Запад. Избранные сочинения (сборник)

Человек мира – человек эпохи

То общество, в котором я появился на свет и жил, было дано мне независимо от моей воли и желания. Я его не создавал и никогда не ставил задачу его разрушить. Я с ним считался как с исторической данностью. Я не был его поклонником, но и не был его противником. Мое отношение к нему было иного рода – я стремился к истине!

Александр Александрович Зиновьев родился в 1922 г. в многодетной крестьянской семье в глухой российской деревушке Пахтино Костромской области. Окончив начальную сельскую школу, он вместе с отцом перебрался в Москву, где в 1939 г., завершив среднее образование, поступил в Московский институт философии, литературы и истории (МИФЛИ). Но проучился он там не долго: вскоре его исключили из института без права поступления в другие вузы страны за выступления против Сталина, а затем и арестовали. В камере на Лубянке вчерашний школьник и студент, взбунтовавшийся против окружавшей его несправедливости, принял решение – если останется жив – провести собственный эксперимент по построению суверенного государства из одного человека (что много лет спустя вылилось в чеканную формулу: «Я сам себе государство») и поклялся не строить иллюзий об окружающем мире, стать настоящим, бесстрашным исследователем законов социальной организации или, выражаясь его собственными словами, «машиной для понимания реальности».

Почти чудом Зиновьеву удалось бежать из заключения. Около года скрывался он от органов НКВД, и неизвестно чем кончилось бы дело, если бы в 1940 г. он – фактически добровольно – не ушел служить в армию. Великую Отечественную войну Зиновьев прошел от первого до последнего дня. В 1941 г. его часть попала в окружение, но некоторым бойцам и командирам, в том числе Зиновьеву, удалось вырваться из него. С начала войны он служил в кавалерии, затем – недолго – в танковых войсках, а в 1942 г. он как человек, имеющий среднее образование, был направлен в штурмовую авиацию. Пожалуй, ни в каких других частях потери не были такими большими, как здесь. Но, перефразируя слова поэта, судьба Зиновьева хранила. Войну он закончил в Берлине.

В 1946 г. Зиновьев поступил на философский факультет Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. После его окончания он успешно сдал экзамены в аспирантуру факультета. Уже на студенческой скамье, а особенно в аспирантуре проявилось такое его качество, как следование известному принципу Декарта: «Подвергай все сомнению». Какую бы сферу действительности ни делал Зиновьев предметом своих исследований, он ничего не принимал на веру. Критический анализ он распространял на способы постижения мира, освященные тысячелетиями. В том числе на философию.

По словам Герберта Маркузе, авторитетного знатока учения Гегеля и Маркса, даже ранние сочинения Маркса не являются, в сущности, философскими. В них содержится отрицание философии, хотя и выраженное философским языком. То же самое – с известными оговорками – можно сказать и о Зиновьеве. Даже ранние сочинения Александра Зиновьева не являются философскими (с ортодоксально-марксистской точки зрения, причем следует напомнить читателю, что почти до самой середины 1950-х гг. самым ортодоксальным марксизмом считался сталинизм). В них содержится отрицание марксистско-ленинской философии, критический взгляд на работы современных философов, включая преподавателей философского факультета МГУ.

Но еще более глубокими и острыми, порой язвительными, были его устные критические эскапады, звучавшие во время перерывов между лекциями и семинарами, после них, во время разного рода, как теперь говорят, тусовок. Этот первый изустный, сократический период творчества Александра Зиновьева его сокурсник Карл Кантор назвал «философским сатириконом». Зиновьев был неистощим на шутки, выпады по адресу философии диалектического и исторического материализма, его творцов, продолжателей и охранителей. Послушать его импровизированные коридорные мини-лекции сбегались студенты и аспиранты всех курсов, а иногда и преподаватели.

Зиновьев мало что мог почерпнуть у профессоров и преподавателей философского факультета. Еще до войны он успел изучить Канта, критически освоить диалектику Гегеля и Маркса. В итоге он, как и Маркс, поставил целью создание подлинной научной социальной теории, однако, при этом не отбросил целиком философию, а трансформировал ее в оригинальную социальную философию[1].

Другой поворотный пункт в его интеллектуальной эволюции – разрыв с метафизикой, которая на протяжении веков считалась сердцевиной философии. В центр его научного творчества встала логика в самых различных ее ипостасях: традиционная, диалектическая, математическая, включая многозначную логику[2]. Проблемы логики и методологии науки захватили его – он всегда целиком и со страстью отдавался делу, которое считал на данный момент принципиально важным. К моменту выхода «Зияющих высот» стаж его профессиональной работы в логике составлял почти четверть века.

При всей увлеченности логикой она не была для Зиновьева самоцелью. Вспоминая этот период, Зиновьев говорил, что занялся логикой, поскольку, погрузившись в изучение советского общества, социальной организации человеческого бытия в целом, пришел к выводу, что современная наука не располагает надежными познавательными инструментами социальных исследований. Вот почему создание научной социальной теории должно было, по мнению Зиновьева, начаться с создания логики и методологии социального познания, отвечающей критериям научности.

В фокус научных интересов Александра Зиновьева прочно попадает советское общество, которое формировалось на его глазах. Уже в юношеские годы он понял, что реальное советское общество имело мало общего с тем, как его изображали в советской идеологии и официальной науке. Познать, каким оно является в действительности, стало целью его жизни. Зиновьев в полной мере отдавал себе отчет в том, что подлинно научное исследование и правдивое, объективное описание реального социального строя Советского Союза было исключено практически. И потому занимался этими исследованиями «как партизан», нелегально, скрывая их направленность и масштабы даже от близких друзей и сохраняя результаты своих размышлений в памяти. Ему в этом отношении повезло: природа наградила его феноменальной памятью.

Еще студентом Зиновьев создал собственную логическую концепцию, вовлек в свои занятия логикой и методологией способных студентов философского факультета МГУ. Среди них были такие незаурядные личности, выросшие впоследствии в крупных ученых, как Борис Грушин, Мераб Мамардашвили, Георгий Щедровицкий.

Сторонники учения К. Маркса и Ф. Энгельса в России утверждали, что марксизм есть философия. При этом они не могли указать ни одного философского сочинения Маркса, кроме ранних «Философско-экономических рукописей», написанных еще до «Манифеста Коммунистической партии», и трех философских произведений Энгельса: «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», «Анти-Дюринг», «Диалектика природы».

Маркс и Энгельс не повинны в том, что их возвели в ранг классиков философии. Это сделал В.И. Ленин, провозгласивший их учение высшей ступенью развития философии. Догматическую форму их воззрения обрели в главе «О диалектическом и историческом материализме» в учебнике «Краткий курс истории ВКП (б)» (написанной самим Сталиным). С тех пор книга В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» была объявлена вершиной мировой философской мысли, а философское сочинение Сталина – победным флагом, водруженным на философской вершине. Социальный престиж философии при Сталине был очень высок, потому что марксистско-ленинская философия была определяющей и необходимой частью сталинской идеологии.

Первые результаты логических исследований Александра Зиновьева составили ядро его кандидатской диссертации «Восхождение от абстрактного к конкретному в “Капитале” К. Маркса». Она оказалась своего рода интеллектуальной «бомбой», которая «рванула» в ходе защиты диссертации, состоявшейся в 1954 г. на философском факультете МГУ. Защита стала событием не только в жизни факультета. Зал ученого совета, где проходила защита, не вмещал всех желающих. Многие приехали из других городов.

Сегодня можно только удивляться и гадать, почему члены ученого совета не осознали в полной мере, что диссертация А.А. Зиновьева по существу была направлена против упрощенной сталинской трактовки философии, против сталинизма как идеологии. Вместе с тем инстинктивно они чувствовали: работа «идейно чуждая». И только потому, что философский синедрион интеллектуально не соответствовал предмету исследования Александра Зиновьева, его не посадили. Зато с первой попытки диссертация не прошла. Ее пришлось защищать дважды: еще раз на ученом совете факультета, а затем в ВАКе. В конце концов, степень кандидата философских наук Зиновьеву была присвоена.

Перипетии, связанные с защитой, Зиновьев и его соратники восприняли как свою победу. Отклоняли диссертацию вяло, через силу, неубедительно. Дискуссия же была обстоятельной, длительной, острой, непримиримой и победной для Зиновьева[3].

Александр Зиновьев первым не только в советской, но и в мировой философии представил диалектику как систему логических операций. Он открыл, а точнее говоря, создал тот последовательный ряд процедур, через которые проходит процесс познания. Академическая его карьера складывалась удачно. В 1955 г. он становится научным сотрудником Института философии Академии наук СССР, где проработал больше двадцати лет (до 1976 г.). В 1960 г. он защитил докторскую диссертацию по теме «Философские проблемы многозначной логики», вскоре получил звание профессора, стал заведующим кафедрой логики философского факультета МГУ. Он много и плодотворно работает в области логики и методологии науки. Результаты его логических исследований отражены в следующих книгах: «Философские проблемы многозначной логики» (1960), «Логика высказываний и теория вывода» (1962), «Основы научной теории научных знаний» (1967), «Комплексная логика» (1970), «Логика науки» (1972), «Логическая физика» (1972)[4].

В созданной им науке о логическом интеллекте, которую он назвал «интеллектологией», А.А. Зиновьев соединил собственно логику (учение о мышлении) с онтологией (учением о бытии) и гносеологией (учением о познании). Его вкладом в философию является логическое обоснование истинности философии, продуктивности ее методов. Зиновьев ставит логику впереди философии. Эту новацию можно считать переворотом в понимании соотношения философии и логики, в котором логика в прямом и переносном смысле превращается в царицу знаний. Зиновьев вернул логике престиж первичной дисциплины, обязательной пропедевтики per se[5]. Но такое положение логики требует глубинного, то есть философского, обоснования. В связи с этим Зиновьев выдвигает два положения.

Первое положение: логика – наука не о мышлении, а о языке. Но это не изучение языка как такового, каким он существует в повседневной жизни и практике. Логика выполняет особую работу в сфере языка, которая состоит в выявлении специальных элементов языка, их обработке, совершенствовании, в изобретении новых элементов, а также разработке особых правил оперирования ими. Цель логики – конструирование таких правил оперирования языком, которые позволяют осуществлять познавательную деятельность, понимаемую как получение истинных знаний. Логика не находит эти правила существующими в готовом виде в языковой практике, независимо от того, изучают их или нет. Она изобретает их и вносит в языковую практику.

Второе положение: то, что операции с языковыми структурами, т. е. со знаками, которые материальны по своей природе, позволяют получать истинное знание, возможно потому, что сама познавательная деятельность материальна. Принимая эту установку, Зиновьев заявляет о себе как материалисте, но не в том значении этого термина, которое официальная советская философия приписывает воззрениям Маркса, а в собственном, зиновьевском значении. Его взгляды – абсолютный философский материализм.

Материалистический подход А.А. Зиновьева к общепринятому толкованию сознания не может не возмущать не только идеалистов, но и материалистов. До сих пор, замечает он, «живет и даже преобладает взгляд на человеческое сознание как на особую идеальную (нематериальную) субстанцию, принципиально отличную от субстанции материальной (вещной)»[6]. На самом деле, полагает Зиновьев, сознание людей – явление столь же материальное, как прочие явления живой и неживой природы. Никакой бестелесной (нематериальной, идеальной) субстанции вообще не существует, сознание есть состояние и деятельность мозга человека, связанной с ним нервной системой. Идеи (мысли) суть состояние клеток мозга и комплексе вполне материальных знаков. Вот почему, считает Зиновьев, «рассматривать человеческое сознание как особую идеальную (нематериальную) субстанцию, принципиально отличную от субстанции материальной, есть дань невежеству и идеалистической философии»[7].

Логика как критерий истинности основополагающих философских понятий проста и доступна. Зиновьев продемонстрировал это на примере определения понятия материи: «Все известные мне философские онтологические учения, включая диалектический материализм, не истинны и не ложны, поскольку фигурирующие в них языковые выражения не определены в соответствии с правилами логики. Они просто бессмысленны. Возьмем слово “материя”. Общеизвестно определение материи, приписываемое Ленину и считавшееся вершиной философской премудрости. Вот оно: материя есть объективная реальность, существующая вне нас, независимо от нас и данная нам в ощущениях. В определяющую часть входит выражение “объективная реальность” (родовой термин) и “данное нам в ощущениях” (видовой термин). А что такое объективная реальность? Этот термин также сложен для определения, как и термин материя. Одна неясность заменяется другой, и создается иллюзия понимания»[8].

Настаивая на приоритете логики в делах познания, Зиновьев подчеркивает: «Диалектический подход к явлениям бытия не означает, будто при этом теряют силы законы логики»[9]. Он исходит из того, что «логическая обработка понятий и утверждений, отражающих диалектику бытия, устанавливает сферу применимости и уместности диалектики как учения, удовлетворяющего критерию научности»[10]. Провозглашая, что диалектика поглощается логической методологией, Зиновьев вместе с тем выступает как страж диалектики. Достойно уважения его признание: «Я считаю своим долгом, однако, упоминать о диалектике, поскольку она была и является реальным фактором человеческого интеллекта»[11].

Казалось бы, в этой связи он воздает должное своим учителям диалектики Гегелю и Марксу, на деле же он скорее развенчивает их: «Гегель, который сделал самый значительный вклад в диалектику, мистифицировал ее в большей мере, чем кто-нибудь другой. Он ограничил число законов диалектики несколькими. Перечисление их – заслуга Сталина, что и стало основным содержанием текстов на эту тему. Маркс взял диалектику на вооружение в своих сочинениях и несколько рационализировал ее, но он не дал ее систематического построения, ограничившись отдельными разрозненными замечаниями»[12]. Эту задачу в значительной мере выполнил Зиновьев, «расшифровав» логику “Капитала” на примере диалектики восхождения от абстрактного к конкретному[13].

Нельзя не видеть, что, на словах открещиваясь от Маркса, его взглядов, многие социологи и сегодня продолжают пробавляться крохами его мыслей об устройстве общественной жизни, потому что ничего больше за душой у них нет. Но являются ли научными сами философские и социологические взгляды Маркса? Зиновьев воздает должное мыслителю. По его словам, Маркс – один из самых выдающихся умов в истории человечества. Вместе с тем Зиновьев не считает, что Марксу удалось разработать научную социальную теорию: он «создал, в общем и целом, величайшую в истории нерелигиозную идеологию, хотя стремился к научному пониманию общества и был убежден, что создал именно таковое[14].

Характеризуя учение Маркса как идеологию, Зиновьев тем самым отнюдь не принижает значения его трудов. Просто идеология – это продукт интеллектуальной деятельности, имеющий качественно иную – по сравнению с наукой – природу. Он полагает, что «именно классовая позиция Маркса была одной из причин, сбивших его с научного подхода к обществу и социальной эволюции на идеологический»[15]. В то же время для консолидации, устойчивого функционирования, даже самого существования общества, утверждает Александр Зиновьев, идеология не менее важна, чем наука, а в иные периоды более важна, чем наука[16]. И если говорить о возрождении страны, то, по мнению Зиновьева, систему власти в стране можно привести в порядок в течение нескольких месяцев, экономику – в течение нескольких лет, а вот выработка идеологии потребует нескольких десятилетий, что подчеркивает ее основополагающее значение для государства.

Логические исследования Зиновьева послужили методологической опорой начатой им грандиозной работы по возведению здания социальной теории, в полной мере отвечающей требованиям науки. Воплощением такой теории явилась созданная им логическая социология.

Эта теория опирается на определенные онтологические предпосылки, касающиеся природы объектов, с которыми имеет дело социология. Зиновьев исходит из того, что социальные объекты относятся к категории эмпирических, то есть ощущаемых, воспринимаемых, наблюдаемых с помощью органов чувств. Они локализованы в пространстве и времени, возникают, исчезают, меняются и т. д.[17] Словом, социальные объекты – это своего рода вещи.

Зиновьев выделяет типы социальных объектов: социальный атом – человек, человеческие объединения, социальные объединения – сознательные объединения людей для совместных сознательных действий. Сложные социальные объекты суть комбинации социальных «атомов», воспроизводящие основные черты этих «атомов»[18].

Внимание логической социологии концентрируется на социальных объектах особого рода, которые Зиновьев называет «человейником». Этот термин введен им как экспликация, то есть уточнение, терминов «общность», «общество», которые, как известно, не отличаются ясностью и однозначностью вкладываемого в них смысла. Материалом, из которого состоит человейник, являются люди и все то, что создается и используется ими для существования: орудия труда, жилища, одежда, средства транспорта, технические сооружения и прочее. В логической социологии материал человейника принимается как данность. Ее внимание сосредоточено на организации материала, то есть на способах, формах, типах социальной организации людей как социальных атомов. В этом смысле логическая социология есть теория социальной организации человейников.

Следует отметить, что, проверяя логикой социологию, вообще любую теорию, претендующую на научность, Александр Зиновьев был далек от того, чтобы быть в этом вопросе пуристом. Он в полной мере сознавал, что реальное познание не всегда укладывается в каноны, предписываемые логикой, что в иных случаях для прояснения предмета исследования, лучшего понимания смыслов используемых терминов, приходится прибегать к средствам, приемам познания, не отвечающих требованиям логической строгости.

«Человейник» – это не только понятие, но и образ, основанный на таком художественном приеме, как метафора. Использование такого, не научного приема, помогает получить начальное представление о предмете исследования, базирующееся на вполне определенных ассоциациях, рождаемых соединением слов «человек» и «муравейник». Задача исследователя в том, чтобы трансформировать образное представление в ясное понятие, сформулировать его логически строгую дефиницию. Зиновьев решает ее, выделяя необходимые и достаточные признаки, которые в совокупности характеризуют человейник в качестве объединения, рождающего человеческую форму бытия.

Одна из ключевых методологических проблем социального познания – сама его возможность как познания объективного. Известно, что споры вокруг этого идут до сих пор.

Немало ученых, которые связывают объективность социального познания с применением в нем количественных методов. При таком подходе подлинно объективной и, следовательно, научной оказывается прикладная, конкретная социология.

Александр Зиновьев невысоко оценивал эвристическую значимость и информативность таких построений. Прежде всего потому, что эмпирические данные, собранные и обработанные посредством определенных технических (математических) теорий, либо давали довольно банальные выводы, либо вызывали сомнение в качестве основы для серьезных обобщений. Для таких обобщений требуется соответствующая теория, которую невозможно построить в рамках эмпирической социологии. Ибо она должна содержать термины и высказывания (положения), которые не сводимы (не редуцируемы) к терминам и положениям эмпирической социологии.

Методы эмпирической социологии, считает Зиновьев, в принципе не годятся для описания структуры человеческих объединений, выявления законов функционирования и развития социальных систем, их институтов, таких, например, как общество, государство, власть, как классы, социальные группы, партии и прочее. Зато применяемые в эмпирических социальных исследованиях методы нередко с успехом используются как средства манипулирования сознанием людей.

Преклонение конкретной социологии перед «цифирью» Зиновьев назвал «террором эмпиризма». «Изобилие величин стало не столько средством достижения истины, сколько средством достижения ее сокрытия»[19]. Это замечание А. Зиновьева сохраняет свою актуальность до сих пор.

Другая проблема, рождающая сомнение в принципиальной возможности построения социальной теории, которая бы являлась объективной в том смысле, в каком мы говорим об объективности естественнонаучных теорий, заключается в изначальной детерминации исследователя его ценностной ориентацией, культурой, к которой он принадлежит, групповыми интересами и т. п. Марксизм, утверждающий, что истинное социальное знание есть привилегия передового класса, номотетические и идиографические методы, понимающая социология, культурно-цивилизационная социология, герменевтика, концепция идеального типа Макса Вебера, постмодернизм с его концепциями языковых игр и нарратива – все эти течения и школы фактически отказывают социальному познанию в объективности в научном значении этого термина.

В отличие от них Александр Зиновьев исходит из того, что объективное социальное познание возможно. Он считает, что в совокупности многообразных социальных позиций (ролей), задающих траекторию поведения индивида в человейнике, есть такая позиция, которая предопределяет сторонне-объективный взгляд на социальную реальность. Это позиция аутсайдера, человека, который сознательно «очистил» свое сознание от доминирующих ценностей, господствующих целевых установок, отказался от жизни по правилам, навязываемым обществом. Это то, что в «Зияющих высотах» Зиновьев охарактеризовал как неучастие в борьбе[20].

Далее, сама общественная жизнь содержит моменты, которые требуют объективных знаний. В результате чего производство истинных знаний об обществе выступает как условие самосохранения общества. Естественно, в ходе познавательной работы, наряду с истинными знаниями, производится огромное количество ложных знаний. Но важно то, что истинные социальные знания тоже производятся[21].

Объективность социального познания обеспечивается также применением специальных инструментов социального познания, отвечающих требованиям логики. Они «работают» в социальной сфере, поскольку имеется принципиальная возможность применять их по отношению к истинным знаниям.

Немаловажное значение имеет также изживание того, что вслед за Ф. Бэконом, можно назвать «идолами», искажающими познание. Основных «идолов» социального познания, согласно Зиновьеву, два: смешение идеологии и социальной теории; тенденциозность, субъективизм в социальных науках.

Фундаментальным положением логической социологии Александра Зиновьева является постулат, согласно которому законы образования сложных объединений, как и вообще социальные законы, универсальны. Это значит, что данные законы действуют всегда и везде, где имеют место соответствующие им определенные условия. Например, фундаментальный закон дифференциации объединения на тех, кто выполняет функции управляющего органа (мозга, сознания) и тех, кто выполняет функцию управляемого тела, имеет силу и в отношении объединений, состоящих из нескольких человек, и в отношении объединений сотен миллионов[22].

Социальные объединения сохраняются и эволюционируют благодаря сознательно-волевой деятельности людей. Но это не значит, что эта деятельность носит произвольный характер. Существуют определенные объективные законы, с которыми люди вынуждены считаться в своей жизнедеятельности. Эти законы объективны в том смысле, что не зависят от того, знают о них люди или нет. И что бы люди ни предпринимали, они не в силах отменить эти законы.