Перевод с испанского

Я родился в маленьком городке, название которого вряд ли вам скажет что-либо. Его названия не встретить на карте страны, и никакие значимые исторические события не затронули его пресного существования. Даже люди, которые живут в подобных городках, расположенных относительно неподалеку, никогда не слышали название нашего городка, если, конечно, им не доводилось проезжать мимо или даже останавливаться в наших краях. Сам я принадлежу к поколению, которое иногда именуют «мальчики начала тридцатых», хотя теперь это только название, мало о чем говорящее поколениям нынешним. А людей моего возраста уже почти не осталось. Сейчас я седой и немощный старик, и даже не верится, что эти пыльные улицы еще помнят бег моих резвых ног. Все так стремительно пролетело, и порой кажется, что я всегда был таким вот стариком, а память – только мой вымысел, фантазии. И лишь старые фотографии, немые свидетели безвозвратно ушедших дней, хранят мгновенный отпечаток времени. Лица. Молодые спокойные ныне почивших, умильные детские уже доживающих. Старые фотографии. Строгие черно-белые, более поздние размытые цветные. Для меня они хранят нечто большее, чем просто портреты родственников. Что-то такое близкое и в то же время такое далекое, уютное и недосягаемое.

Я пересматриваю старые снимки каждый день, и каждый день неприятный колкий холодок пробегает по моей спине. Не могу сказать, что это ощущение мне нравится. Скорее даже оно мне совсем не нравится, но я все равно каждый день просматриваю свой альбом с фотографиями. Поэтому я даже не убираю его со стола, и он, распухший от времени, лежит так уже много лет. Я даже знаю наизусть, где какая фотография, и кто с нее смотрит. Наизусть. Поэтому, даже когда альбома нет под рукой, я закрываю глаза и мысленно перелистываю его страницы. Открываем: сверху слева суровый пожилой мужчина – это мой дед. Справа от него в овале крупная женщина с усталым взглядом – это моя бабушка. А ниже фотография, где на стуле сидит молодая красивая женщина с насупленным щекастым мальчиком на руках – это мама и я… Неужели это я? Я тысячу раз видел эту карточку и тысячу раз не мог поверить, что это я. Конечно, я это ЗНАЮ, но до конца ПОВЕРИТЬ в это не могу. Тем более что себя таким не помню…

Воспоминания. Невидимая неуклюжая мозаика, собираемая мной каждый день. И каждый день она выходит по-другому. Я снова и снова мысленно рассыпаю эпизоды и склеиваю их во что-то. И это склеивание и это «что-то» на данный момент и есть моя жизнь. Когда-то давно я сказал своему сыну: «Не иди спиной вперед, но и не забывай оглядываться». Не знаю, понял ли он меня тогда… Спросить уже не у кого: сын давно уехал, а сам я никуда уже не иду: остановился, развернулся и непрерывно смотрю назад.

Кажется, что может вспомнить человек, всю жизнь проживший в крохотном городке вроде нашего? Какую царапину на граните времени может оставить его существование?

А вспомнить все равно есть что. Каждому, в том числе и мне. Что-то совсем обыденное и личное, что не имеет никакой ценности для всемирной истории, но так важно для конкретного меня. Поэтому я снова и снова мысленно открываю свой старый фотоальбом, и он мысленно переносит меня на десятки лет назад, туда, где я неудержим и беззаботен, и где все эти лица с карточек – живые и любящие…

Тогда, в конце сороковых, в квартале от нас жил старик Маньяра в некогда красивом доме, который давно проиграл неравный бой неумолимому и безжалостному времени. Казалось, что дом просто старел одновременно с хозяином, и выцветший и несколько пооблупившийся фасад идеально соответствовал редкой седой шевелюре старика Маньяры. Старик любил выходить утром на улицу и садиться перед домом (я не мог понять, как и зачем нужно вставать так рано, если не нужно никуда идти), подставляя изрытое морщинами лицо нежным лучам утреннего солнца. Глаза его при этом были всегда закрыты, отчего казалось, что он спит. Старик сидел неподвижно, поэтому для нас, мальчишек, проживающих за минуту сто секунд, мечущихся, как угорелые, по улицам нашего городка, он был не более чем частью уличного пейзажа, неподвижного, а потому мало интересного. Мы никогда не обращали на него внимания, так как, как я уже говорил, он жил в совершенно другом временном течении. Он просто каждый день привычно сидел на лавке возле своего дома, и мы это знали. Это было настолько обыденно, что знание это не требовало ежедневного подтверждения. Конечно, иногда мы невольно обращали на него внимание. Например, когда в самый разгар какой-нибудь игры сам предмет игры (например, клубок тряпок, заменявший нам мяч) вылетал с поля событий и летел прочь, приземляясь как раз под ноги старику. Вот тогда тот из нас, кто собственно и был виновником произошедшего, буквально подкрадывался к Маньяре. Так когда-то показывали в кино, крадутся охотники за случайно оброненным ружьем к спящему льву. Старик же привычно сидел неподвижно с закрытыми глазами. В конце концов, наш товарищ буквально доползал до искомого предмета и затем стремглав бросался обратно, ощущая себя героем, выпрыгнувшим в последний момент из драконьей пасти. Это чувство было мне хорошо знакомо, так как я и сам неоднократно выступал в качестве «крадущегося». Но это были лишь эпизоды…

К тому же, старика Маньяру считали не от мира сего, а некоторые даже полагали, что он просто сумасшедший. Хотя моя мама утверждала, что это «сплетни злых языков», жалела его, иногда садилась с ним рядом на скамейку, и они о чем-то неспешно беседовали. Многие не понимали, что побуждало ее делать это. Может то, что мама еще помнила его детей, разбежавшихся кто куда, а может просто из уважения к старости и сочувствия к одиночеству… Теперь я понимаю, что она просто была мудрой женщиной. В любом случае, некоторое сострадание и уважение передавалось тогда и мне.

Лето сменяла осень, весна отбирала свои права у обессиленной зимы. Солнце каждый день пряталось за горизонт и каждый день лениво выползало на свое место. Ветер кружил в странном танце вырвавшиеся из плена окон занавески и развешенное на веревках сохнувшее белье. Мы целыми днями бегали по пыльным улицам, играя в какие-то незамысловатые игры. А старик Маньяра все так же неподвижно сидел перед своим домом, подставив острое высохшее лицо солнцу и пыльному ветру, и, казалось, совсем не менялся.

Я рос, превращаясь из ребенка в подростка. Этот процесс стремителен и в то же время неуловим, в том смысле что люди, ежедневно общающиеся с тобой, не замечают никаких изменений, но стоит лишь кому-либо уехать хотя бы на месяц, как, вернувшись, они удивляются тем переменам, которые произошли с тобой за такой, казалось бы, небольшой срок.

Мне уже пятнадцать, и я начал подрабатывать, распространяя газеты на единственной в нашем городке площади, площади Независимости. Мне купили велосипед, и теперь ранним утром, выходя из дома, я садился на него и ехал забирать тяжелые пачки газет, еще источающие дурманящий запах свежей типографской краски.

Тем весенним утром я привычно сел на свой велосипед и поехал забирать предназначавшиеся мне газеты. Путь мой лежал мимо дома старика Маньяры, который обычно в это время уже сидел на улице, неподвижный, как памятник. Этот день не был исключением, и краем глаза я увидел старика на лавке перед домом. И лишь когда я посмотрел в его сторону повторно, стало понятно, что что-то не так. Лавка по-прежнему стояла на своем месте, дом уныло смотрел печальными глазами окон на только начинавшую просыпаться улицу. Даже старик был, как обычно, на лавке. Но он лежал неуклюже на ней, как кем-то нечаянно оброненная и забытая игрушка. Сначала я подумал, что он просто уснул сидя и во сне, не просыпаясь, упал на бок. Однако я остановился, подошел и тронул его за плечо. Глаза старика были привычно закрыты, и лицо, как обычно, излучало спокойствие. Он не шелохнулся. Я снова потрепал его за плечо. В этот момент я подумал, что это был первый раз, когда я подошел к нему, именно к нему, а не просто пробежал или проехал мимо его дома и лавки. А ведь старик жил здесь, сколько я себя помнил, а я ни разу даже не поздоровался с ним. И это было абсолютно обыденно, как я никогда не останавливался, чтобы поздороваться с памятником на площади Независимости, хотя я также ежедневно прохожу мимо изваяния и оно, как и старик, безмолвно встречает меня на том же привычном месте. Но в этот день я остановился и подошел именно к нему.

Я теребил его тощее плечо, звал его, но старик все не просыпался. Тогда я сел на велосипед и поехал за доктором, который жил в нескольких кварталах от нас. Я вкратце рассказал ему об увиденном и спешно поехал забирать газеты, чувствуя, что уже изрядно опоздал, и, возможно, будут неприятности.

Вечером, когда я уставший вернулся домой, за столом мама рассказала мне, что старик Маньяра умер, и его похоронили в тот же день. Родственников в городе у него не было, и за повозкой до кладбища шли только три женщины из близлежащих домов, одной из которых была моя мама…

Сейчас мне 76. Я сижу возле своего дома, некогда изящного и, можно сказать, даже красивого, а теперь серого, как последние годы. Дом этот еще помнит легкую поступь моей матери, тяжелую моего деда, может и шаги его родителей, но их я уже не знал. Теперь этот дом пуст. Дети давно уехали и теперь по праздникам шлют со всего света блеклые фразы в красочных конвертах. Я сижу на лавке перед домом с закрытыми глазами, но ласковое солнце все равно пробивается сквозь веки и рисует размытыми оранжево-черными красками причудливые фигуры. Город сильно изменился, вокруг теперь мельтешат машины, улицы раздражающе пестрят рекламными вывесками и плакатами. Неугомонные дети гоняют по пыльным улицам мятую пивную банку. Старые дома обрели новых хозяев, стали менять расцветки, очертания, характеры. А некоторые и вовсе снесли и построили заново. Не знаю, может это и правильно, но я не могу привыкнуть. Хотя мои привычки вряд ли беспокоят новых хозяев. В доме Маньяры уже пару лет живут какие-то люди, которые сразу же изменили облик дома до неузнаваемости, перестроив его под себя так, что теперь ничего не напоминает о том доме старика Маньяры конца сороковых.

Мне 76. Я сижу с закрытыми глазами на лавке возле своего дома, и вечный пыльный ветер нежно касается моих морщинистых небритых щек.

Если бы я сейчас мог встретить старика Маньяру, нам было бы, о чем поговорить…