Убийство с гарантией

Кстати, дама весьма игрива.

Он написал ей: «Малыш, что уж там, я бы на месте начальника тоже не удержался. Но обещай, что будешь осторожна».

– Серегу в ШИЗО понесли! – громко сказал кто-то, и он сбился с мысли.

Новость прокатилась, кое-где вызывая смех. К Сереге приехала его Таблетница. Сроку Сереге на свидание дали два дня, но что толку. Как обычно, его, бессознательного, пускающего пузыри, уже через пару часов уволокли под руки и бросили отсыпаться в ШИЗО, а Таблетница с позором поехала домой. История повторяется, и никаких в ней новых нюансов или витков. Зона смеется, гадает, присунул Серега ей на этот раз или опять нет, и делает ставки. Когда Серега вернется, он скажет, конечно, что все было, но ответом ему будет только дружный хохот. Кто ж ему теперь поверит.

Таблетницу Серега подцепил в Интернете и обрабатывал долго, тщательно и настойчиво. Ныл, что хочет любви. Что в его заключении одна хорошая сторона – он встретил ее. Что его проняло, пронзило, озарило. Что заточение расставило в нем приоритеты. Что его крепкие сильные руки рвутся уже в бой – хотят стругать, колотить, тачать, красить, сажать деревья – в общем, желают работать, чтобы любимой женщине ни в чем не было недостатка. «В лепешку разобьюсь, но ты у меня работать не будешь, – заливал он, – я мужик с руками, все умею, ничего не боюсь». («Ни на минуту с рук тебя спускать не буду, все время буду на руках носить» – такую фразу хотел написать Серега, но он возразил, что, если руки будут заняты каждую минуту, когда работать-то?) Ну а пока Серега по известным причинам выполнить свои обещания не мог, потеть приходилось самой Таблетнице.

Заочница попалась перспективная – сердобольная, и оказалась не против тюремной романтики. Фотографии ли Сереги (не слишком, к слову сказать, симпатичного) произвели впечатление или письма, которые Серега просил для нее написать, но только стала она рваться в колонию душой и телом. Состряпала в ЖЭКе справку, что до заключения Сергей проживал с ней как гражданский муж, и приехала к нему на свидание. А потом и на длительное. Чтобы дама не моталась попусту, Сергей наказал ей купить ему веселых таблеток. Но как она их пронесет? А очень просто – в себе. Засовываешь в то место, которое пуще других к милому хочет, а потом в комнате свиданий достаешь. Дама оказалась не просто бесстрашная, а откровенно безбашенная, таблетки купила и доставила ему. Серега сразу же наелся их и брякнулся на пол балдеть. Шли часы. Таблетчица заскучала, ожидая, пока он в себя придет, и в конце концов была вынуждена открыть охране истинное положение дел. Влюбленных сразу же разлучили – Серегу снесли в изолятор, Таблетнице показали пальцем на дверь. Казалось бы, тут истории и конец. Но женщина оказалась настойчивая. В общем, сделали они еще попытку наладить отношения. Потом еще одну. Но заканчивалось все всегда одинаково. Таблетница в скором времени грозилась разориться. Расходы она несла немалые – таблетки, билеты, продукты милому, оплата комнаты свиданий и некоторая сумма на лапу за то, что закрывали глаза на ее начинку, когда она приезжала.

Серега так до сих пор и не переспал с барышней. После таблеток он мог только мычать. Ну мог еще обоссаться. Может, эти стоны и были похожи на стоны страсти, но Таблетницу они удовлетворить не могли. Что ему стоило совершить акт любви до того, как он примет таблетки? Но нет. Теперь мужики спорят – явится Таблетница снова на свидание или уже наигралась в любовь? И ведь не знаешь, на что поставить. По уму, конечно, ни одна, даже самая завалящая, баба на такое не пойдет. Но где их ум? Врут дома и на работе, едут на поезде по два дня, тратят сбережения, тащат передачки по двадцать килограммов (больше нельзя), чтобы… Чтобы что?.. Можно выдумать себе в тюрьме биографию, характер, душу. Но есть вещи, которые не спрячешь, которые неизменны – ты зэк, может, даже убийца и насильник, и ты отбываешь срок. После него ты явишься на волю изгоем, которого не хотят брать на работу. На что надеется Таблетница и иже с ней?

За первые месяцы заключения он, считающий себя вполне общительным человеком, завязал только пару шапочных знакомств с соседями по бараку. Он понял: задушевные знакомства здесь не в ходу, любопытство тоже. Он привык говорить только самое необходимое, быть полуневидимкой, тенью самого себя и ни к кому не лез с расспросами и откровениями. Листы фанеры становились все легче, на их покраску уходило все меньше времени. У него появилось свободное время и даже некоторые развлечения. Прислушиваясь к тому, о чем говорят кругом, он выяснил, что большинство в его бараке сидят за кражи, сбыт наркотиков, угон автомобилей. Подметил, что за спокойствием и рассудительностью соседа, как правило, стоит серьезное преступление, а шушера более шумлива и горласта. Он не без гордости узнал, что у него вполне «солидная» статья – нанесение тяжких телесных. Сосед научил его, как лечить нарывы: нужно приложить к больному месту пережеванный вместе с луком хлеб – помогло.

Из законных развлечений на зоне были плохо укомплектованные библиотека и «качалка». Хождение в гости в соседние бараки считалось запретным досугом, но раз другие ходят, рискнул и он. Сосед давно зазывал его пойти с ним, и, наконец, он решился, и не пожалел, походы в нерабочий отряд приятно разнообразили существование. Здесь, в отличие от его сонного и усталого царства, всегда было людно и шумно, царила едва ли не праздничная атмосфера и налицо были все нарушения режима – играли в карты, пили непонятно где взятый алкоголь; арестанты были веселее и развязнее многие были одеты в запрещенные майки ярких цветов. Своим он тут становиться не пытался, в картишки перекинуться ему не предлагали, но все равно нерабочий отряд казался увеселительным аттракционом. Здесь сидели блатные, можно было насмотреться самых разных партачек[4] и послушать настоящие воровские разговоры: «Смотрю, у нее дурка разбитая, так я приштырился и выпустил шмеля»[5]. Здесь предлагали выпить хорошего чая (чифирь он так и не распробовал и не понимал, что другие в нем нашли, но чай любил) и разжиться кроссвордами. Он скромно садился в сторонке, пялясь в книгу, или, если хватало сил и вдохновения, записывал кое-какие мысли для романа, радуясь, что, хоть и шумно, он не слышит певуна. Параллельно прислушивался к тому, что обсуждают рядом.

В один из таких дней он случайно и обнаружил, что общения и у него может быть в избытке. Рядом с ним несколько мужиков писали письмо. Точнее, писал уважаемый человек Лысый Миша, пыхтя и потея от напряжения, а другие делали вид, что помогают, хотя больше зубоскалили. Письмо, как он сразу понял, было адресовано Мишиной девушке. Миша присел за разбой с применением оружия еще в свои девятнадцать. Отсидев пять лет, он через год снова был осужден по той же статье, на этот раз на семь лет. Вышел, и снова все повторилось. На свободе он появлялся лишь урывками. Сейчас Мише было тридцать пять, и хотя выглядел старше, умом он прочно застрял в своих девятнадцати. Мишину лысую голову украшало что-то вроде стрелы с оперением (нелепая татуировка для шишковатой черепашьей башки), и сейчас было буквально слышно, как под ней тяжело шевелятся мысли. Сейчас он с помощью товарищей, которые разумели грамоту не лучше его, сочинял текст романтического письма. Перед группой авторов стояла задача: упросить Мишину пассию, чтобы она не загуляла в те два года, которые Мише оста лось сидеть. Из-за отсутствия элементарного умения излагать мысли письмо получалось скорее комичным, чем романтическим. В письме были такие чудовищные архаизмы, как «милая моя Катя», и «вечно твой», и «по страшному недоразумению». Миша клялся Кате, что сел из-за судебной несправедливости, что его подставили. Он интересовался у приспешников, как правильно пишется «недоразумение», и в конце концов сделал в слове четыре ошибки. (Скажут – такое невозможно. А он ответит – для той компании это еще не предел.) Но слово нравилось мужикам, они употребили его уже не менее трех раз.

– НЕ-ДО-РА-ЗУ-МЕ-НИ-Е! – Он не выдержал, наконец. Он надеялся произнести замечание как можно более вежливо, но голос, севший от долгого молчания, прозвучал ужасно громко и грубо.

Мужики отреагировали более остро, чем ему хотелось, – как по команде повернулись к нему. Вцепились глазами.

Повисла пауза – долгая. Он судорожно стал соображать. Кажется, он не нарушил никаких правил. Или по незнанию преступил какое-то страшное табу? Можно же, в конце концов, подсказывать слова в кроссвордах, здесь это делают сплошь и рядом. Что он сделал не так? Тут не знаешь, где оступишься. Он видел страшную драку, когда бьют, желая убить, – а поводом было лишь то, что один наступил в говно, а другой это увидел. А сперва дерущиеся долго, до хрипа и на полном серьезе обсуждали, форшманулся замаранный или нет, – один настаивал, что говно собачье, а не человечье, поэтому предъявлять ему вроде как и нечего, а второй говорил, что говно оно и есть говно… Зачем вообще заговорил, его ведь не спрашивали.

Но Миша ответил вполне сердечно – благодарю, и вернулся к письму. Потом сам поинтересовался, не знает ли он, как пишется «разлученный». Он подсказывал, а лысый прилежно исправлял. Наконец Миша спросил:

– Я вижу, вы часто пишете. Не глянете на мое письмо по возможности? На предмет ошибочек? – и махнул рукой: – Сеня, дай человеку чаю!

Обращение на «вы» уже не резало слух, неизменная вежливость здесь – вынужденная и очень важная мера. Это такое мировоззрение. Его надо принять на время, пока ты сидишь, хочешь или нет. А вот привыкнуть к тому, что другие гоняют шнырей почем зря, придумывая им задания, которые ничего не стоило бы выполнить самим, он все не мог. Было стыдно за этот чай, который ему подали в пластмассовой чашечке, но он взял, чтобы никого не взбесить. Хочется верить, что он не переопылится этой гнилой насквозь философией.

Один из соавторов спросил Мишу похоронным голосом:

– Откуда ты знаешь, что он тут вечно пишет? Может, донос на тебя?

Он снова вздрогнул, но парни заржали, значит, шутка.

«Моей любимой женьщине», – начиналось письмо. Он быстренько исправил ошибки. Но оставалось самое важное – смысл послания, который прыгал, как кардиограмма инфарктника.

– Вот вы начинаете очень трогательно, пишете, что хотите быть с ней, когда выйдете. Но потом: «Раз я люблю тебя, – говорите, – ты должна быть мне верна». Это немножко… прямолинейно. Давайте не будем говорить ей, что она должна. Дайте ей понять как-то более ласково. Мол, если ты меня дождешься, я буду самым счастливым человеком. Далее. Что за фраза: «Во мне возобладали моральные качества»? Вероятно, вы имеете в виду, что исправились. Но зачем так сложно? Ведь есть слова проще и ясней – «раскаиваюсь», «исправлюсь», «многое понял».

Он отредактировал красочные и глупые абзацы, не встретив возражений. Теперь Миша признавался Кате: «Только мысли о тебе помогают держаться». Он не требовал верности и говорил даже, что ее не заслуживает, но тем самым брал Катю на слабо и как бы к верности этой ласково принуждал. Признавался, что Катя – лучшее, что есть в его тяжелой жизни. Миша сунул ему потом несколько сигарет, которые были как нельзя кстати, и целую баночку джема – стеклянную, категорически запрещенную в передачах банку. Где они только берут эти фантастические вещи? Он попытался вежливо отказаться, но по взгляду Миши понял, что отвергать дар нельзя.

– От души – бери, – сказал Миша.

– Он сладкого не ест, – ввернул Мишин приспешник, – вышло же постановление, – всем, кто легче сорока пяти килограмм, будет амнистия.

Они смеялись долго и смачно, в их миропредставлении это была просто великолепная шутка. А он был рад неожиданно подаренному ему общению и даже немножко горд – поговорил вот так запросто с уважаемыми людьми и даже был им полезен. Да что там – он просто перекинулся словечком хоть с кем-то. Он так давно ни с кем не разговаривал. Улыбаясь (наверняка глупо), снова сел писать. У него спросили: «Тоже письмо?» – и он ответил: «Нет, пишу роман». – «Писатель, значит», – покивал Миша и, конечно же, спросил то, что спрашивает почти каждый придурок, когда узнает, что общается с писателем: «А про меня напишешь?» Он тогда еще Мишу недооценивал, не знал, что историй Миша ему подкинет ой сколько. Подумал только: как это Миша успел не только подцепить бабу за те месяцы, пока был на свободе, но и так ее к себе привязать, что диктует теперь, как ей себя вести?

Вечером к нему пришли гости. Миша и еще двое из неработающего отряда, имен которых он не знал (Миша всегда ходил только с компанией), принесли цейлонский чай и сдобу. Теперь Миша был мрачен. И попросил написать еще одно письмо.

– В общем, Писатель, – сказал Миша, – постарайтесь еще, пожалуйста. Она должна меня простить. Напишите ей как-нибудь… объясните, что я был не прав. Только не пишите прямо – «не прав», а как-нибудь в обход, красиво. Что я вроде как извиняюсь. Но надо так сказать, чтобы ее проняло, понимаете? Чтобы прямо до слез ей жалко меня стало».

– Так разве то письмо вас не устроило? – осторожно поинтересовался он (и джем-то уже съеден). – Вы же, кажется, говорили, что оно вполне… м-м-м… четкое…

И тут Миша его огорошил.

– То была Катя, – сказал он, как маленькому, – а это Алена.

Странные вещи тут творятся.

– А Алена – это, простите, кто? – Он понял, что перегнул, лишних вопросов тут не любят, и поправился: – Я просто хочу лучше понимать, кому мы пишем.

– Это жена моя.

Он к тому времени научился уже сохранять невозмутимое выражение лица, но сейчас, кажется, оно вышло из-под контроля. Мишина личная жизнь оказалась настолько бурной, что оставалось только завидовать. Свою супругу он нашел на сайте знакомств. Миша и фотографию ее показал в телефоне – щекастая женщина с богатыми волосами и носом-пуговкой. Миша написал про себя в анкете, что он «спокойный, добрый мужчина ростом 195 сантиметров, и с верой в то, что, несмотря ни на что, еще встретит свою любовь и создаст семью». Что он «много выстрадавшая одинокая душа, готовая раскрыться, как цветок, под лучами любви и ласки». В графе «недостатки» он указал скромно «нахожусь в местах л/с». Алена не смутилась тяжестью преступления и тем, что суженый еще долго будет за решеткой, и стала с Мишей переписываться. Сначала они просто болтали, потом она согласилась приехать к нему на свидание, на котором Миша с ходу сделал ей предложение. Алена собрала документы и переслала их начальнику тюрьмы, чтобы их подписал и Миша, купила платье и оплатила церемонию. Они зарегистрировались прямо здесь (на свадебном фото Миша был в пиджаке, но объяснил, что под ним были тренировочные штаны, на фото все равно не видно). Он слушал и понимал, что Миша-то не влюбленный дурачок. Просто теперь Мише, как женатому человеку, полагаются длительные свидания.

Но во время последней семейной встречи случилась неприятность: Алена обнаружила в карте Мишиных посещений контакты Кати – та приезжала неделей ранее. Катя тоже была найдена на сайте знакомств. В общем, Алена устроила скандал, грозит разводом и посылку Мише на день рождения не прислала, но Миша очень хочет вернуть жену и готов даже, «если что», пожертвовать отношениями с Катей. А «человечек», который хорошо строчил письма, добавил он, как назло, недавно откинулся. «Сформулируйте мне пару мыслей, чтобы она поняла, что Катя – это так…» – Миша изобразил неопределенно-пренебрежительный жест, хотя из его письма к любовнице следовало, что сохранить отношения он планирует с обеими.

Старательно делая вид, что все, что рассказал Миша, в порядке вещей, он отработал подношения. Миша настаивал на фразе «давай зажжем огонь любви по-новому», которую где-то слышал. Но они написали просто: «Оступился, с ума схожу от раскаяния и жду хоть какого-нибудь знака, из-за которого пойму, что мне стоит жить дальше» – и т. п.

Он пытался пропихнуть свой роман в издательства, но везде получил суровый отлуп. А колония сразу признала его литературный талант и дала ему лестную (с любой стороны) кличку Писатель[6].

Популярность на зоне… Она не обрушивается, не накрывает с головой. Но если уж просочится, так везде. Миша рекомендовал его другим «клиентам», оказалось, бездельники из нерабочего отряда любят погонять в любовь с заохами, а с грамотой у них у всех туго, приходится пользоваться навязшими уже в зубах, бог знает кем и когда сделанными шаблонами.

Он сочинял письма на любой вкус. «Влюбленные». «Умные». «Женам». «Любовницам». Особенно востребованы были тексты «покаянные», которые должны были убедить адресата, что заключенный раскаивается в содеянном и ни за что не ступит снова на скользкую дорожку, что он ждет не дождется жизни, наполненной семейными радостями и честным трудом. Некоторые зэки, клявшиеся в этом женщинам, были покрыты татуировками так густо, что с лупой нужно было искать чистое местечко, но женщины им отвечали. Взамен просители гнали ему сигареты, брагу, шоколад, чай, кофе, сахар. Никчемному документу «Письмо любимой женьщине» суждено было кардинально изменить его положение.

Если можно так сказать, на зону ему повезло попасть, когда в ней уже начался телефонный бум, когда она перестала быть абсолютно непроницаемой. Никуда не делись вонючие бараки, решетки на окнах, дежурные по периметру глухой стены, заборы с колючей проволокой поверху. Но в тюрьме процветала любовь, которая, как известно, преград не знает. Зэки дорвались до социальных сетей и сайтов знакомств и писали сообщения во все концы страны. Не нужно думать, что все, кто пишет с зоны незнакомым женщинам, движимы исключительно корыстным интересом. Многим просто интересно поболтать. У Миши были заочницы и для души.

Он тоже зарегистрировался на сайте.

Они работали сообща с одного аккаунта и размещали на сайте знакомств обобщенные анкеты. Создавали собирательный образ «симпатичного мужика, временно находящегося в трудном положении». Статья у мужика несерьезная, срок небольшой, скоро на свободу. Мужику хочется любить и быть любимым, и, разумеется, он раскаивается в содеянном. Женщин, клюнувших на призыв, делили между собой, иногда просто разыгрывали в карты. И тюкали каждый свою, тюкали, тюкали своей любовью. Лили бесконечные признания. Потом уже, когда избранница выказывала интерес, можно было сказать ей: «Я должен признаться. Меня зовут не Леонид, а Андрей. Сама понимаешь, я в таком положении, что не могу раскрывать свое подлинное имя и фотографии. Мы познакомились при печальных обстоятельствах. Но нас ведь сразу потянуло друг к другу. Ты мне и правда очень понравилась, и я хочу начать общаться с тобой с чистого листа». Неприятную правду прибереги на потом, когда женщина уже прикипит, ей по фигу будет, убийца ты, бандит или вымогатель. Когда она захочет тебя, она закроет глаза и не на такое.

Он отъелся наконец. Со временем вообще плюнул на фанеру, корячиться на производстве перестал, перешел в нерабочий отряд. Авторский труд кормит неплохо. Нет, много у них и мужиков с семьями, с невестами, которые не рыпаются, не разменивают любовь, чтобы по мелочи одаривать ею кого попало. Которые пишут только своим. И они в его услугах попросту не нуждаются. Они платят, чтобы поговорить с супругой по телефону, и пишут ей длинные и короткие, грамотные и безграмотные письма. Но пишут самостоятельно. Письмо женщине, которую действительно любишь, никогда не доверишь чужим рукам. А его контингент – жулики и проходимцы. Он – не Писатель, а просто мастер фальшивок. Но работы у него хватает.

И что с того, что он состряпал уже сотни писем, которые вызвали у адресатов необходимые эмоции и подвигли их к необходимым действиям? Ведь для себя написать письмо он не может. Чужой, незнакомой, неважной – ему ничего не стоит накропать признание, от которого у нее захватит дух. Потому что на нее ему плевать. Когда на кону конфеты и пряники, рисковать несложно. А когда твоя собственная жизнь… Тут посложнее будет.

Он думал: начну так же, как начинал уже много раз: «Любимая, я должен тебе кое в чем признаться…» – и пойдет-поедет. Но не получалось. Весь этот его хваленый дар покидает его без следа, стоит только подумать о том, чтобы написать «я тебя люблю» не какой-то женщине, а ей.

И он трясется как в лихорадке, стоит только подумать о том, чтобы сказать правду: «Вика, я тебя люблю. Не всех тех, с кем мне так легко быть пылким, настойчивым и страстным, а тебя одну. Люблю, несмотря на то, что ты со мной сделала, и, вероятно, буду любить всегда. Я не спрашиваю тебя, что мне делать с этим, просто хочу, чтобы ты знала».

P. S. Кстати, за все время на зоне он не написал ни одного письма мужчине. Все они были адресованы только женщинам.

Если честно, потоп был Василю даже на руку. Недавно пробежала между ними кошка, и отношения, которые были вполне приятными, немножко разладились. Василь сам до конца тогда не понял, что случилось, но после инцидента Виктория стала его избегать, и так продолжалось до сегодняшнего дня. А тут – потоп, который их вроде как свел вместе и заставил пообщаться. Улыбками своими этими и пирожными она как бы дала ему понять, что зла не держит и все между ними путем.

Случилась-то, если рассказывать в двух словах, сущая ерунда – он ей отдал ее туфли, которые отремонтировал. А она брать их отказалась, да еще накричала на него…

Этой весной (время было утреннее, светило солнце) Василь в хорошем настроении выкраивал лекало. Он резал ножницами картон и иногда поднимал глаза, чтобы посмотреть на Ивана и его молодую жену, которые с утра ходили по комплексу. Настроение у Ивана и Виктории было прекрасное. Иван себе обычно никаких шалостей не позволял, всегда был чопорный, а тут расхаживал, держа жену за руку при всем народе. Она смеялась глупо и счастливо. Светлые кудряшки ее растрепались, и на вид ей было лет восемнадцать, не больше. Люди, глядя на них, улыбались. Вот вам хороший пример того, что деньги не всегда помеха чувствам. Но настроение-то он, Василь, Вике в тот день подпортил, да еще как.

Свет из недавно отмытых окон заливал коридор, бликовал на белой блузке Виктории. Когда хозяева прошли мимо ремонта в очередной раз, что-то щелкнуло у Василя в голове. Так щелкает, когда ты внезапно вспоминаешь, что забыл выключить дома утюг или плиту. Причина его беспокойства была Виктория. С ней что-то было не так, только он не мог понять, что именно. Потом понял – и обалдел.

Волосы у нее теперь белые. И стала она худая-худая, одна кожа да кости. Повзрослела, похорошела, лоск женский приобрела. И лицо изменилось как-то. Но это точно она – девчонка-брюнетка, что сдавала ему три года назад синие туфли-лоферы. То, что она их не забрала, – не странно. Зачем Виктории теперь какие-то потертые лоферы, у нее босоножек и туфелек, наверное, целый вагон. Что по-настоящему удивило его – это изменения, которые произошли с ней. Он даже подумал, что ошибся, но нет – это была ты самая девчонка. Что же надо сотворить с собой, чтобы он, Василь, клиента своего не узнал?

В общем, он решил: худая ли она или толстая, нужны ей эти туфли или нет, но вернуть их все равно надо. Получается, он их присвоил. И вроде бы он тактично себя повел – дождался, пока Иван отлучился, и только тогда ее окликнул. Она подошла, все еще улыбаясь, но, когда он туфли ей протянул со словами: «Это же ваши? Что же не забираете?» – улыбка у нее сразу стерлась. Она даже побледнела. «Нет, не мои», – сказала. Он нет чтобы сразу заткнуться, сдуру зачем-то ляпнул: «Да как же не ваши, я же помню. Я вас просто не узнал, вы по-другому совсем выглядели». Она руками всплеснула: «Может, и мои, и что? Я всего упомнить не могу. Может, и сдавала, так когда это было. Вы б еще Первую мировую войну вспомнили». А сама нервно оглядывалась, не идет ли Иван. И глаза злющие такие… Понял он, что зря туфли достал. Что не те воспоминания вызвал, какие нужно. «Так вам их не надо?» – спросил только. «О боже, нет, выкиньте их, если хотите. – Она вежливо улыбнулась и, увидев, что возвращается муж, сменила тему: – И кстати, Василий, эта ваша работница, – как там ее, – без санитарной книжки тут сидит, я понимаю? Вы бы урегулировали этот вопрос. Иначе ее придется уволить».

Он вернулся в ремонт и сел за стол, но так был расстроен, что за работу сразу приняться не мог. Вышла из подсобки Ульяна с застывшим мрачным лицом. «Вы про меня говорили», – сказала. «Да не про тебя», – попытался он соврать, но Ульяна покачала головой: «Не трудитесь, Василий Эдуардович, я все слышала. Я знаю, что она хочет, чтобы меня уволили. И знаю за что». Повернулась медленно так, напоказ, и ушла. Он только рукой махнул и вернулся к своей подошве. За одну минуту обидеть двух женщин – это кажется, рекорд, Василь.

Вика с тех пор смотрела на него с прохладцей, разговаривать перестала. А сегодня вроде как оттаяла немного, и это хорошо. Он всегда ее уважал. А что за туфли и что за дела были у нее до свадьбы, про которые мужу знать не полагается, – его не касается. Забыли, проехали.

«А помните, Василий Эдуардович, как я к вам на работу приходила устраиваться?» – спросила Ульяна. Еще бы не помнить. Она тогда такой неумной ему показалась. Объявление, которое он повесил: «Требуется помощник. С опытом работы!!!», читала, будто оно на китайском. Сколько раз идет, столько раз читает. И все не решалась зайти внутрь. Постоит, шевеля губами, и уйдет. На следующий день опять придет. Думала, он ее не замечает. А ему этот свитер ее оранжевый уже примелькался.