Наследие шарлатана

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, обрывками, продираясь сквозь липкую пелену боли, пульсирующую ровным, неумолимым ритмом. Каждая такая пульсация вызывала рой багровых искр и новый приступ боли. Не было ни мыслей, ни воспоминаний. Только ощущения. Только ритм боли и багровых искр.

Холод. Появилось новое ощущение. То место, что было вокруг ритма боли и искр было сырым и холодным. Холод запускал свои тонкие пальцы внутрь этой вселенной, полной пульсации боли и трогал, касался, оглаживал, проникал в самые глубокие недра.

Касание. Нет, не касание, уколы. Что-то твёрдое и острое колет этот комок боли. Снаружи. Как и холод с сыростью. Получается, есть то, что снаружи, и то, что внутри. Внутри пульсирующая боль, снаружи холод сырость и уколы, появилась первая мысль.

Рассуждение. Сравнение. Пульсация боли подобна рокоту большого барабана. Он когда-то ходил на концерт больших японских барабанов. Звуки и вибрации пробирали до самых печёнок. Звуки, там были звуки. А тут – тишина. Тишина, боль, холод и сырость. Промозглость. Вот правильное понятие. Когда холодно и сыро, то это называется «промозгло».

Запах. Запах появился внезапно. Не запах, вонь. Смрад. Прелая солома, пот, металлический запах кровь, сладковато-тошнотворный гной, уксус, горелое мясо, дым, пыль, сено. Вся эта какофония ввинчивалась в маленькую вселенную пульсирующей боли и оседала в ней противным маслянистым налётом, который дела боль ещё более невыносимой.

«Итак, тут есть то, что внутри и то, что снаружи», — появилась новая мысль. — «То, что внутри болит, а то, что снаружи промозглое и вонючее».

Положение. Появилось ощущение верха и низа. Вселенная, полная пульсирующей боли и багровых искр, перестала быть бесконечной, обрела границы и формы. То, что колет и пахнет прелой соломой, оно снизу. А промозглое, оно, оказывается, по бокам и сверху.

Звук. Внешний мир, расположенный за границами пульсирующей боли, наполнился звуками. Откуда-то издалека доносились пение, стук и взрывы хохота. Где-то что-то грохотало и звякало. А тут, совсем рядом, доносились голоса. Мужской голос, хриплый, не слишком-то трезвый, пропитанный самодовольством и скукой вещал:

— а коли гной идёт жёлтый, да с духом, — прикладывай раскалённое железо, слышишь, мальчишка? Железо докрасна кали, и прижигай, покуда не почернеет! Никаких этих шарлатанских припарок! Каленое железо да искренняя молитва Эскулапу, заступнику нашему — вот единственные лекари, коим ведом путь истинный! Внял ли, бестолочь?

— Внял, мастер Годфри! — отозвался мальчишеский голос, в котором звучал искренний страх. — Всё запомнил, что Вы сказать изволили

— Да что ты мог запомнить, дурачина! — возмутился мастер Годфри, судя по звуку, сопровождая свои слова полновесным подзатыльником.

«Что вообще происходит?» — возникла недоумённая мысль. — «Где я? Кто я?»

Новая волна воспоминаний обрушилась на маленькую вселенную. Большие люди, шарики, цветы, сонные и какие-то взволнованные дети. Школа. Уроки. Оценки. Олимпиады. Победы. Гордость школы. Золотая медаль. Университет. Студенческое научное общество. Бакалавр. Красный диплом. Магистратура. Ещё один красный диплом. Аспирант. Кандидат наук. Надежда отечественной биохимии. Белые стены. Микроскопы. Пробирки. Сепараторы. Шкафы. Столы. Лаборатория. Успехи. Новые лекарства. Новый антибиотик уже почти готов. Белая вспышка. Крики лаборантки. Обугливающаяся плоть, сползающая с костей. Темнота.

«Я — Алексей Ковалёв. Я погиб при взрыве в лаборатории»

Вторая волна воспоминаний захлестнула его. Длинная, ухабистая дорога в телеге, холодный дождь, стекающий за воротник заношенной рубахи. Уставшая женщина с потухшим, опустошенным взглядом — мать? тётка? — которая сунула ему в руки узелок с парой яблок и черствой краюхой хлеба и сказала, не глядя в глаза,

— Слушайся мастера, Алекс. Не перечь. Работай. Выживай.

Холодная, промозглая, пропахшая теми же запахами мастерская. Грубые толчки, подзатыльники, щипки. Постоянные унижения. Вечный, ноющий, как зубная боль, голод. И самый яркий, пронзительный, выжженный в памяти образ: мастер Годфри, его длинное, жёлчное лицо, искажённое немой злобой, заносит над ним тот самый деревянный молоток для обезболивания при операциях — массивную колотушку, которой он бил болящего по голове, дабы сознание того покинуло и болящий не мешал ему своими воплями копаться в ранах. И всепоглощающий страх, бессильный, детский ужас, от которого сводило живот и перехватывало дыхание. Последнее, что помнил Алекс, — это короткий свист дерева в воздухе, ослепительную вспышку боли в затылке, смешавшуюся со звоном разбивающейся стеклянной посуды, которую он нес, и наступающую тьму.

«Я Алекс. Ученик целителя. Я погиб от удара деревянным молотком».

Он лежал, парализованный этим двойным потоком воспоминаний, двумя жизнями, столкнувшимися в дикой схватке внутри одного, слишком хрупкого и молодого тела. Учёный и слуга. Будущее, устремлённое вперёд, и тёмное, беспросветное прошлое. Он пытался ухватиться за знакомые, чистые образы: белые стены современной лаборатории, стройные ряды колб и пробирок, тихий, успокаивающий гул центрифуг, уважительные взгляды коллег, запах стерильности и этилового спирта. Но они таяли, как дым, вытесняемые скрипом половиц, кашлем мастера Годфри, уханьем совы где-то на улице и всепроникающим, тошнотворным смрадом, который был теперь его миром.

Он заставил себя раскрыть глаза. Глаза не хотели раскрываться. Ресницы слиплись то ли от крови, то ли от гноя. Пришлось помогать руками. Оказалось, что он лежал на лавке у стены. На лавку был брошен тощенький тюфячок, от которого как раз и пахло прелой соломой и потом. Его тело было накрыто тонким засаленным шерстяным одеялом, которое было грязным настолько, что совершенно не грело, а просто придавливало сверху.

— Твою ж мать— Просипел он пересохшим горлом. — Попаданец, растудыть тя налево. Здравствуй, грузовик–сан.

Он огляделся, пытаясь понять, где-же он находится. Память Алекса услужливо подсказала — это чулан, где Годфри хранит запасы снадобий и ингредиенты. А, заодно, это его, Алекса, спальня.

Вход закрывала занавеска. Когда-то бывшей цветной, а теперь ставшая грязно-бурой Сводчатый низкий потолок был чёрным от копоти и густо затянут паутиной, в которой висели высохшие мухи. Свет жёг его воспалённые, чувствительные глаза — его давала одна-единственная сальная свеча, закреплённая на грубо сколоченном столе, заваленном странными, пугающими инструментами. Он медленно, преодолевая головокружение, перевёл взгляд по комнате. В полумгле, за пределами маленького круга света, он различал жутковатый инструментарий своего нового хозяина: тускло поблёскивающие металлом длинные ланцеты с пятнами ржавчины и засохшей крови, пиявки в мутной, зацветшей банке, медные чаши и тазы для крови с тёмным налётом на дне, глиняные горшки с засохшими внутри следами неведомых, подозрительных снадобий. Это была не лаборатория. Это была камера пыток, причём садистски беспорядочная и грязная. На полках, заставленных склянками с мутными жидкостями и осадками, темнели засушенные летучие мыши, лапки лягушек и пучки растений сомнительной свежести. Воздух в крошечной комнатке был густым, спёртым и тяжёлым, им было трудно дышать, и каждый вдох приносил новый, отвратительный букет ароматов, въедающихся в одежду, в волосы, в саму кожу.

Память Алекса испытывала перед всей этой коллекцией благоговейный трепет от мудрости целителя. Память Алексея бунтовала и требовала немедленно вылить всё это в канализацию. А помещение засыпать хлоркой. Желательно, под потолок.

Алексей медленно, со стоном, вырвавшимся помимо его воли, приподнялся на локте. Голова закружилась, и его на секунду охватила тошнота, горький привкус подкатил к горлу. Он сглотнул, зажмурился, и, когда мир перестал плыть, посмотрел на свои руки, вцепившиеся в край тюфяка. Худые, с тонкими, не по годам жилистыми пальцами, в царапинах, синяках и заусенцах. Чужие руки с грязью под ногтями. Он сжал ладонь в кулак, наблюдая, как напрягаются незнакомые, слишком тонкие сухожилия, как кожа натягивается на костяшках. Это было чудовищно, нереально. Как самый страшный кошмар, из которого не можешь проснуться, как ни бейся и сколько себя ни щипай.

Он провёл дрожащими пальцами по своему лицу, ощущая под кожей выступающие скулы, незнакомый, более короткий и прямой, чем его собственный, контур носа, тонкие, потрескавшиеся губы. Лицо подростка. Чужое лицо. Его новое лицо. Его новое чужое лицо.

— О, проснулся наш соня! — раздался прямо над ним язвительный, простуженный голос. Из-за занавески, шаркая деревянными башмаками по грязному полу, вышел мужчина.

Высокий, сутулый, в кожаном фартуке, запачканном бурыми, ржавыми и зеленоватыми пятнами, чье происхождение Алексей боялся даже предполагать. Его лицо, с крючковатым носом и маленькими, близко посаженными, подслеповатыми глазками-бусинками, было искажено привычной, брезгливой усмешкой. Это и был мастер Годфри. И Алекса-слуги этот человек ассоциировался со страхом, болью и унижением. Его длинные, костлявые, нечистые пальцы, всегда готовые сжать в кулак или больно ущипнуть за плечо, сейчас постукивали по бедру в нетерпении.

Для Алексея же он был живым воплощением всего того невежества, жестокости и грязи, которые, судя по окружающей обстановке, царили в этом мире.

— О, очухался наконец-то, дармоед! — проскрипел он, вытирая сальные руки о фартук. — Я уж думал, придется мортусов звать. А у меня лишних монет нет, чтобы каждого недоумка хоронить. Ан, ошибся. Земля, видать, не принимает тебя. Похоже, ты нахрен не сдался Плутону. А ну, поднимайся, ленивая скотина! Хватит валяться! Зря, что ли, я тебя кормлю? Бери ведро! Иди пол мой в зале! Не Генриху же эту работу поручать? За его обучение мне хотя бы платят!

Алексей попытался что-то сказать, найти слова, протест, объяснение, но из его пересохшего горла вырвался лишь хрип, беззвучный шепот. Он кашлянул, и каждый спазм отдавался свежей, острой болью в затылке, где зрела здоровенная шишка. Голос не слушался, слова путались и рассыпались, не долетая до сознания.

Собственно, это его и спасло. Потому что, первым желанием Алексея было сказать что-то типа «Кто Вы? Что Вам от меня надо? Я Вас не знаю, оставьте меня в покое!» Что, скорее всего, привело бы его к крайне нежелательным событиям. Однако, его тело, Тело Алекса, прекрасно помнило, как надо, а главное, как не надо общаться с мастером Годфри и напрочь отказалось воспроизводить подобные звуки. Тело помнило, хочешь выжить - молчи и не выделяйся, опусти глаза, подчиняйся. Иначе будет только хуже. Могут убить, в этот раз насовсем, и прикопать в мусорной куче на заднем дворе. Даже костей не останется. Никто и не спросит, куда подевался ученик целителя Алекс. Сбежал, вот и весь сказ. Искать уж точно никто не будет.

— Чего вылупился? — Годфри шагнул ближе, и Алексея накрыло волной его личного амбре — пот, чеснок и перегар. — Или мозги последние отшибло? Забыл, что вчера старик Бартоломью приходил? Старый, а кровь — как у быка, густая, тёмная. Две миски спустил, глядишь, от червей в голове поможет.

Алексей непонимающе уставился на целителя.

— Почти поправился, сердечный, уж на ноги встал, из дверей, слышь ты, сам вышел! — с гордостью добавил Годфри. — Шатался, правда, но это от того, что бесы выходили.

«Две миски крови? У старика?»

Парень застыл, чувствуя, как холодок ужаса ползет по позвоночнику. Разум учёного мгновенно произвел расчет.Две полные миски — это около литра. Литр венозной крови. У пожилого человека, вероятно, страдающего гипертонией и атеросклерозом.

Это не лечение. Это гиповолемический шок.

Старик Бартоломью «вышел сам» на адреналине и гипоксии мозга. Скорее всего, он потерял сознание за углом и умер в канаве, или умрет сегодня ночью от острой сердечной недостаточности.

— На тебе лица нет, — проворчал Годфри, сверля его взглядом. — Бледный, как поганка. И глаза у тебя какие-то странные. Смотришь, как одержимый, не иначе бесы в тебя вселились, когда сознание терял. Надо будет окурить тебя можжевельником потом. А может, и клизму из отвара полыни с чесноком сделать, да погорячее, чтобы нечисть из нутра выгнать.

«Клизма из полыни с чесноком? Это же химический ожог слизистой кишечника!»

Алексей понял, что его взгляд, взгляд взрослого, образованного человека, анализирующего и оценивающего ситуацию, выдаёт его с головой. В глазах слуги Алекса не может быть ни этой пристальности, ни ужаса первопроходца, заброшенного в глубину тёмных веков. В его глазах должны быть только покорность, тупой страх и желание угодить. Он потупился, стараясь изобразить именно это, сгорбился, вжал голову в плечи, сделал свой взгляд пустым и потухшим — так, как делал это всегда Алекс, когда чувствовал опасность.

— Простите, мастер, — добавив в голос побольше подобострастия, прохрипел Алексей. — Голова кружится. Руки у вас больно уж сильные. Вы, поди, и кузнеца сильнее будете! Знатно Вы меня, дурака криворукого, приласкали.

— Голова! — фыркнул Годфри, но в его свиных глазках мелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения, удовольствия от проявленной власти. — У тебя, щенка, и головы-то настоящей ещё нет. Одни сопли да ветер промежду ушей. Ты думать должен не своей башкой, а моими указаниями! Понял? — Понял, мастер!

— Ну, раз понял — бери ведро. Иди и мой. И чтоб чисто было! А то, гляжу, ты совсем разленился. Это от дурной крови. Надо тебе её выпустить, враз работать шустрее будешь!

При упоминании о «выпуске крови» Алексея прошиб холодный пот. Взгляд сам собой метнулся к столу, где среди крошек хлеба и мушиных трупов валялся ланцет.Грязный. С пятнами ржавчины и засохшей бурой корки. На лезвии, если присмотреться, можно было увидеть микроскопические зазубрины.

«Этим? Вскрыть вену? В этом хлеву?»

Это был не просто риск. Это был смертный приговор. Сепсис. Газовая гангрена. Столбняк.

Он понял, что, если этот мясник к нему прикоснется своим ножом — он труп. Второй раз за неделю. И на этот раз умирать придется долго и мучительно, гния заживо.

— Слушаюсь, мастер, — торопливо кивнул Алексей, не поднимая глаз, отрабатывая свою роль до конца. Он увидел в углу знакомое деревянное ведро с мутной, давно не менявшейся водой, в которой плавало несколько мёртвых мух и комочков грязи, и вонючую, слипшуюся в комок, жёсткую тряпку. Чужая память тут же услужливо подсказала, что это его ежедневная, малоприятная, но жизненно важная обязанность. Он взял ведро, с трудом удерживая равновесие, чувствуя, как дрожат его ослабевшие руки, и вышел из-за занавески в основное помещение лавки.

Лавка оказалась небольшой, слабо освещенной комнатой с грубым, заляпанным прилавком. На открытых полках за ним стояли ряды склянок и пузырьков с мутными жидкостями и осадками, висели связки сушёных, пыльных трав, лежали несколько потрёпанных свитков пергамента, испещренных кривыми значками. Воздух здесь был ещё гуще, ещё насыщеннее и тяжелее теми же запахами — гнили, дешевых трав и старой, запекшейся крови. На полу, возле массивного деревянного кресла с ремнями для фиксации и медным поддоном внизу, зияли тёмные, липкие, почти чёрные пятна. Рядом валялась окровавленная, брошенная на произвол судьбы тряпка, и Алексей с отвращением увидел, как по этому грязному щелястому полу деловито ползет упитанный рыжий таракан. В углу стояла деревянная кадушка. Алексей походя заглянул в неё. В кадушке обитали, поджидая очередного пациента, жирные пиявки.

«Герудотерапия», — кивнул своим мыслям Алексей. — «Вот, только, вряд ли её тут используют по назначению. Скорее всего, это облегчённый вариант кровопускания».

Он опустился на колени, ощутив холод и сырость подгнившего пола даже сквозь тонкую ткань штанов. Сгрёб в ладони холодную, вонючую, отсыревшую тряпку и начал водить ею по липким от крови и грязи половицам. Каждое движение, каждый взмах отзывался тупой болью в висках и затылке. А в груди ещё сильнее головной боли грызла обида на эту мировых размеров несправедливость. Он, лауреат престижных научных премий, автор десятков статей, публиковавшихся в журналах мирового уровня, человек, чьи исследования в области синтеза новых антибиотиков могли в будущем спасти десятки тысяч жизней, теперь ползал на коленях в грязи, в помещении, больше похожем на бойню, смывая последствия варварского, бессмысленного ритуала, который в этом мире с гордостью называли «лечением».

Горькая, едкая обида и отчаяние подступили к горлу. Хотелось бросить тряпку, забиться в угол и завыть от бессилия.Но он понимал: это конец. Слабость — это смерть. Годфри, просто-напросто, забьет его насмерть и даже не заметит, спишет на «бесов» или «дурную кровь». И не будет звать этих таинственных мортусов, а прикопает по-тихому в той мусорной куче, которая сохранилась в памяти Алекса. И денег тратить не надо на похороны.

«Выживай», — сказала та женщина в воспоминаниях.«Я выживу», — мысленно ответил ей Алексей, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Я ученый. Я знаю законы природы. А этот мир, при всей своей дикости, всё равно подчиняется физике, химии и биологии. Они эти законы не знают, а я знаю. И в этом моё преимущество».

Отчаяние начало отступать, уступая место холодной, злой решимости. Годфри — не врач. Он шарлатан. Он опасный фактор среды. Как вирус. И с ним нужно бороться соответствующими методами. Но, физически это тело слишком слабо, чтобы противостоять угрозе напрямую. Придётся хитрить. Придётся тянуть время.

Он, пока что, был в ловушке. В теле бесправного даже не подмастерья, а жалкого слуги, в мире, который, судя по всему, застрял где-то на уровне самых мрачных лет европейского Средневековья, с его антисанитарией, жестокостью, верой в демонов и мракобесием. Мире, где лучшим, проверенным лекарством от гноящейся, инфицированной раны было раскалённое докрасна железо, а лучшим средством от головной боли — топор.

Мысль об этом, о всей этой медицинской дикости, заставила его содрогнуться уже не только от отвращения, но и от ужаса. Как учёный, как биохимик, он понимал всю глубину катастрофы. В таких условиях даже маленькая царапина, заноза, порез могли стать смертным приговором. Инфекция. Заражение крови. Сепсис. Антибиотиков здесь не было и в помине. Асептики и понятия о стерильности, судя по состоянию одежды мастера Годфри, да и его самого, не существовало в принципе.

Здесь, в этом мире, царил не писанный, но оттого не менее суровый закон микробов и бактерий, против которых у местного населения не было никакой защиты, кроме грубой, неспецифической силы собственного иммунитета, который, в свою очередь, постоянно и методично подтачивался голодом, холодом, тяжелым трудом и такими же «целителями», как Годфри.

— Эй, соня! Опять уснул? — заорал Годфри из своей каморки. — Шевелись там! А когда закончишь, золу из камина выгреби и новых дров принеси со двора!

Слово «зола» прозвучало в голове как выстрел стартового пистолета. Алексей замер с тряпкой в руке.

Зола. В очаге полно древесной золы. Это карбонат калия. Поташ. На кухне, он помнил памятью Алекса, стоит горшок с топлёным свиным жиром — вонючим, прогорклым, но жиром. Жир. Зола. Вода.

В голове сама собой всплыла формула.

Триглицериды плюс щелочь при нагревании равно мыло и глицерин.

Реакция омыления.

Это же элементарно. Это химия седьмого класса средней школы. Но здесь, в этой вони, среди грязных тел, вшей и крови, это знание было дороже философского камня.

Мыло. Настоящее, моющее, дезинфицирующее мыло. Не песок, не глина, не просто вода. ПАВ. Поверхностно-активное вещество. Оно разрушает липидную оболочку бактерий и вирусов. Оно смывает грязь.

Алексей посмотрел на свои грязные руки. На тряпку. На пятна крови. У него появился план. План, который требовалось реализовывать со всей осторожностью, на которую он только был способен. Чтобы Годфри ни о чём не догадался. А то не избежать ему сперва обещанной клизмы, потом, кровопускания, а там и до мусорной кучи рукой подать.

Но вечером Или ночью, когда старый пьяница напьется своего дешевого пойла и захрапит

Он приступит к делу. Это будет его первый шаг. Первый маленький островок порядка и чистоты в этом океане хаоса. Он просто вымоет руки. По-настоящему.

Это казалось смешной, ничтожной целью для человека из двадцать первого века. Но здесь и сейчас это была граница между жизнью и смертью. Между человеком разумным и грязным животным, которым его считал мастер.

— Уже почти закончил, мастер! — крикнул он. Голос окреп. В нем появилась сталь. — Потом зола и дрова. Будет исполнено, мастер!

Он намочил тряпку в ведро и начал тереть пол. Движения стали четкими, экономными, почти механическими. Страх ушел, загнанный в дальний угол сознания волей учёного. На его место пришел холодный расчет.

"Я выживу, — думал он, оттирая бурое пятно. — Потому что я знаю то, чего не знаете вы. Вы молитесь богам, чтобы рана не загноилась. А я знаю, почему она гноится. И я знаю, как это убить. И убью! Дайте только срок. И если Годфри не убьёт меня раньше."

Закончив с полом Алексей нашёл в своей каморке глиняный горшок со сколотым ободком и сгрёб в него золу и уголья из очага. Разумеется, весь измазавшись в этой самой золе.

"Золушок, блин," — подумал он, толкая скрипучую дверь, ведущую на задний двор. — "Где мой фей-крёстный?"

Припрятав горшок неподалёку от той самой мусорной кучи, которая мнилась венцом карьеры Алексу, он огляделся. Обстановка не слишком-то радовала. Хотя, с другой стороны, она, явно, обнадёживала. Вокруг был не город. Он очутился или в какой-то большой деревне, или в селе. Во всяком случае, это точно была сельская местность. Потому что у окружающих домов заборы охватывали приличные куски земли вокруг, очевидно, ограничивая доступ к огородам. У Годфри огорода не было. Да и участок земли был не так чтобы очень уж большим. Но несколько строений хозяйственного назначения и будочка для размышлений в наличии были. Алексей обнаружил дровяник, набрал полную охапку дров и понёс их в лавку.

"Дровпром. Мы несём тепло и уют в каждый дом" — подумал он и сам удивился тому, насколько спокойно он отнёсся к факту своей смерти.

"Интересно, это у меня шок и ночью будет истерика, или это просто философское отношение к данному вопросу"? — размышлял он, раздувая огонь в очаге. — "Не хотелось бы истерику. Времени на неё нет."

Глава 2

Тьма за стенами лавки сгустилась, став почти осязаемой. Сквозь закопчённое стекло одинокого окошка не просачивался ни лунный свет, ни отблески факелов проходивших дозоров с улицы. Лишь изредка доносился отдаленный лай пса, нарушавший звенящую тишину. Мрак в лавке был такой непроглядный, словно его можно было потрогать. Алексей сидел, скорчившись, на своем жалком тюфяке, затаив дыхание и вслушиваясь. Он не сводил взгляда с тёмного прямоугольника занавески, за которой раздавался мерный, тяжёлый храп Годфри. Сегодня у мастера был удачный день, и на сон грядущий он приговорил бутылку вина. Так что была надежда, что целитель проспит до утра не просыпаясь. Храп был для Алексея сигнализацией и знаком, что можно начинать действовать.

Алексей помнил, что кустарный способ изготовления мыла из жира, тем более, такого качества, которое было ему доступно, сопровождается весьма сильным запахом палёного сала. Так что, о том, чтобы проводить варку в доме не могло быть и речи. Годфри, даже пьяный в дым, учует запах и придёт разбираться. Следовало выбраться из дома и найти укромное место.

Засов задней двери, заранее смазанный тем же самым прогорклым салом, тихонько скрипнул, выпуская Алексея на задний двор, под звёздное небо. В лавке на ночь остались только они с Годфри. Второй ученик, мальчишка Генрих, уходил спать в дом родителей и приходил только утром.

Ещё с вечера, когда он выносил золу из очага и затаскивал охапки свежих дров, он присмотрел себе уютный закуток около мусорной кучи. Если, вдруг, у соседей проснётся бдительность, он всегда может сослаться на то, что мастер Годфри приказал ему избавиться от мусора. Почему ночью? Распоряжения мастера не обсуждаются. А мастер не докладывает ему о причинах. Например, чтобы не беспокоить уважаемых соседей смрадным дымом. Или, потому что днём и так работы много. А ночью он, Алекс, нагло спит и ничего полезного не делает. Или...

Времени у Алексея было мало. Поэтому он решил использовать так называемый "горячий" метод. В отличие от "холодного", который требовал настаивания золы в течение нескольких дней, "горячий" метод позволял получить щёлок за пару часов. Правда, он был гораздо опаснее для мыловара, у которого не было ни защитных перчаток, ни лицевого щитка.

Алексей выкопал ямку в земле и в ней развёл небольшой костёр. При дрожащем свете пламени он стал готовить густую кашицу, смешивая золу с небольшим количеством воды в глиняной миске. Костёр разгорелся и Алексей прокалил получившуюся кашицу на огне, получив "спек" - концентрированную щелочную массу.