаете?

— Постойте. 20 лет плюс-минус — это вся собачья жизнь. Да и быть собакой — рожусь в Австралии и никогда не увижу никого из тех, кого я знал. Да и с хозяевами может не повезти: как я понимаю, три прогулки в день, пинетки и курточка совсем не гарантированы. Постойте, мой пёс Сириус — что хорошего он сделал, чтобы переродиться ко мне?

— Сириус другое дело, он сам захотел жить с вами. Сириус — ваш дальний родственник по материнской линии, примерно 18 поколений назад. Ему вас очень рекомендовали.

— Вот это промах, мне очень неудобно перед ним… Погодите, а кошка? Моя кошка Юлька из детства?

— Иногда кошка — это просто кошка, — видно было, что лимит вопросов практически исчерпан.

Я начал нервничать. Будто начинает болеть голова. Разве может болеть голова, когда головы уже нет? Видимо, память о боли, фантом. Интересно, есть ли здесь небесные таблетки от боли. Так или иначе, а разговор заходил в тупик: задерживать уважаемых людей больше не было никакой причины, а перспективы быть собакой казались всё более реальными. Ощущение прижизненной недосказанности давило сильным грузом, так что казалось возможность вернуться обратно хоть бы и на миг уже дорогого стоит. Стоит всего.

— Ну, не убивайтесь вы так, — повторял мой директор, — тут ведь как в жизни: сожалеешь о закрывающейся двери только до того момента, пока не откроется новая. В новом теле вы моментально забудете весь свой прошлый телесный опыт.

— А если я не хочу забывать? – вихрем, будто перед глазами, промчались все не выполненные планы, все недосказанности, нанесенные обиды и не принесенные извинения, все обещания, которые уже не сдержать.

Но договорить я не успел, у шефа зазвонил телефон. Знаете, эти телефоны с вращающимся диском с цифрами и мерзким переливом, таким, что кажется, по нему вряд ли могут быть сообщены хорошие новости.

— Алло, да, да, что-о-о? Крушение шаттла при взлёте? Сколько погибших пилигримов? Конечно, конечно, я буду лично. Отложу. Это важно, и такого не было уже очень давно, да, можете на меня положиться.

Директор выглядел очень возбуждённым. Даже каким-то торжественно возбуждённым.

— Слушайте, у меня срочная командировка. Мне нужно перемещаться прямо сейчас. 2156 год, переселение на Марс, первые неудачи. Я видел твоё досье, и у меня к тебе предложение, от которого невозможно отказаться, — ты подменишь меня, тем более что ты всегда хотел меня подсидеть. По итогам решим, как я ещё могу тебе помочь. Идёт? – Шеф договаривал это уже спиной ко мне, было очевидно, что он не ждет каких-либо рассуждений, многосложных ответов или возражений. Он очень торопился.

За неимением лучших вариантов досуга, а также исходя из природной душевной пытливости, я внутренне согласился ещё до того, как он договорил. Нужно сразу оговорить, что у меня никогда не было синдрома Бога. То есть, конечно, внутренним мерилом я всегда расстилал прокрустово ложе, но по большей части для себя, а осуждая и рассуживая других, слишком быстро делал вывод, что и сам не лучше. Как говорится, в любом расследовании важно не выйти на самого себя.

— Идёт. Если я справлюсь, то дадите мне второй шанс? Допустим, вместо тромба просто камень из пузыря будет выходить один, ну, пусть даже два дня? Хотя бы продолжим этот разговор на том, на чем остановились. – Я видел, как вздрагивали от раздражения его массивные плечи.

— Обсуждаемый момент, но гарантировать сейчас ничего не буду. Просьба слишком некорректна. Придётся вам поработать с особым контингентом, — он вскинул правую бровь и в уголке рта, что это? – это намек на улыбку?

— Поработаю. Сложности меня никогда не пугали. И ещё. Мне не нравится этот кабинет, могу ли я выбрать сам место службы на время вашего отсутствия? — у меня назрела просто восхитительная идея.

— Место можете выбрать сами, но не факт, что вновь прибывшие на это согласятся. Тогда возможны метаморфозы, к ним нужно быть готовым. Моя помощница будет передавать вам досье на новичков для ознакомления за несколько минут до их появления.

Последние фразы пролетали уже мимо меня. Я был поглощён выпавшим шансом. Я увлёкся. Такое со мной часто бывало.

Глава 2. Поездка с банкиром

Massive Attack — «Angel»

Машина была скромной, но с очевидным вкусом. Это был чёрного цвета Шевроле Импала, 1970 года. Ни единой трещинки и царапинки, в салоне не курили, а также был лёгкий запах озона. Фары горели жёлтым огнём, а салон, будто комфортабельный диван, должен был повторить черты мягкого места любого, кто на него присядет. За рулём многосильного двигателя был мужчина в тёмно-синей куртке, лёгкой синей фуражке с чёрным пластиковым козырьком. Навигатор на бортовой панели говорил о том, что водителю часто приходится осваивать новые маршруты, а счётчик километража, который делал не первый свой круг, свидетельствовал о множестве пройденных испытаний и исследованных мест. Последним аргументом в пользу того, что машина использовалась для частного извоза, была надпись на панели пассажирского сиденья — «в машине не курить». В бардачке виднелась увесистая папка с множеством листов и будто край фотографии. Было видно, что папку недавно листали и отбросили.

Такси медленно выезжало из-за поворота и приближалось к мужчине, будто бы долго ожидающему и оттого раздражённо стоящему на углу респектабельного дома в три этажа.

— Добрый день! Присаживайтесь.

— Добрый, — буркнул мужчина под нос и присел на пассажирское сиденье за водителя.

— Вам не кажется, что сегодня очень туманно. Обычно такие туманы свойственны для раннего утра и межсезонья. Неожиданно, не правда ли?

— Давайте уже поедем, — мужчина был очень раздражён. Всё его тело было напряжено. Машина тронулась, и он будто немного выдохнул.

— Да, конечно. Я тут совсем недавно. Могу ошибаться с дорогой, вы меня поправляйте, если увидите, что пропустил поворот. К тому же навигаторы сейчас работают совсем плохо. Как вас зовут?

Странно, но было видно, что лицо мужчины с раздражённого начинает меняться на озадаченное. Это было лицо с возрастными морщинами. Вы бы дали ему на вид не меньше 60-65 лет. Грузное тело, смуглая кожа и глубокие морщины в области переносицы скажут вам о том, что мужчина часто морщил нос и супил брови, а тонкие губы свидетельствовали о возможной жестокости и решительности. Мужчина был в бежевом лёгком пальто, сумкой Dr. Coffer светлой кожи, брюки чёрного цвета без единой складки будто хрустели при контакте с мягким креслом. Что уж там говорить, ботинки блестели чистотой. Было очевидно, что он пристально следил за внешним видом – это был его рабочий атрибут. Но отмечало мужчину не это, у него был тонкий шрам через всю щёку справа.

— Меня зовут… Сергей, Сергей Петрович. Да. Я очень тороплюсь на деловую встречу, это пятый квартал, Советская улица. Минут 30-40 от моего дома, с учётом постоянных пробок, — он стал выглядеть ещё более растерянно, когда, как бы подтверждая свои слова, показал пальцем в окно, но на этот раз дорога была пустой.

— Очень приятно, Сергей Петрович. Вы хорошо себя чувствуете? Выглядите встревоженным, — машина медленно двигалась, навигатор молчал.

— Нездоровится с утра. Доживёте до моих лет — поймёте.

— Это точно. Мой дедушка говорил, что здоровье — это когда каждый день болит, но в разных местах. Что-то в этом есть, не правда ли?

— Я всё-таки думаю, что здоровье — это когда ничего не болит, — Сергей Петрович был очень сдержанным, видно было, что он что-то усердно анализирует, обдумывает.

— Что-то будет болеть всё равно, такова жизнь. Говорят, что все болезни от нервов, я честно в этом сомневаюсь. Думаю, что все болезни от работы и нервы в том числе. У вас нервная работа, Сергей Петрович? Кем вы работаете?

— Я банкир, — на этот раз ответ был дан практически машинально. Видно было, что это он осознавал абсолютно отчётливо.

— Ого. Банкир — звучит очень важно. Я бы даже сказал высокодоходно. А банкир — это сложная работа? — на словах «высокодоходно» Сергей Петрович начал морщить нос.

— Разная работа, разные клиенты. Как и у вас, в общем-то. В списках «Форбс» не значимся.

— Мне кажется, работа с деньгами — это очень ответственно. Все эти кредиты-депозиты. Я бы никогда не разобрался. Нужно ведь, чтобы и клиенту было выгодно, и банк остался в плюсе?

Сергей Петрович едва заметно поморщился.

— Клиент всегда будет недоволен. Деньги обостряют аппетиты, и чем их больше, тем больше их хочется. Как клиентам, так и самому банку. Только вот у клиентов ощущение богатства, а у банка реальные комиссии. Взрослый мир — баланс между абсолютным злом и злом приемлемым.

Впервые за время в пути навигатор издал какие-то звуки. Звонкий женский голос сообщил, что на ближайшем повороте необходимо повернуть налево. Сергей Петрович углубился в свои размышления, было видно, что он что-то проматывает в голове.

— Про баланс это вы хорошо сказали, Сергей Петрович. Правда, иногда люди и его нарушают. Я читал в газете, что две недели назад в банке «Гарант-Инвест» менеджер отдела операций на открытом рынке так вот баланс и нарушил. Якобы имели место какие-то там транзакции с привлечением средств вкладчиков без их согласия. Даже говорили, будто многие люди потеряли свои средства, а менеджер в итоге будто бы скрылся от ответственности, его сейчас ищут в стране, все углы обшаривают. Самое интересное, что его руководитель сообщил, что ничего не знал об операциях. Ха-ха. Будто бы все они проводились в ночную смену, когда в банке никого не было. Разве мог менеджер, который в банке без году неделя, выйти без ведома руководителя в ночную смену, получить доступ к средствам вкладчиков и купить на все средства бумаги фирмы-однодневки, которая на следующий день заявила о ликвидации, а учредители скрылись за границей. Как думаете, Сергей Петрович?

Пассажир снял кепку. Было видно, что разговор доставляет ему физическую тяжесть. Также было видно, что он не понимает, почему ему так неприятно это слушать.

— Я 40 лет проработал в банке. Могу вам сказать, что то, что вы говорите, — полная ересь. Для реализации этого договариваться нужно будет также с начальником службы безопасности. А выводить деньги нужно так быстро, чтобы полиция и финансовые регуляторы не успели арестовать счета. А это произойдёт уже к 10 часам утра. К тому же такие действия принесут разорение множеству частных инвесторов. Зная банк «Гарант-Инвест» по долгу службы, могу сказать, что туда и вкладываются одни пенсионеры и домохозяйки. Давайте не будем обсуждать эти фантастические варианты. А вы лучше будете следить за дорогой?

Такси заметно ускорилось. Водитель давил на газ, а за окном начинало всё сильнее смеркаться, будто каждый километр приближал машину к ночи. Навигатор сообщил о необходимости двигаться прямо.

— Так ведь в той же статье, Сергей Петрович, и было написано, что начальника службы безопасности арестовали при аналогичной попытке пересечь границу. Якобы при нём было несколько миллионов в валюте наличными. Я слышал, что он сейчас под следствием. А про инвесторов вы правильно сказали: фото со всеми этими божьими одуванчиками у офиса банка на каждом газетном развороте. Ну и шороху наделала эта троица. Неужели им не жалко доверившихся людей?

Клиент капитально напрягся. Было удивительно, как шрам на щеке поменял цвет на пунцовый, а вена на лбу набухла и стала выпирать.

— Людей?... Людей всегда жалко. Только вот жалостью не оплатить реальные затраты. А реальные затраты всегда есть там, где есть реальная жизнь. Люди рождаются – это стоит денег. Люди растут – это стоит денег. Люди учатся, встречаются, женятся, появляются новые люди, новые люди появляются у самих новых людей … А если человек заболел? А если заболел серьёзно? А если человек - ребенок? Вот вам в пример моя внучка. 10 лет. Болезнь… Теряет зрение каждый день. Инвесторы, вкладчики? Поплачут и забудут: будет что обсудить на кухне вечером и кого обвинить во всех бедах своего и следующего поколения, а может и предыдущего. А девочка? Девочка перестаёт видеть мир вокруг, родных. Вы знаете, я, бывало, приходил с работы, а она в окно меня видела ещё за несколько сотен метров, и когда я подходил, то первое, что видел, — это её игривый взгляд в окне, машущая рука. «Дедушка, я сегодня видел таааакуууую птицу». А эти вопросы на балконе, когда я курил, а она спрашивала, что за марка машины проехала? — это вы считаете можно оценить деньгами?