Сжечь ведьму. Воспитанница тьмы

Часть I. Возвращение

Глава I. Когда просыпается тьма

Первое утро в новом доме встретило Виру солнечными зайчиками. Пробившись сквозь резные ставни, они резвились на потолке спальни, скользили по стенам, переплетаясь с тенями. Девушка лежала с распахнутыми глазами, ловя каждой клеточкой непривычную, но сладостную тишину. Это была не та звенящая пустота и не вечный каменный гул замка — с лязгом оружия, топотом слуг и окриками стражи. Здесь, в захаровской усадьбе, тишина оказалась живой и дышащей. Она состояла лишь из мирного потрескивания дров в печи да далёкого птичьего пересвиста за окном. И оттого сердце Виры переполняла радость.

Рядом, раскинув руки, спал Лука, её инквизитор, её счастье. В утреннем свете его лицо казалось почти беззащитным. Без обычной ледяной маски, без вечной настороженности — просто уставший человек, наконец позволящий себе расслабиться. Тени от тёмных ресниц падали на щёки, грудь мерно поднималась, и Вира смотрела на него, затаив дыхание: на мягкий свет, скользящий по скулам, на чуть заметную дрожь губ во сне, на расслабленную руку, застывшую на подушке в опасной близости от её лица.

Это был дом её мечты — тот самый, что она мысленно строила все годы скитаний по чужим углам. Двухэтажный терем из светлого соснового бруса, успевший за лето прогреться и отстояться, с резными наличниками на окнах и высоким крыльцом, где они с Лукой любили сидеть вечерами. Запах дерева там смешивался с ароматами трав, развешанных Вирой под потолком для сушки, и с лёгкой горчинкой печного дыма.

Где-то внизу, в горнице, тикали старые часы — единственная вещь, которую Лука привёз из своей прошлой жизни, сказав: они напоминают ему о том, что время идёт, даже когда кажется, будто оно застыло.

Весна в этом году выдалась ранняя: снег сошёл ещё месяц назад, и теперь усадьба утопала в зелени. Молодая трава уже поднялась по колено, яблони, что они посадили у крыльца, выбросили первые нежные листья, а в лесу вовсю заливались соловьи. Воздух стоял тёплый, пряный, и даже по утрам уже не нужно было кутаться в шубы — достаточно лёгкого плаща. Где-то далеко мычала корова... мирная, спокойная жизнь — именно об этом она так долго мечтала.

Вира улыбнулась, глядя на спящего Луку. Девушка прикрыла глаза — и прошлая ночь сама хлынула в неё, тёплая, тягучая.

Они вернулись в этот дом поздно вечером, уставшие после долгой дороги из замка. Лука разжёг камин, пока она возилась с ужином, но еда так и осталась нетронутой: он подошёл сзади, обнял, прижался губами к её шее — и мир сузился до одного лишь его дыхания на её коже.

— Я соскучился, — шептал он. От его голоса по спине побежали мурашки. Губы скользили по изгибу шеи, едва касаясь, дразня, заставляя кожу гореть.

— Я тоже, — выдохнула она, откидывая голову ему на плечо.

Пламя камина отбрасывало золотистые блики на стены, за окном шумел ветер, а в комнате было так тепло, так уютно. Он развернул её к себе, заглянул в глаза — разноцветные, в свете камина казавшиеся почти волшебными: один ледяной, голубой, другой — огненный, с золотистыми искорками. Он смотрел на неё так, будто не мог насмотреться.

— Ты моя, — сказал он тихо, но твёрдо. — Моя ведьма. Моя жизнь. Моё всё.

Она не успела ответить — его губы накрыли её. Медленно, сладко, смакуя каждый миг. Их дыхание смешалось, и мир за пределами этого поцелуя исчез. Его язык скользнул в её рот, встречаясь с её языком в ленивом, тягучем танце. Она запустила пальцы в его волосы — мягкие, тёмные, пахнущие дымом и лесом, — притянула ближе. Он довольно зарычал, подхватил её на руки и понёс в спальню.

Опустил на постель бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Склонился над ней, опираясь на локти, и принялся целовать — лицо, шею, ключицы. Она выгибалась навстречу, ловя каждое движение его губ.

— Ты даже не представляешь, как я соскучился, — прошептал он, спускаясь ниже.

Медленно, мучительно медленно он стягивал с неё одежду. С каждым обнажённым дюймом кожи он касался её губами — словно пробовал на вкус, запоминал, впитывал. Плечи, грудь, живот... Когда его губы коснулись её соска, она выдохнула его имя. Он замер на мгновение, наслаждаясь звуком.

— Лука... пожалуйста...

— Тише, — шепнул он, обводя языком вокруг, дразня, заставляя её извиваться. — Я хочу насладиться тобой.

Он спускался всё ниже. Целовал ложбинку между грудей, каждый дюйм живота, оставляя за собой дорожку из мурашек. Его язык прочертил влажную линию от пупка до самого низа — она закусила губу, чтобы не закричать. Когда он добрался до внутренней стороны бедра, она уже дрожала от предвкушения. Он припал губами к нежной коже, целуя медленно, глубоко, чуть покусывая. Язык выводил круги, поднимаясь всё выше, но каждый раз останавливался в самый последний миг.

— Лука, — простонала она, вцепившись в простыни. — Не мучай меня.

— Но это так сладко — мучить тебя, — усмехнулся он. Его дыхание обожгло её там, где она ждала прикосновения больше всего.

Наконец он сжалился. Язык скользнул туда, где она была горячей и влажной, — и мир взорвался. Она закричала, выгибаясь, но он удерживал её бёдра, не позволяя отстраниться. Язык двигался медленно, дразняще, то углубляясь, то отступая, пока она не начала умолять.

Тогда он поднялся, навис над ней, глядя в её мутные от желания глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он, входя в неё одним плавным, глубоким движением. Она вскрикнула, обхватила его бёдрами, притягивая ближе. Лука двигался медленно, чувственно, не отрывая взгляда. Каждое движение отзывалось где-то в самой глубине. Вира царапала его спину, шептала имя — и когда ослепительный, всепоглощающий оргазм накрыл её, разрядом и криком, следом за ней провалился в эту бездну и он.

Потом они лежали тесно прижавшись, утомлённые, счастливые, не спеша возвращаться из того мира, где были только вдвоём. За окном уже брезжил рассвет — ночная буря утихла, и первые робкие птицы пробовали голоса. Ладонь Луки скользила по её спине, губы касались макушки. Слова стали не нужны.

Воспоминание растаяло, оставив под веками тепло.

Вира открыла глаза и снова посмотрела на спящего Луку. Раннее солнце золотило его лицо, делая черты мягче, добрее. Она осторожно коснулась его щеки, провела пальцем по скуле, по губам. Он чуть шевельнулся во сне, улыбнулся чему-то — и сердце её наполнилось таким теплом, что, казалось, ещё немного — и оно разорвётся от счастья.

— Мой инквизитор, — прошептала она.

Он, не открывая глаз, перехватил её руку, прижал к губам — долго, медленно поцеловал пальцы, один за другим, с закрытыми глазами.

— Моя ведьма, — ответил он хрипло, сонно, но твёрдо. — И ничья больше.

— Спи ещё, — шепнула она.

— М-м-м... — промычал он довольно и снова провалился в сон.

Вира ещё немного полежала, купаясь в тепле его тела, в мерном дыхании, в ласковой тяжести его руки, обнимавшей её за талию даже во сне. Лука что-то тихо бормотнул, притянул её ближе, коснувшись губами её затылка.

«Ещё минуту», — подумала она, закрывая глаза. Но минута растянулась на пять, на десять — так сладко было лежать, чувствуя, как его сердце бьётся у её спины.

Затем осторожно, чтобы не разбудить, Вира выбралась из постели. Лука вздохнул во сне, перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку — и затих. Она замерла на мгновение, глядя на него: разметавшиеся тёмные волосы, расслабленные плечи, рука, свесившаяся с кровати. Улыбнулась своим мыслям и бесшумно скользнула к двери.

Накинула лёгкое льняное платье — Лукин подарок, с вышивкой по подолу, — надела мягкие полусапожки и вышла в горницу.

Внизу было свежо — ночной холод ещё не выветрился, хотя в печи уже потрескивали дрова. Амарок постарался, превратившись в человеческий облик ровно настолько, чтобы подкинуть пару поленьев. Сейчас он лежал у очага в своём привычном волчьем виде, положив морду на лапы, и даже не поднял головы— только уши дрогнули, приветствуя.

Вира оглядела горницу с привычным уже чувством собственности. Большой камин занимал добрую треть стены — она сама его побелила, вывела узоры охрой: диковинные цветы, птиц, какие-то древние символы, что видела во снах. Дубовый стол, за которым они ели, работали с рунами, спорили до хрипоты и мирились до хрипа, был застелен льняной скатертью, что Вира выткала сама — с обережными узорами по краю. Лавки вдоль стен застелены домоткаными половиками.

В углу — её уголок за ширмой под хохлому. Там стоял алтарь, перенесённый из старого дома через волшебную сумку. На месте — камни, травы, атамы, свечи. Рядом висели пучки полыни и зверобоя, воздух пах таинственно, по-ведьмински.

Половину занял Лука — его кабинет, где на стенах висели карты, испещрённые пометками о местах силы и древних проклятиях, а между ними — свитки с записями о нечисти и магических существах, исписанные его размашистым почерком. Стояли книги по истории инквизиции и трактаты о демонологии — потрёпанные, с загнутыми уголками страниц, будто каждая из них была прочитана не раз в поисках ответа на неотступный вопрос. На отдельном столике покоился его меч, тот самый, что прошёл с ним через всё: на лезвии ещё виднелись едва заметные зазубрины — следы битв, о которых Лука редко говорил вслух. Рядом стояла маленькая хрустальная пирамида — Вира подарила ему на память в тот вечер, когда они наконец поверили, что смогут обрести покой. Лука любил сидеть там по вечерам, читая при свечах, пока пламя отбрасывало дрожащие тени на страницы, а она приходила, садилась на подлокотник его кресла и молча листала книги, иногда тихо комментируя какую‑нибудь строчку, и в эти мгновения тишина становилась почти осязаемой, наполненной взаимным пониманием.

Вторую половину занимала её мастерская — там хранились особо ценные травы, ингредиенты для зелий и тот самый серп из голубого обсидиана, что передала ей мать: тёмный, с холодным отливом, он лежал на специальной подставке, словно ждал своего часа. Лука в шутку называл это место «ведьмовским гнездом», но никогда не входил без спроса.

Там стоял стеллаж с пузырьками — от крошечных, с ноготь, до огромных, в со сложными составами; на каждом была аккуратная этикетка с датой и составом, написанная изящным почерком Виры. Пучки редких трав свисали с потолка, наполняя комнату горьковато-сладким ароматом.

А на самом почётном месте, в деревянном окладе, обитом тонкими полосками потемневшего от времени серебра, лежало засушенное перо Жар‑птицы — подарок от Феликса за спасение его жизни. Тонкие золотисто‑алые нити в нём будто хранили отблеск пламени, и даже в неподвижности перо казалось живым, дышащим светом.

«Самое малое, что могу», — сказал король тогда.

Перо рассеивало тьму, и своим тёплым светом способно было согреть, осветить любую комнату. Очень удобная вещь в путешествиях, о которых так мечтал Лука.

Они обживали этот дом вместе, по бревну, по дощечке, по традиции. Первый совместный ужин, когда она чуть не сожгла птицу. Первая гроза, когда они сидели на крыльце и считали молнии. Первая ночь, когда Амарок впервые за долгое время заснул, не вздрагивая от каждого шороха.

Это был их дом. Их крепость.

Вира легко сбежала по лестнице, оставляя Луку досматривать утренние сны. Ноги сами принесли её на кухню — сердце дома, место, где даже в самые хмурые дни было тепло и уютно.

Кухня в их новом доме была небольшой, но ладной. Печь — меньше, чем камин в горнице, но всё же немаленькая. Тут уже старался Лука: сам выбелил её известкой, а по краю пустил синий узор, похожий на васильки. В печи уже догорали дрова, оставляя после себя ровный, ласковый жар, идеальный для выпечки. Чугунок со вчерашними щами стоял в сторонке, прикрытый чистой холстиной.

Вира достала большую глиняную миску — которую ей перед переездом вручила Агата, мол: «Держи, она хорошо прокалена — пригодится», — разбила в неё пару яиц, плеснула молока из крынки. Мука тонкой струйкой сыпалась в тесто, пахла зерном и солнцем. Она мешала деревянной ложкой, любуясь, как на поверхности появляются пузырьки, как тесто становится гладким, послушным.

За окном разгоралось утро. Из небольшого оконца над мойкой открывался вид на их огород — гордость Виры. Грядки только готовились к посадкам: земля была перекопана, разровнена граблями, ждала своего часа. Кое-где уже зеленели первые всходы — то, что посадили с Лукой в первые же тёплые дни.

«Полынь взошла», — довольно отметила она про себя, разглядывая пушистые серо-зелёные кустики у самого забора.

— Хорошо. Будет чем дом окуривать.

А вот капусту, морковку, лук и прочие овощи ещё только предстояло сажать — земля должна была прогреться как следует, а ночи всё ещё выдавались прохладные. Вира мысленно прикидывала, когда лучше заняться посадками, какие сорта посадить на солнечной стороне, какие в полутени.

В прошлой жизни, до встречи с Лукой, у неё не было своего огорода — только травы, что росли сами по себе в лесу. Теперь же она с удивительным удовольствием копалась в земле, наблюдала, как из маленьких семечек пробивается жизнь.

Целебные травы она планировала посадить отдельно, на самом солнечном участке — мяту, зверобой, душицу, ромашку. Семена уже лежали в кладовке, завёрнутые в чистую тряпицу, ждали своего часа.

— Ещё неделя-другая, — шепнула она, обращаясь то ли к себе, то ли к будущим всходам. — И можно будет сажать.

В печку полетели первые блины — шипели, пузырились, покрывались румяной корочкой. Запах свежей выпечки разнёсся по кухне, смешиваясь с ароматами трав и нагретой глины. Вира зажмурилась от удовольствия, вдохнула этот домашний, такой правильный запах — и на мгновение показалось, что всё тревоги позади и так будет всегда.

И только когда блины были готовы и все перекочевали на тарелку, Вира пошла проведать своего верного защитника.

— Доброе утро, — Вира подошла к волку, присела рядом, запустила пальцы в густую чёрную шерсть. — Ты чего такой хмурый?

Амарок долго молчал. Так долго, что она уже собралась повторить вопрос. Его сиреневые глаза, обычно живые и насмешливые, сейчас смотрели куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время.

— Неспокойно мне, — наконец отозвался он, и голос его в её сознании прозвучал глухо, без обычной насмешливой интонации. — Всю ночь чуял что-то. Далеко, но идёт сюда.

— Что именно? — Вира насторожилась, пальцы замерли в шерсти.

— Не знаю, — волк поднял голову, и его сиреневые глаза встретились с её глазами. — Что-то тёмное. Опасное. Не паладин, нет. Другое. Или... кто-то другой.

По спине Виры пробежал холодок, несмотря на тёплое утро. Она хотела ответить, но в этот момент на лестнице послышались шаги, и в горницу спустился Лука.

Заспанный, взлохмаченный, в одной льняной рубахе, на ходу потирал затёкшую шею. Он зевнул, потянулся, и рубаха задралась, открывая полоску рельефной кожи живота. За те месяцы, что они жили здесь, он перестал постоянно носить форму инквизитора, одевался просто — льняные рубахи, кожаные штаны, сапоги. И это ему шло. Даже слишком.

— Вы опять без меня обсуждаете мировые заговоры? — проворчал он, подходя и целуя Виру в макушку. — Чуть свет, а они уже каркают. — Он снова зевнул и потянулся.

— Амарок чует неладное, — Вира прижалась к нему на мгновение, но тревога уже поселилась под сердцем колючим льдом.

Лука сразу насторожился. Он вообще научился читать её с полувзгляда — по едва уловимому дрогу ресниц, по тому, как чуть сжимались её пальцы, по тому, как в глазах на долю секунды гас свет. Исчезла сонливость, глаза стали острыми, цепкими.

— Конкретнее?

— Я сам не пойму, — Амарок поднялся, отряхнулся, и шерсть его встала дыбом. — Смутное что-то. Но сильное. Тянется откуда-то издалека. Пахнет… пахнет Навью. И чем-то ещё. Чем-то древним, забытым. Словно кто-то тронул пепел старого костра — и тот вдруг вспыхнул.

— Может, просто зверь какой забрёл? — Лука подошёл к окну, выглянул на улицу. — Лес рядом, всякое бывает. Вон, даже соловьи орут, будто с ума посходили.

— Зверя я бы сразу опознал, — фыркнул волк.— Это что-то иное. Неживое. Или… не совсем живое. Оно пришло из-за грани. И оно ищет. Не просто бродит — ищет, целенаправленно, как ищейка, взявшая след. И след этот ведёт прямо сюда.

Вира переглянулась с Лукой. Он нахмурился — в глазах мелькнула та ледяная настороженность, когда-то пугавшая её, а теперь ставшая родной. Он прислушался к чутью, не раз спасавшему ему жизнь, и чутьё завыло — тихо, на грани слышимого.

— Пора доставать руны, ведьма, — сказал он с командными нотками, от них она втайне млела. — Раз Амарок чует, значит, есть что-то.

Инквизитор посмотрел в окно, на безмятежный лес, застывший в предвечерней тишине, на мирный огород, на полынь, что зеленела у забора. Где‑то там, за горизонтом, уже поднималась тьма. Он чувствовал это каждой клеткой, каждым нервом.

— Что бы это ни было, — тихо добавил он, оборачиваясь к ней, — нам придётся вмешаться.

Вира кивнула, подошла к своему алтарному уголку, она достала из заветного мешочка деревянные плашки. Они были тёплыми от её рук, отполированными годами использования до шелковистой гладкости, и каждая хранила отпечаток её прикосновений, её сомнений и надежд. Вернувшись к столу, она рассыпала руны, закрыла глаза, сосредотачиваясь. Лука стоял рядом, молча, не мешая, но само его присутствие грело и придавало сил.

Первая руна, что выпала, была Турисаз — означало врата, прорыв, опасность. Тяжёлая, мрачная, она словно обожгла пальцы, оставив на коже ощущение ледяного прикосновения, будто сама тьма просочилась сквозь древесину. Вира на миг задержала дыхание, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от сквозняка, а от тяжести предзнаменования.

Вторая — Хагалаз — разрушение, неизбежность, град, что бьёт всё живое. Руна легла рядом, будто подчёркивая неотвратимость грядущего, и Вире почудилось, будто в комнате стало темнее, а воздух — гуще, словно сама реальность уже начала поддаваться надвигающейся буре.

Третья — Перт — тайна, судьба, что-то скрытое, что должно раскрыться, рок — неотвратимый и неизбежный.

Она выпала последней, будто ставя точку в этом мрачном пророчестве. И на мгновение Вире показалось, что в узоре на дереве мелькнули чужие лица — тени прошлого, которые так и не смогли раствориться во времени.

— Чёрт, — выдохнула она, собирая руны обратно, и пальцы её слегка дрожали

— Настолько плохо? — Лука положил руку ей на плечо, сжал ободряюще.

— Не знаю, — Вира потёрла виски, пытаясь унять начинающуюся головную боль. Боль накатывала волнами, словно сама магия, которую она пыталась прочесть в рунах, сопротивлялась, царапая изнутри череп тонкой, но острой иглой. Перед глазами мелькали обрывки образов — тёмные коридоры, мерцающие символы. — Слишком туманно. Слишком много неизвестного. Но ясно одно: что-то приближается. И это что-то связано с прошлым. С чем-то, что мы считали законченным. Похороненным. Уничтоженным.

— Паладин, — тихо сказал Лука, и в горнице повисла тяжёлая тишина.

Вира вздрогнула, будто от удара.

— Думаешь? Но Амарок говорит, что не паладин…

— А почему нет? — Лука отошёл к окну, заложил руки за спину — привычный жест, когда он о чём-то напряжённо размышлял.— Мы вышвырнули его в межмирье, но не уничтожили полностью. Такие твари просто так не исчезают. У них всегда есть якорь.

Он смотрел в окно и пытался вспомнить что-то важное. И тут пазл сложился.

— Статуэтка, — выдохнула Вира, и в этот миг её осенило, словно кто-то резко распахнул ставни, впуская в комнату ослепительный свет. Она даже слегка покачнулась от внезапной ясности, от того, как идеально сошлись кусочки мозаики, которые до этого казались разрозненными и бессмысленными. — Та самая, что Захару паладин оставил. «Ликвидатор магии». Помнишь?

— Помню, ещё бы я забыл эту железную рожу. — Он помолчал, собираясь с мыслями, и голос его стал жёстче, ровнее, как сталь перед закалкой. — Ягунья тогда сказала: паладина призвали тёмные маги. Ритуал призыва всегда оставляет след. Материальный якорь, через который можно вернуться. И если эта статуэтка до сих пор существует…

Амарок поднял голову, и в его сиреневых глазах мелькнуло понимание. Его ноздри слегка подрагивали.

— Статуэтка до сих пор у Захара? — спросил он.

— Должна быть, — Вира уже натягивала сапоги. — Он говорил, что спрятал её куда-то. После того как нашёл в своём кабинете под столом, подальше, чтобы случайно не активировать. Вроде бы увёз в замок своего деда, в котором долгое время отказывался жить. Конечно, после истории с рыцарем в доспехах он передумал.

— Спрятал — не значит уничтожил, — жёстко сказал Лука, и в его голосе зазвенел металл, холодный и беспощадный. — Если тёмные начнут новый ритуал, статуэтка станет маяком. Паладин вернётся, и тогда…

— Тогда нам конец, — закончила за него Вира. — В прошлый раз мы едва справились. Еле живы остались. В этот раз он будет злее, умнее и готов к нашей магии. Он изучил нас, запомнил наши приёмы, наши слабости. И теперь у него будет преимущество.

— Едем к Захару, — решил Лука, уже на ходу застёгивая ремень. — Немедленно. Надо забрать эту проклятую вещь и уничтожить, пока не поздно. Сжечь, разбить, утопить в море — что угодно, лишь бы она больше не могла служить вратам.

Вира кивнула, застёгивая плащ поверх лёгкого платья. Весна весной, а ветер на коне ещё пробирает до костей, и лучше быть готовым ко всему — и к холоду, и к тому, что ждёт впереди. Она на мгновение задержала взгляд на алтарном уголке, на мешочке с рунами, на старых оберегах, которые столько раз помогали, и мысленно пообещала себе, что вернётся сюда. Обязательно вернётся.

Амарок поднялся, отряхнулся, и его шерсть встала дыбом — он тоже чувствовал, что время уходит, что каждая секунда на счету, и что впереди их ждёт не просто дорога, а испытание, которое может всё изменить. Его уши слегка подрагивали, ловя малейшие звуки, а взгляд был устремлён к двери, будто он уже видел ту дорогу, по которой им предстояло пройти.

— Я с вами, — сказал он. — Если там что-то тёмное, я почую раньше вас. И прикрою, если что.

Они вышли на крыльцо, и Вира на мгновение замерла, оглядывая свой дом. Красивый, светлый, с высокой крышей и резным коньком. Где-то в глубине сада заливался соловей — наглый, бесстрашный, будто дразнил людскую суету.

— Вернёмся, — тихо сказал Лука, будто прочитав её мысли. — Обязательно вернёмся. И доделаем всё, что задумали.— Знаю, — она взяла его за руку, сжала. — Поехали.

Они вскочили на коней, и Амарок, превратившись в угольного жеребца, понёсся рядом. Всадники скрылись за поворотом дороги, ведущей к замку, оставляя позади мирный дом, цветущий сад и иллюзию спокойной жизни.

Глава II. Та, что вернулась из темноты

Замок Бретенский встречал рассвет во всей своей величавой красе. Он возвышался на холме, окружённый тремя реками — Светлой, Холодной и Тихой, — и они блестели в утренних лучах как расплавленное серебро. Стены из белого камня, сложенные ещё прадедом Захара, за сотни лет потемнели лишь самую малость, приобретя тёплый, медовый оттенок. Башни взмывали в небо острыми шпилями, на них развевались стяги с родовым гербом — серебряный сокол на лазуревом поле. Над главной башней, самой высокой, всегда кружили птицы — то ли чайки с трёх рек, то ли духи, оберегающие этот род.

Вокруг замка, на сколько хватало глаз, раскинулись княжеские угодья. С одной стороны — бескрайние поля, где уже колосилась молодая рожь, колыхаясь на ветру как зелёное море. С другой — густой Старый лес, что подступал почти к самым стенам. Лес этот слыл таинственным и опасным, но именно в нём черпали силу местные знахарки, да и сама Вира когда-то собирала там редкие травы. За лесом, на западе, синели отроги Каменного Хребта, чьи вершины даже летом не снимали снеговых шапок, и в ясную погоду можно было разглядеть, как они искрятся на солнце. Замок располагался глубже и дальше от границы главных врат, нежели резной терем Захара, который тот сжёг, не желая вспоминать о том, что произошло.