Наследие шарлатана

Затем, осторожно переложив спек у горшок и залив водой, Алексей начал варить получившийся зольный отвар. Его следовало кипятить несколько часов, тщательно следя, чтобы жидкость не убегала и не выкипала. В этом ему помогала та миска, в которой он готовил спек.

Когда этап кипячения завершился, Алексей профильтровал получившийся щёлок через кусок плотной тряпки в другой горшок, который снова поставил на огонь. Теперь подготовительный этап завершился и можно было приступать к процессу варки мыла. Алексей растапливал в миске жир и выливал его в щёлок, тщательно помешивая варево палкой. Варево пенилось и пыталось вырваться наружу, но Алексей каждый раз усмирял его.

Наконец, у него получился "мыльный клей", густая масса, которая нехотя затягивала прочерченную палкой борозду. Процесс был почти завершён. Алексей бросил в варево горсть крупной соли. Этап "отсолки". Соль вытягивает лишнюю воду из мыла и остаётся только собирать всплывающие хлопья мыла и утрамбовывать из в форму. Формой снова послужила та самая щербатая миска, которая уже поработала и ёмкостью для приготовления каши из золы, и крышкой для горшка. Мыла набралось много. Почти половина миски. Правда, и жира из горшка убыло прилично. Ну да Годфри в этот горшок и не заглядывал уже давным-давно. А обувь ему Алекс натирал жиром именно из него. Так что, Алексей полагал, что ему вполне удастся отбрехаться о причинах исчезновения старого сала.

Алексей тщательно отмыл и оттёр песком, насколько это было возможно в затухающем свете костра всю использовавшуюся в его опыте посуду. Потом, затушив костёр "по-пионерски", Алексей замёл головешки, угли и золу в мусорную кучу и направился досыпать. Восток уже начинал светлеть и следовало ухватить хоть немного сна. Недосып вкупе с голодом - это не то, что нужно молодому организму. Но выбирать особо не приходилось. Или недосып, или жизнь в грязи.

Забравшись на свой тюфяк и укрывшись не дававшим тепла одеялом, Алексей, проваливаясь в сон, размышлял о том, что только что совершил. О простом и элегантном принципе омыления. О том, как едкая щёлочь, сама по себе разъедающая живую плоть, вступая в реакцию с жиром, рождала нечто совершенно новое, с иными свойствами — вещество, очищающее грязь, уничтожающее жир и запах. В этом была своя, особая алхимия. Своя, странная поэзия. В этом проклятом мире, полном боли, жестокости и тотального невежества, он сумел создать крупицу чистого, прикладного знания. Крупицу порядка, добытую из самого сердца хаоса.

С этими патетическими мыслями он и провалился в глубокий, без сновидений, сон измученного честным трудом человека.

***

Утро пришло грубо, внезапно и без всякого предупреждения, зато с резким пинком в ребро.

— Вставай, тварь сонная! Уже давно светает, солнце встаёт, а ты, дармоед, разлёгся как граф на любовнице!

Алексей вздрогнул всем телом и резко, по инерции, сел, сердце бешено заколотившись. Он проспал. Глубокий, тяжёлый сон, вызванный нервным истощением, полностью сковал его. На секунду его охватил панический, слепой страх, наследие Алекса, но тут же, словно щит, его сменила холодная, собранная готовность. Он нащупал миску, спрятанную под тюфяком. Пока всё было спокойно.

— Виноват, мастер. Уже бегу. Сейчас, сию минуту, всё будет готово — пробормотал он, опустив глаза, стараясь говорить, как можно более покорно и подобострастно.

Годфри, красноглазый, не выспавшийся, дышащий перегаром и, как всегда, раздражённый, что-то невнятно бурчал себе под нос, копошась у прилавка и расставляя склянки. Сегодня ему, похоже, было не до изощрённых придирок к своему подмастерью, его собственные мысли были заняты чем-то другим. Парень подозревал, что тот мучился головной болью от похмелья. Алексей молча, не поднимая головы, принялся за утренние обязанности — подмёл пол жалким веником-голяком, вынес вонючее ведро с сором во двор, поставил воду греться на очаг. Руки его после вчерашнего эксперимента горели и чесались, но теперь это жжение было почти приятным, согревающим. Напоминанием о его маленькой, тайной победе.

После скудного завтрака, состоявшего из черствого хлеба и жидкой, почти пустой похлёбки, Годфри неожиданно и благосклонно объявил, что уходит по срочным делам — к местному священнику, у которого, по его словам, «скрутило почки и пучит живот».

— Понял, балбес, у какого великого человека ты учишься? — вопросил он Алексея. — Сам Святой Отец Бенедикт прибегает к моим услугам!

— Мастер, Вы величайший целитель! — подобострастно поклонился парень, искренне надеясь, что занятый своим величием цирюльник не распознает сарказма в его голосе и не увидит ехидной усмешки на его лице.

— Смотри у меня тут без дела не околачивайся, паразит! — рявкнул Годфри на прощание, уже стоя в дверях. — Травы все, что вчера заготовили, перебери, просуши, корни мандрагоры истолки в мелкий порошок! И пол ещё раз вымой, чтоб блестел, как зеркало, слышишь! Чтобы я мог в нём своё отражение увидеть!

Тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась, и деревянная защёлка с громким стуком упала на своё место. Парень облегчённо выдохнул, пронесло. Алексей остался в лавке совершенно один. Тишина, воцарившаяся после ухода Годфри, была оглушительной. Его сердце заколотилось с новой, неистовой силой. Это был его шанс. Не просто создать мыло, но и испытать его, посмотреть, как оно работает, проверить свою теорию на практике.

Он подождал несколько томительных, тянущихся минут, прислушиваясь к шагам за дверью, не вернётся ли хозяин за забытой вещью, и затем, не в силах более сдерживаться, ринулся к своему укрытию. Руки снова задрожали, но теперь уже не от страха, а от щемящего, нетерпеливого предвкушения, от жажды увидеть результат своего ночного труда.

Он осторожно, как хрустальную вазу, извлёк из-под тюфяка плошку с мылом. Мыло застыло, приняло твёрдую, монолитную форму. Оно было серовато-землистого цвета и пахло отнюдь не розами, Но, оно было твёрдым и жирноватым на ощупь.

Вытряхнув его из миски, Алексей ножом настругал мыльных стружек в пустое ведро и залил их горячей водой. Опустил в воду руки и начал их тереть друг о друга. И о чудо. Появилась пена. Слабая, жидковатая, не такая пышная, как у современных моющих средств, но это была самая настоящая пена! На его коже образовалась молочная, белая эмульсия. Он тер, и грязь, казалось, намертво въевшаяся в кожу за всё прожитое Алексом время, начала сперва неохотно, а затем всё более активно отставать, смываться. Не просто размазываться водой, а именно сходить. Он смотрел, как вода в миске быстро мутнеет, становясь серой, и по его лицу, помимо его воли, расползалась первая за всё это время настоящая, не вызванная истерикой или безумием, а искренняя, широкая улыбка. Он чуть не рассмеялся вслух от переполнявшей его радости.

Мыло работало. Оно было уродливым, примитивным, дурно пахнущим, но оно мылилось. Оно очищало. Оно было настоящим.

Воодушевлённый первым успехом, он решился на большее. Он вымыл не только руки, но и лицо, и шею, растирая мыльную пену по коже, с наслаждением чувствуя, как исчезает липкий слой пота и грязи. Ощущение было почти невероятным, забытым. Кожа скрипела от чистоты, дышала. Пахла она, конечно, не французским парфюмом, но это был честный, настоящий запах чистоты. Его чистоты.

На радостях, сменив воду, Алексей выстирал своё одеяло и повесил его на заднем дворе сушиться на солнышке. После чего взялся за выполнения заданий Годфри. Со старика станется снова начать драться, если его поручения не будут выполнены наилучшим образом. Правда, выполнение поручений не гарантировало отсутствия тумаков и колотушек.

Воодушевлённый успехом, Алексей с новой силой принялся за мытьё пола. Он натёр целую горсть мыла в ведро с почти кипятком, с наслаждением наблюдая, как серая стружка растворяется, наполняя воду густым запахом дыма и щёлока. Пена поднималась скудными пузырями, но для него это было зрелищем прекраснее любого фонтана.

Он вёл тяжёлую щётку по полу с почти яростным упорством, вкладывая в каждое движение всю накопившуюся злость и отчаяние. Въевшиеся за годы пятна — бурые следы крови, тёмные разводы от травяных настоев, липкий слой грязи — медленно отступали, открывая светлую, почти золотистую древесину. Он скрёб щели между досками обломком ножа, выгоняя оттуда вековую грязь, словно выскабливал саму память об унижениях. Мыльная вода проникала глубоко в дерево, и ему казалось, что он очищает не просто пол, а часть этого проклятого мира, завоёвывая для себя крохотный оплот чистоты и порядка.

Он отодвинул бочку с уксусом, передвинул тяжёлый сундук с инструментами, вымыл каждый угол, где годами копилась пыль и паутина. Мышцы горели от непривычного напряжения, спина ныла, но он не останавливался. Когда он наконец выпрямился, перед ним лежал совершенно иной пол — сухой, светлый, по-новому скрипящий под босыми ногами. Вода в ведре была чёрной, как сажа, но это лишь подчёркивало масштаб его победы. Лавка не просто стала чище — она изменилась, и это изменение было целиком его делом.

В дверь постучали. Алексей вздрогнул и метнулся открывать. За дверью стоял Генрих. Как всегда, понурый и испуганный.

— Ой, Алекс, — воскликнул он увидев босые ноги и поднял голову. — А где мастер Годфри?

— Мастер ушёл избавлять Святого Отца Бенедикта от почек и живота, — отозвался Алексей не подумав. — Ну, то есть, от кручения почек и пучения живота, конечно же.

Генрих, не сдержавшись, хихикнул.

— А ты что делаешь?

— Да, вот, буду сейчас травы перебирать, — ответил Алексей. — Мастер мне заданий надавал, просто так сидеть некогда.

— Можно я посмотрю?

— Смотри, конечно. Как-никак у одного мастера учимся. Одни и те же знания получаем.

Алексей снял пучки трав с верёвок, на которых они висели и разложил из на отмытом прилавке. Генрих забрался коленями на скамейку, чтобы видеть, что происходит там наверху. Алексей прикинул, что мальчишка сильно младше его нынешнего тела. Интересно, а сколько ему самому?

Отложив вопрос со своим возрастом "на потом" он приступил к сортировке гербария Годфри. Судя по всему, каждый из пучков травы в понимании Годфри обладал чудодейственной магической силой. А по мнению Алексея большая часть этого гербария годилась только в мусорное ведро. Алексей начал перебирать их с профессиональным любопытством.

"Корень мандрагоры", — мысленно идентифицировал он. —"Из за того, что имеет вид человеческой фигуры, его считали, практически, панацеей. На деле, крайне токсична и вызывает галлюцинации".

"Медуница", — определил он следующую траву, —"За листья в форме лёгких её считали лекарством при туберкулёзе и астме. Лабораторные испытания не подтвердили результативность".

"Печёночница. Те же яйца, только в профиль. В смысле, в печень. Не лечит она желтуху и другие болезни печени. Зато, содержит яд."

"Очанка. Лечение глазных заболеваний, включая глаукому и катаракту. На деле обладает слабым противовоспалительным действием. Серьёзные инфекции не потянет. Но, уже лучше".

"Чертополох. За свои колючки считался средством против укусов змей. На деле не обладает специфическим антитоксическим действием против яда. И от чумы он не защищает. И от сглаза. Зато, улучшает аппетит и работает как желчегонное"

Его пальцы, ещё красные от щёлока, аккуратно разбирали перепутанные стебли. Он отделял почерневшие листья от качественных, выбрасывал попавшийся мусор и насекомых. Работа была монотонной, но она позволяла думать. Он вспоминал лекции по фармакогнозии, науке, изучающей лекарственное сырьё растительного и животного происхождения и продукты переработки этого сырья, химический состав этих растений, их реальные, а не мифические свойства.

«Полынь тысячелистник зверобой крапива, — мысленно идентифицировал он растения, чьи названия и свойства знал ещё со студенческой скамьи. — А это что? Вроде бы пижма, но с примесью чего-то ядовитого».

"О! А вот и вербера! Кто бы сомневался. Заживляет любую рану в мгновение ока. Хоть простой порез, хоть мечом рубанули от плеча до пояса. Нет, кровоостанавливающие свойства у неё есть. Но далеко не такие, как ей приписывают"

«Зверобой — лёгкий антидепрессант, но Годфри, наверное, использует его для изгнания бесов. Крапива — витамины, кровоостанавливающее, а он наверняка лечит ею от сглаза».

Эта мысленная игра — сопоставление реальной науки с местным мракобесием — одновременно забавляла и злила его. Он держал в руках настоящую силу природы, которую эти люди использовали вслепую, как дикари.

Вдруг его взгляд упал на небольшую связку с характерными листьями. «Ромашка аптечная, — с прохладным удивлением констатировал он. — Противовоспалительное, спазмолитическое Наконец-то что-то действительно полезное».

Он отложил её в сторону, решив по возможности сохранить для чего-то более стоящего, чем очередной «отвар от порчи». Перебирая траву за травой, он чувствовал, как в голове рождаются новые планы. Если мыло стало его первым оружием, то эти растения они могли стать его первым арсеналом. Нужно только время, чтобы приготовить из них что-то действительно стоящее — настоящие лекарства, а не шарлатанские зелья. Найти бы ещё спирт!.. Но умеют ли тут его изготавливать? Наверное, ещё нет, иначе Годфри не надирался бы этим кислым винищем.

Уксус! Уксусная кислота создает среду, непригодную для жизни многих бактерий. Это менее эффективно, чем спирт, но в разы лучше, чем ничего. Уксус в лавке точно был! Если сделать отвар антисептических трав и добавить в уксус, может получиться по местным меркам чуть ли не панацея!

Его взгляд упал на ту самую бочку с уксусом, которую он двигал в процессе мытья пола. Резкий, кислый запах, раньше вызывавший лишь гримасу, теперь пах новой возможностью.

«Крепость явно за десять процентов, — профессионально оценил он, втянув щекочущий ноздри запах. — Слишком едкий, нужно разбавить».

Он нашёл пустую, склянку из-под какого-то снадобья и тщательно вымыл её с мыломЖ сопровождаемый удивлённым взглядом Генриха. Действовал он быстро, чётко, почти автоматически: сначала налил чистой кипячёной воды, примерно две трети объёма. Потом, сверху, — густой, мутный уксус, стараясь не вдыхать едкие пары. Жидкости смешались, цвет стал светлее. Он не мог измерить точную концентрацию, но на глаз получилось примерно пять-шесть процентов — достаточно для антисептического действия, но не вызывающее сильных ожогов.

Затем настал черёд трав. Его пальцы, уже успевшие изучить каждую былинку на полках, безошибочно нашли нужные связки.

«Ты, главный, — мысленно обратился он к пучку с мелкими резными листьями, — Тимьян. Мощный природный антисептик, благодаря тимолу».

Он отщипнул несколько веточек, растёр их между ладонями, чтобы высвободить эфирные масла, и бросил в склянку. Аромат стал сложнее, в нём появились пряные, чуть горьковатые ноты.

«А ты для верности, — он взял несколько соцветий ромашки, которые отложил ранее. — Противовоспалительное, успокаивающее. Сработаем коллективно».

Лепестки медленно потонули в мутной жидкости. Он добавил ещё щепотку измельчённой коры дуба для вяжущего эффекта — чтобы «закрывать» раны.

Последним штрихом он плотно заткнул горлышко склянки деревянной пробкой и несколько раз энергично встряхнул её, наблюдая, как внутри кружатся травинки, отдавая уксусу свои силы.

Он поставил склянку в дальний угол одной из полок в его комнатушке-кладовке, и это зрелище наполнило его странным спокойствием. Теперь его тайный арсенал состоял из двух единиц: одно средство против грязи, другое — против невидимых глазу демонов, именуемых в просторечье бактериями. Он был похож на алхимика, проводящего запретные опыты, и это сравнение ему нравилось. В мире, где лечили кровопусканием, его уксусный раствор с травами был оружием из будущего.

Генрих ушёл домой вечером, нагруженный новыми впечатлениями и удивлённый чистым состоянием пола и прилавка.

От Святого Отца Бенедикта Годфри вернулся поздно и пьяный. На сей раз его опьянение было иного свойства — не буйное и самодовольное, а мрачное и сосредоточенное. Он не швырял плащ, а аккуратно, с какой-то неестественной для него точностью движений, повесил его на крюк. Его глаза, обычно мутные от хмеля, сейчас были остекленевшими, будто он увидел нечто, отчего трезвеют даже на дне кружки.

Он прошёл в лавку, не глядя на Алексея, и опустился на скамью с таким видом, будто на его плечи взгромоздили мешок с камнями.

— Подавай ужин, — бросил он глухо, уставившись в одну точку на столе. — И не мельтеши перед глазами.

В лавке повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием цирюльника. Было ясно: визит к священнику принёс не облегчение, а какую-то новую заботу, и эта забота сидела в Годфри занозой, заставляя его пить иначе — не для веселья, а для забвения. Похоже было, что не помогли Святому Отцу лекарства и методы лечения, предлагаемые целителем Годфри.