Сжечь ведьму. Долг или любовь

Часть I. Чужая среди своих

Глава I. Знак инквизиции

Ночь выплеснула на неё именно таких порождений хаоса — обглоданных койотов. Зрелище не для слабонервных. Особенно когда их несколько дюжин и в каждом стеклянном глазу горит единственное желание — разорвать тебя на части.

«Да уж, не самое простое начало дня после бессонной ночи», — промелькнуло в голове Виринеи, пока она устало смотрела в окно на свинцовые облака.

За стенами избушки раскинулось княжество Бретенское — северный край, зажатый между отрогами Каменного Хребта и древним Старым лесом. Серое, безрадостное небо точно отражало её внутреннее состояние — опустошённое и выжженное.

Зима в этом году поторопилась, нагрянув незваной гостьей уже в начале октября, набросив снежный саван на ещё зелёную, промёрзшую траву. Однако куда больше Виру беспокоило не раннее похолодание, а Навные врата, распахнувшиеся раньше срока. Как и любая ведьма, она привыкла каждый год помогать Дикой Охоте переправлять мёртвых: этот ритуал очищал мир от скверны, нежити и прочих паразитов, цепляющихся к реальности из иных измерений. Но в этот раз подготовка не удалась.

Твари будто почуяли слабину и начали яростно рвать тонкую ткань мироздания, пробивая в ней дыры. Любое такое вмешательство оставляло глубокие, кровоточащие шрамы на полотне реальности. Если оно порвётся окончательно — миру конец, в лучшем случае. В худшем — все параллельные и астральные планы смешаются в чудовищном хаосе, начнётся война без победителей и побеждённых. И эти твари были проводниками той самой гибели. Они лишь отдалённо напоминали своих земных тёзок. Воплощение гнили и ярости: мощные челюсти, способные перемолоть камень; лапы, изнутри усеянные острыми, словно бритва, шипами — их назначение до сих пор оставалось загадкой, разве что для устрашения. Тёмная склизкая шкура, покрытая сочащимися язвами и клочьями разлагающейся плоти. У самых древних сквозь прорехи проглядывал почерневший, будто обугленный скелет. Эти были опаснее всех: они видели битвы, выжили там, где другие обратились в прах, и в их движениях сквозила леденящая душу расчётливость. Каждый выпад, каждый удар клыков, с лёгкостью крошащих гранит, нёс холодную тень небытия. Смерть от такой твари далека от быстрой и чистой.

И вместо долгожданного отдыха ей пришлось вставать на защиту мира. Мира, в котором она давно уже чувствовала себя чужой. Но долг есть долг.

История помнила случай, когда стая загрызла одну из сестёр примерно три с половиной века назад. Тело ведьмы растерзали за считанные минуты, а её предсмертный крик, сплетённый с магическим выплеском, эхом прокатился по всем, кто чувствовал нити силы. К счастью, та успела собрать остатки мощи в сферу и отправить ковену. Ковену… Когда-то они были семьёй — крепкой и нерушимой. Теперь каждый выживал в одиночку, а редкие небольшие объединения оставались лишь бледной тенью былого братства. Но память о погибшей сестре, сумевшей даже в последний миг исполнить долг, служила Виринее мрачным напоминанием: цена ошибки слишком высока, чтобы позволить себе слабость.

Именно эта мысль заставила её вчера забыть о травме, бросив все силы на завершение битвы.

Сама схватка, как ни странно, заняла не так много времени по сравнению с кропотливой, изматывающей работой по зашиванию портала. Сначала нужно было отыскать в хаосе мироздания подходящий поток энергии — древний, мощный, живой. Провести его через измождённое тело, вдохнуть в левую руку, наполнить грудную клетку до лёгкой, болезненной дрожи. И только затем тонкой ведовской иглой приняться за штопку. Прорывы случались так часто, что, если бы кому-то удалось взглянуть на великое полотно реальности целиком, оно предстало бы сплошным покрывалом из грубых, но прочных магических заплат.

Утром от той ночи осталась лишь ноющая боль в щиколотке. Виринея со стоном поднялась с постели, и боль тут же пронзила ногу, напоминая о вчерашнем. Уворачиваясь от смыкающихся челюстей одного из псевдособак, она оступилась на скользком камне — нога подломилась с отвратительным хрустом. Думать о травме тогда было некогда: Мыслительную тишину разорвал тяжёлый медный голос колокола.

Один. Два. Три.

Три мерных удара с охранной башни поплыли над крышами, заставляя замирать повседневный гул. Весть была ясна: в город прибыл кто-то, чей статус не терпит промедления.

Виринея оторвалась от окна и неторопливо направилась к выходу. Босые ступни бесшумно скользили по прохладным половицам. В низком дверном проёме, увешанном связками сухих трав, она на мгновение замерла, инстинктивно пригнув голову, чтобы колючие метёлки полыни и чертополоха не зацепили волосы. Воздух здесь всегда был густым, горьковатым от пыльцы и памяти о лете. Пальцы обхватили железную скобу невысокой дубовой двери, снаружи испещрённой глубокими насечками — защитными рунами, которые при свете дня казались лишь причудливой резьбой. Дверь открылась беззвучно, впустив запах мокрого снега и холодного камня. Она сунула ноги в кожаные сапоги и шагнула наружу — и сразу же, повинуясь инстинкту, прижалась спиной к косяку, сливаясь с домом. Ветер тут же ударил в лицо, но она не шелохнулась. У главных ворот застыла группа всадников: десяток мужчин на мощных конях, которые нетерпеливо били копытами. На них стальные кольчуги и ярко-синие плащи полоскались на пронизывающем ветру. А по ткани — будто кровавые ожоги — разметались вышитые черепа в тёмно-бордовых лепестках роз. Знак инквизиции. По спине Виринеи пробежала ледяная волна.

Она наблюдала, как всадники ведут короткий властный разговор со стражниками. Слова долетали обрывками: «...аудиенция... князь Бретенский... Захар Великородный...». Князь, судя по замешательству у ворот, гостей не ждал, и группу направили в таверну для ожидания. Но вместо того чтобы двинуться к центру города, один из всадников, сидевший в седле с неподвижностью статуи, резко вскинул руку в перчатке. И вся кавалькада, словно по незримой команде, развернула коней. Не к таверне. Мимо её дома, прямиком к княжьему двору — сидеть в таверне мужчины явно не планировали.

Она отпрянула внутрь, притворив дверь так, чтобы резные защитные символы исчезли в полумраке. Времени на размышления не оставалось. Схватив с крыльца старую метлу, Виринея вышла обратно и принялась усердно, только для виду, сметать с каменной дорожки листву, припорошённую первым снегом. Сердце её колотилось где-то у горла, но руки не выдавали волнения. Дробный грохот подков замер прямо у плетня. Она чувствовала на себе тяжесть десятка взглядов, но подняла глаза лишь тогда, когда они остановились. В этих глазах, уже не таивших притворства, вспыхнуло ледяное презрение. И тут же вступил в силу особый дар — и проклятие — её рода: перед ней развернулась ужасающая картина.

Руки каждого всадника от кончиков пальцев до локтей пылали густым багровым свечением — светом пролитой человеческой крови. Но сквозь этот зловещий багрянец у некоторых пробивалось иное: мерцающие фиолетовые искры — умерщвлённые носители магии, и редкие, болезненно-яркие всполохи лазурного — кровь мифических существ, почти истреблённых.

От этого зрелища, от волны немой ненависти и жестокости, что исходила от них, к горлу подступил ком. Её чуть не вырвало. Она впилась ногтями в черенок метлы, сдерживая инстинктивный порыв — швырнуть в лицо предводителю печать немого проклятия, которое сожгло бы его изнутри.

Всадники тронулись дальше. Глубоко, почти судорожно вдохнув ледяной воздух, Виринея сделала шаг к двери, решив больше не испытывать судьбу. Но в этот миг раздался резкий фыркающий звук, сопровождаемый тяжёлым топотом копыт — чей-то конь задержался.

Она обернулась. Её взгляд столкнулся с парой глаз, пристально изучавших её. Широкоплечий всадник сидел в седле с небрежной уверенностью. Правую половину лица скрывала чёрная кожаная полумаска, захватывавшая часть лба и скулы и набегавшая на левый глаз. На этой маске на секунду, будто отозвавшись на её взгляд, проступили и тут же стёрлись, словно испуганные светом, тончайшие синие узоры, закрученные в таинственные спирали. Виринея непроизвольно протёрла глаза, решив, что это игра усталого зрения. Но нет. Он продолжал смотреть. Его видимый глаз был цвета полярного льда — холодный, лишённый теплоты, но в самой глубине прыгал крохотный любопытный огонёк. Голубоглазый брюнет медленно, оценивающе обводил её фигуру взглядом — от худых ног, небрежно обутых в сапоги, до смуглого лица с застывшим высокомерием и скрытым страхом. Он рассматривал её ночную сорочку из простого льна, которую она когда-то ловко подшила, убрав лишнюю ткань, чтобы ничего не мешало в схватке. Теперь же этот практичный крой обрисовывал каждую линию тела, выдавая с головой.

Всадник уловил этот вспыхнувший на её щеках багрянец — знак осознания и ярости, — и тогда медленно, с наглой усмешкой уголком неприкрытого рта, осклабился. Это была улыбка хищника, выследившего занятную дичь. Не проронив ни слова, он грубо дёрнул поводья, развернул коня и рысью поскакал догонять своих. Виринея осталась на пороге — с метлой в дрожащих руках, с жгучим стыдом и леденящим ужасом, сковавшим её изнутри.

Глава II. Амарок

Захлопнув дверь со всей силы, она вызвала в своей обители миниатюрный катаклизм. Со стеллажей, зазвенев тонким хрустальным плачем, посыпались склянки и пузырьки; некоторые, падая, оставляли на полу причудливые узоры из разлившихся эссенций, пахнущих мятой, полынью и чем-то горько-металлическим.

— Какой наглец! Бездушный подлец! Где его, чертяку, манерам учили? — вырвалось у Виринеи сквозь стиснутые зубы.

— Чёрт! Чёртов козёл в синем плаще!

Вспышка гнева оказалась настолько стремительной, почти животной, что ведьма, не успев опомниться, резко махнула рукой в сторону летящих осколков. Они послушались — но не магии в её чистом виде, а слепой, яростной волны силы — и впились в деревянную стену, словно острые шипы. Так и замерли, сверкая на свету, точно обломки-клинки.

Из глубины дома, сквозь шум утихающего хаоса, донёсся протяжный бархатистый голос, в котором звучала тысячелетняя усталость:

— Ну и чего ты орёшь, как раненая птица?

Раздался мягкий стук упавшего на пол предмета, затем скрипнули половицы под тяжестью — и в дверях возник силуэт. Амарок, дух-волк. Его шерсть напоминала лоскут ночи, вобравший лунное сияние. Глаза светились бледно-лиловым белком, а зрачки казались провалами в бездну. Мощные лапы с длинными изогнутыми когтями были похожи на медвежьи, но в них таилась призрачная грация. Это был фетч Виринеи — её защитник, молчаливый свидетель веков и мудрый советник. Дух, способный по воле ведьмы обретать плоть и вес, становиться реальностью для избранных. Амарок первым из её созданий научился управлять своим проявлением: оставаться незримой тенью или грозной явью. За этот дар Вире заплатила унижением — она молила саму Хранительницу Навного мира, Ягунью, вымаливая лепесток цветка папоротника, что распускается раз в тысячелетие. Платой стала клятва: вечно стоять на страже Навных врат и в любой миг являться на зов.

Волк лениво, почти с человеческой укоризной повернул массивную голову в сторону стены, усеянной осколками, затем перевёл сиреневый взгляд на хозяйку.

— Ночь и так выдалась не из лёгких, а ты тут… Грохочешь, будишь всё эхо в доме, — произнёс дух, и в его голосе прозвучало не столько раздражение, сколько привычная снисходительная усталость.

— Теперь всё стало только сложнее, — выдохнула Виринея, потирая виски. — К нам пожаловали инквизиторы. Я ещё не успела разглядеть, с каким ветром их занесло… — она замолчала, брови сдвинулись в озабоченную складку. — Обычно я чувствую такие вибрации заранее, а тут… полная тишина. Это выбивает из колеи.

— Твой гневный всплеск был о другом, но не будем трогать задетую гордость, — мягко парировал Амарок, улавливая нюансы её энергетики. — Я могу сходить. Разведать, послушать, стать тенью. Что скажешь?

Ведьма, всё ещё бурча под нос что-то невнятное — слова, больше похожие на заклинания от дурного глаза, — направилась в кухню. Здесь, в полумраке, стоял массивный круглый стол, служивший алтарём. На нём, на белоснежной скатерти, украшенной узловатыми защитными узорами, будто вытканными самой судьбой, царил свой миропорядок. Пирамиды из камней возвышались подобно миниатюрным священным горам: глубокие фиолетовые и зелёные аметисты, холодные и ясные кристаллы горного хрусталя, нежный розовый кварц, унакит с причудливыми розово-зелёными прожилками, строгие тёмно-синие кианиты, полосатые агаты и тёплые цитрины. Всё это переплеталось с пучками сухих трав, свежими жёлтыми бедренцами, ловцами снов из шёлковых лент, колышущихся от малейшего движения воздуха. Здесь пахло пыльцой, воском, благовониями и тишиной.

Присев на шаткую табуретку у алтарного столика, Вира осторожно достала из складок одежды перламутровый, переливающийся на тусклом свете свечей мешочек. Коротко встряхнула — внутри глухо стукнуло дерево о дерево. Опустив руку, извлекла три грубоватые, отполированные временем плашки, на каждой из которых горели, словно выжженные самим Родом, древние руны. На мгновение пальцы ведьмы замерли над ними, не касаясь.

— Хагалаз, Дагаз, Вирт… — голос её упал до шёпота, словно боясь спугнуть тишину дома. Она повторила снова, пробуя сочетание на вкус, на страх:

— Хагалаз, Дагаз, Вирт… Разрушение. Война. Переход… Вирт… — она сглотнула. — Пустота.

Взгляд её остановился на дрожащем язычке пламени, и в глубине зрачков отразилось понимание, от которого кровь стынет даже у ведьмы.

— Они хотят изменить судьбу. Перекроить ход событий, выиграть войну. Но не ту, что идёт между княжествами. — Тишина в комнате стала такой плотной, что даже Амарок, привыкший к безмолвию веков, напрягся, затаив дыхание. Он уже знал, прочитал ответ по её побелевшим костяшкам пальцев, но ждал, что она скажет это вслух. — Они хотят уничтожить магию. Запечатать порталы, перекрыть каналы, закрыть Врата навсегда… Их цель — избавиться от нас.

— Вира, — голос волка прозвучал глухо, почти умоляюще. — Ты уверена? Может, это лишь о распрях между городами? Война с магией… Это же конец. Без неё мир лишится опоры, планета истечёт кровью и не сможет себя исцелить. Она обречена.

— Абсолютно, — отрезала ведьма, и в этом слове не осталось места сомнению. Помедлив, подняла глаза на фетча. — Но сперва нужно узнать, о чём они говорили с Захаром Великородным. Пока тайный совет не ушёл в тень.

Виринея резко поднялась и скользнула в спальню, где на спинке кровати висели приготовленные вещи. Одеваться она умела быстро — жизнь научила ценить каждое мгновение.

У ведьм был свой негласный кодекс: не выделяться, не привлекать лишних взглядов, но при этом всегда быть готовой. Под длинной юбкой или расписным сарафаном, скрытые незримым разрезом, обязательно надевались удобные порты с глубокими карманами, в которых хранилось самое необходимое: мешочки с крупной солью, пучки сушёных трав, острый атам в ножнах. На правом запястье, плотно обхватывая тонкую кость, всегда красовался серебряный манжет с полудрагоценным камнем — оружие последнего шанса, ведь серебро для большинства тварей было верной смертью. А длинные волосы, заплетённые в тугую косу, таили не только красоту, но и защиту: мелкие белые цветы вплетались меж прядей вместе с колкими веточками полыни, чтобы русалки не заманили в омут, а нежить обходила стороной без лишней схватки.

Вира двигалась чётко, без лишних движений. Ведовские порты мягко обтянули ноги, льняная рубашка легла по плечам, поверх — распашной сарафан цвета тёмной вишни с вышитыми красными обережными узорами по подолу и широким поясом, стянутым на талии. Собрав со стола всё необходимое и спрятав по карманам, она подошла к зеркальцу и быстрыми привычными движениями вплела в русую косу свежие бутоны и веточку полыни в качестве защиты. Всё решилось за мгновения — быстрее трёх коротких ударов сердца.

Оставалось последнее — сила. Не грубая сила заклятий, а сила, перед которой преклоняются. Атам и украшения. Сегодня ей недостаточно просто защищаться. Сегодня нужно давить. Весом рода, властью, древним блеском.

Вира решительно потянулась к шкатулке. На мочки ушей тотчас легли тяжёлые серебряные серьги, а на пальцы — широкие кольца с крупными, дышащими тьмой кроваво-красными рубинами. В руках ведьмы этот камень обретал иную природу: он подчинял волю, выбивал правду из уклончивых уст, не позволял лгать, смотреть в сторону, прятать глаза. Сегодня без этого не обойтись. Сегодня рубины будут говорить за неё.

Манжет на запястье она отливала сама, вкладывая в оправу камни, подобранные с расчётом на любой исход. Цитрин — когда силы на исходе, он питает, не даёт угаснуть. Хризолит — затягивает раны быстрее, чем если бы ведьма сама себя регенерировала. Обсидиан, чёрный и зеркальный, — в минуту крайней нужды она могла вытянуть из него клинок твёрже стали, но плата была высока: после использования камень рассыпался в пыль, а найти новый в этих землях становилось всё труднее.

И последний, главный. Драконий камень. Ярко-алый, с прожилками, похожими на чешую, — он спал в оправе, но Вира чувствовала его жар даже сквозь кожу. Броня. А в руках по-настоящему сильной ведьмы — призыв. Однажды, на грани катастрофы, когда Навные врата дрожали и грозили обрушиться, когда у ковена почти не осталось сил, одна из сестёр решилась. Она призвала защитника из драконьего мира, удержала врата — и рухнула замертво. Девять дней без сознания, месяц восстановления. Та ведьма была сильнейшей своего времени, легендой. Простая же ведьма, рискнувшая повторить, скорее всего, просто перестала бы дышать.

Вира провела пальцем по холодной глади рубина в кольце и глубоко вздохнула. До драконьего камня дело дойдёт лишь в том случае, если мир действительно покатится в бездну. А пока — пусть говорят серьги, кольца и серебро на запястье.

Ведьма задержала ладонь над шкатулкой, где в бархатных гнёздах покоились атамы. Пальцы скользнули мимо грозных, украшенных самоцветами клинков — не сегодня. Сегодня нужна не сила, что бьёт в глаза, а та, что остаётся незамеченной, пока не станет слишком поздно.

Она выбрала тонкую, чуть изогнутую иглу с прозрачным хрустальным навершием вместо ушка. Изящная вещица — как дорогая заколка или забытая шпилька из купеческого приданого. Под увеличительным стеклом просто украшение, а для знающего — оружие: зашить дыру между мирами или вскрыть её там, где нужно ведьме. Игла легла во внутренний карман сарафана, холодом кольнув сквозь ткань.

Вира окинула взглядом избушку. Тёплое дерево с запахом воска и сотен ночей, склянки на полках, уютный полумрак — каждый угол здесь дышал защитой. Вздохнула и коротко махнула рукой, будто смахивая невидимую пыль.

Иллюзия стекла по стенам мягкой рябью.

Там, где мгновение назад стоял алтарь с каменными пирамидами, появился грубоватый, но добротный обеденный стол с льняной скатертью. Вместо пучков полыни и зверобоя над дверью повеселели связки сушёных яблок и лука. Склянки с зельями оплыли, превратившись в пузатые чашки и расписные тарелки, а защитные руны на косяках и подоконниках — наследие десятков поколений — просто исчезли, будто их никогда и не было. Обычный дом обычной женщины. Никто не придерётся.

Морок. Простейший фокус, который умеет каждая ведьма, едва научившись шептать первые слова силы. Но именно простота спасает чаще, чем великие заклинания.

Вира поправила пояс, коснулась рубина в серьге и вышла за порог, плотно притворив дверь.

Глава III. Княжеская милость

К внутренним стенам Княжьего двора она шла быстрым ровным шагом — не слишком торопливым, чтобы не привлекать взгляды, не слишком медленным, чтобы не выдать неуверенность. В деревянные, окованные почерневшим железом ворота её пропустили без единого вопроса: стражи лишь кивнули, узнав знакомый силуэт, а кто-то из молодых даже снял шапку — то ли из уважения, то ли в попытке привлечь внимание. Виринея здесь была частой гостьей, и в городе давно шептались: одни — с завистью, другие — с надеждой, что именно она станет новой княгиней. Слишком уж явно Захар Великородный задерживал на ней взгляд, слишком часто звал для советов, слишком долго провожал глазами, когда она уходила. Никакой магии, ни приворота, ни присушки — и это была чистая правда. Вира никогда не опутывала князя чарами: честность и открытость работали лучше любого колдовства. К тому же, будь здесь хоть капля ведовского вмешательства, она бы уже правила этим городом сама, а может, и не только этим. Но она не правила. И не хотела.

— Виринея, здравствуй! — голос Ладомира вынырнул из прохладного полумрака княжеских переходов. Навстречу вышел слуга — сухопарый, с ранней сединой в тёмных волосах и вечно встревоженным лицом — и заслонил ей дорогу к высоким дверям княжеской горницы. Он замялся, переступил с ноги на ногу, и Вира внутренне подобралась. К князю сейчас нельзя, заговорил Ладомир вполголоса, косясь через плечо: у него важные гости из-за моря, с самого Промока, просил не беспокоить ни под каким предлогом.

«Промок…» — задумалась Вира. Не тот ли это край, где новая вера, христианская, если память не изменяет, стремительно берёт верх над светской властью? Она пыталась вспомнить, не оттуда ли началась охота на ведьм и запрет любой магии, кроме церковной. Девушка смотрела на Ладомира и ждала его предложений, зная — домой он её не отправит. Слуга замялся ещё сильнее, явно не зная, как смягчить отказ той, кого князь, по слухам, готов был пускать без стука в любой час, но предложил посидеть в трапезной у печи, заверить чай с мелиссой и мёдом, как она любит. Ведьма кивнула, опустив ресницы, и Ладомир облегчённо выдохнул, засеменив вперёд по узкому серому каменному переходу, где эхо шагов металось между сводами.

— Ладомир, — позвала она негромко, и в голосе зазвенела лёгкая, почти девичья капризность. — Может, знаешь, что за гости такие? И чего им надобно?

Слуга обернулся, и она улыбнулась ему открыто, чуть смущённо, словно простая горожанка, которой не терпится поделиться с князем маленькими новостями. Мне так не терпится с Захаром поговорить, добавила она с оттенком мечтательности, и Ладомир, романтик, дрогнул лицом. Поняв, что ответа так не дождётся, Вира потёрла красный камень, и собеседника окутал кровавый туман, который видела только она. Магия подействовала, и слуга осторожно оглядел коридор — пусто, лишь факелы шипят смолой да тени пляшут на стылых стенах — и шагнул ближе, понизив голос до шёпота: инквизиторы это из самой метрополии, им нужны ведьмы и колдуны, с их помощью хотят войну переломить, что на той стороне материка разгорелась. Он сглотнул, точно слово «ведьмы» обожгло горло.

Виринее пришлось сделать усилие, чтобы не дать лицу окаменеть. Вместо этого она округлила глаза, приоткрыла губы — и в этом движении было столько неподдельного изумления, что самому искусному лицедею стало бы завидно.

«Инквизиторы?» — выдохнула она, и в голосе дрожали нотки испуга, любопытства и недоверия, замешанные в нужной пропорции. Ладомир прошипел, чтобы она была тише, испуганно оглядываясь, словно сами стены могли донести князю о его болтливости, и торопливо провёл её дальше.

Трапезная была настолько огромна, что в ней терялся даже тяжёлый стук копыт — когда на праздник Сбора Урожая княжеская дружина заезжала прямо внутрь на конях. Стены из старых брёвен складывались в неровный пятиугольник, в трёх углах гудели печи, облицованные белыми, будто сахарными, изразцами, разгоняя каменный холод, а у каждой печи стоял длинный дубовый стол с резными стульями. У высоких окон — ясеневые ставни, сквозь которые пробивался только мутный сонный утренний свет. От пола уходили вверх две лестницы, закручиваясь вокруг столбов причудливыми спиралями: одна — на княжеский балкон, другая — на гуслярную галерею. Пол был выложен тёплым серо-бежевым камнем, а центр зала подпирали резные столбы, увитые тонкой работой безвестных мастеров. Этот зал был душой города — единственный в своём роде, где князь, потомок Великородных, предпочитал встречать праздники не в тесном кругу приближённых, а распахнув двери для каждого горожанина.