Его помощница-должница

Это так просто – шаг за шагом. Просто идти, глядя себе под ноги, и стараясь не смотреть никому в глаза. Я не могу смотреть никому в глаза – мне не хватает сил. Мне проще смотреть на то, как мои покрытые пылью некогда белоснежные кеды семенят по ровной плитке одного из переулков московского центра.

Не выдерживаю, и останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Вдох-выдох. Какая же это мука – когда сердце рвётся на миллиарды кусочков. Это теперь мне хочется тихо плакать, а совсем недавно, чуть больше двух недель назад мне хотелось рыдать навзрыд, разнося всё в клочья.

Я сняла с плеч тонкие лямки рюкзака, перехватив его и прижав к груди, и прислонилась спиной к колонне одного из гигантских офисных зданий, что высилось прямо надо мной. Даже странно, что в этом переулке почти никого нет. Сейчас самый разгар рабочего утра, холодного весеннего утра четверга и моего первого рабочего дня в конторе, гори она огнём, Кедровского Максима Сергеевича.

Я в короткой кожаной куртке, надетой на свитер с высоким горлом, в теплой шапке, джинсах и кедах. Никаких сумок, только маленький рюкзачок из рыжей кожи, местами уже слега потертый, просто потому что любимый, а я не могу остановиться – занашиваю, потому что удобный и подходит почти подо всё.

Ветер выл над головой, и моё сердце выло вместе с ним. Я растерянно посмотрела в холодную, отдающую равнодушием зеркальную стену здания, напротив которого стояла.

Худенькая девушка среднего роста с прямыми каштановыми волосами до плеч. Хорошенькая молодая женщина, как и большинство тех, которые в данный момент бороздили эти самые московские улицы, внутри которых находилась и я. Так что при всей своей хорошести, я была ещё и самой обычной: прямой нос, в меру пухлые губы, в меру густые брови…

И сине-голубые глаза – моё наследство от мамы.

Ах да, ещё я носила на лице свой неизменный атрибут – большие очки в черной оправе. Зрение меня слегка подводило – трудоёмкая учеба, результатом которой стал красный диплом, всё-таки оставила некоторые последствия. Ну и ничего. Я, если честно, никогда не страдала из-за этого. Я вообще себе нравилась. Любила себя такую, какой была. Так что, может, я и не была роковой красавицей и не обладала умопомрачительной модельной внешностью, но я, если честно, как-то к этому и не стремилась.

Никакого гламура я не терпела от слова «совсем», как это нынче модно было говорить. А очки, я считала, и вовсе добавляли мне какую-то мою фишку.

Я прикрыла глаза на минутку. Как приятно всё-таки было отвлечься от всего. Как приятно… Остановиться на минутку. У меня ведь ещё есть время, да я уже и почти дошла до места. Господи… Мне бы так хотелось убежать, улететь куда-нибудь, послать всё куда подальше…

Горечь снова липкой желчью заструилась где-то внутри меня. Я одним махом упала в воспоминания недавно минувших дней, и сердце моё заколотилось с неистовой силой.

- Что значит ранен?! – кричала я в трубку, не узнавая своего голоса. – Что значит ранен?! Он же на работе! Какого черта он вдруг оказал ранен?!

Меня шатнуло так, что я едва успела припасть к своему столу на кафедре. Устояла, уткнувшись ладонью в столешницу. Больно ударилась бедром, но уже сразу забыла об этом – не до того сейчас, не до чего вообще!… Внутри всё кричало от мучительного страха, от разъедающего беспокойства.

- Там перестрелка была, Вер… - Надя помолчала, в трубке что-то затренькало, потом зашуршало. – Вер… Его пасли, понимаешь? Пасли его! Просто прижали… Он же с охраной везде, потому и в офисе в этом стороннем всё произошло… Это всё из-за бизнеса этого чертового…

- Надя! – заорала я так, что у меня в глазах потемнело, и горло словно лопнуло под ударом чьих-то острых когтей. – Надя! Говори, что ты знаешь!

Шуршание сменилось всхлипами и каким-то бормотанием. Всё какое-то «Вер, Вер, понимаешь…»

- Василий Альбертович… Он… Его, когда на скорой увозили, он брату моему сказал, Гюго, ну, то есть Витьке… Черт… Витьке он сказал, чтобы тот документы начинал готовить для передачи его части бизнеса Кедровскому…

Я больше ничего не слышала. Не слышала Надю. Не слышала больше вообще ни черта в этом мире.

«Кедровский… Кедровский Сергей Владимирович – совладелец крупного бизнеса, который они вместе с моим отцом ведут уже так много лет… И вот он что, значит…Дорвался…Я никогда ему не доверяла, никогда. Всегда боялась, что когда-нибудь он решит избавиться от папы – у него же на лице было всё написано. Ну почему отец мне не верил?! Конечно же, это он, это Кедровский… Как же иначе…Он всё это устроил…»

- Друзьями побыли двенадцать лет и хватит… - прошептала я, оседая на пол и снимая очки. Я закрыла лицо руками и зарыдала в голос. Кто-то забежал на кафедру… Марина Олеговна, кажется. Подбежала, испуганно защебетала, тут же засуетилась, забегала вокруг меня. Ане велела воды мне принести, уже засыпала вопросами…

- Папа ранен в перестрелке, - выдавила я, не слыша почти ничего и почти ничего не понимая. – Увезли в реанимацию…

У меня руки дрожали так, что я едва могла держать стакан. Я пила, зубы бились о стекло, и внутри, во рту, вкус теплой крови – губы все искусаны. Любимая моя, возлюбленная моя мама умерла пять лет назад. Я же едва выжила, я же почти высохла тогда…. Папа едва выжил. Мы как-то выкарабкались, выцарапали себе путь наверх из той страшной ямы, молитвами, слезами, Господу слава… А теперь что? Теперь что будет с моим отцом? Что теперь вообще будет, Господи?...

Я вытерла лицо влажным полотенцем. Огромные серые глаза Марины Олеговны витали передо мной, глядя на меня с её бледного вытянутого лица. Всклокоченная маленькая Аня стучала каблучками, бегая из стороны в сторону и мелькая своим вытравленным хвостиком на затылке.

- Кедровский Сергей Владимирович… Он же в Штатах сейчас… - припомнила я, надавив холодными пальцами на припухшие веки. – Что он скажет? Что? Что бы я ему сказала, если бы могла сейчас поговорить с ним? Что он, сволочь последняя, решил из-за денег отца моего убить?…

- Верочка, Верочка… Ну что ты! – все щебетала Марина Олеговна, снова начиная бегать вокруг меня. – Аня, вызови скорую! Ну, так нельзя же! Или Ольгу Михайловну давай сюда лучше, с успокоительными…

- Да-да, Ольга Михайловна… - Аня закивала головой, нервно теребя ворот белой рубашки. - Точно! А что ей взять-то?

- Да пусть хоть всё берет, Аня! – рявкнула, видимо, уже на пределе своего контроля Марина Олеговна так, что её высокий начёс из ярко-рыжих кудряшек закачался из стороны в сторону.- Ты что не видишь, что с Верой?

Затрезвонил мой мобильный. Я нервно пихнула стакан в руки Марины Олеговны, протянула руку к столу и стянула с него свой смартфон.

Это была Надя. Я хотела скинуть звонок, но ошиблась и случайно сняла трубку.

- Вера! – кричала Надя в трубку. – Вера! Я тебе скинула адрес больницы, ты можешь приехать! Но только вечером! Пока не пустят, сказали! Вер, Василий Альбертович в сознании, слышишь? Вера… Гюго сам позвонил Максиму Кедровскому, сыну Сергея, но тот отказался объясняться, сказал, что мы бред несем, а у него типа важная сделка и послал нас всех к черту….

Все вдруг словно выцвело. Кедровский Максим – сын Сергея. Его доли в бизнесе отца не было, у него был свой собственный. Этот козёл мог знать о том, что произошло. Нет, он сто процентов всё знал, но просто нагло и цинично послал всех нас куда подальше. Они отправили моего отца умирать ,а дальше продолжают крутить деньги… Нет, я ему этого не спущу… Кедровский. Наглый, самовлюбленный, эгоистичный, жестокий, циничный гад, которого Господь отчего-то наделил уж слишком красивой внешностью, к тому же, и целым мешком талантов для такой сволочи, как сын гада номер один Сергея Кедровского. А гадом номер два был, конечно, сам Максим. И если он думал, что ему все так легко с рук сойдет, то пошел он к черту!

Глава 2

Я вскочила на ноги, словно ужаленная осой. Поеду к нему. Он наверняка в своём офисе на Белорусской торчит, где ж ему ещё быть. По крайней мере, буду надеяться на то, что он там свою чертову сделку, хоть бы она провалилась, проводит.

Поеду прямо сейчас! Поеду и вцеплюсь в его вечно уложенную с иголочки темно-каштановую шевелюру. Гадина! Гадина!

Я отрывистыми движениями, собирала в сумку свои вещи, то и дело снимая и протирая забрызганные слезами очки. Голова вообще не соображала – проездной, деньги, смартфон, документы, что ещё? Да ну, хватит, не могу…

- Вера.. Верочка, подожди, не убегай так… - кричала мне вслед Марина Олеговна. – Куда ты в таком состоянии, Вера…

Я не пошла к лифтам, сразу кинулась к лестницам и вниз по ступеням – два пролета, первый этаж нового корпуса. Все блестит, красуется своей чистотой лоском. Больше на отель похоже, а не на учебный корпус, мне наш первый ГУМ куда дороже был и будет, но что теперь сделаешь?

Я пробежала через турникет, чуть не застряв в нём, чертыхнувшись.

- Ну, девушка, - пробасил охранник.

Сквозь зубы процедила ему посыл куда подальше, пробралась к высоким дверям через толпу ржущих студентов, затем выскочила на улицу.

Пока бежала к остановке, долго думала, как мне лучше доехать до Белорусской. На такси так и не решилась – не могла сидеть на одном месте, мне надо было бежать, хоть как-то двигаться, идти, не оставаясь со своими мыслями наедине.

Выйдя за территорию университета через калитку, уже издалека увидела, что на остановке стоит огромная толпа студентов и иже с ними другая толпа из остальных жителей столицы, так же жаждущая затолкнуться в нужную гусеницу автобуса любой ценой. Плюнула и направилась к метро пешком вдоль Ломоносовского мимо Фундаментальной библиотеки, ловящей отблески солнца на золотых квадратиках окон. Мимо высотки ГЗ – великолепной, любимой, соседствующей с неизменными корпусами старинных факультетов. Я зажмурилась на секунду – моя любимая аллея. Господи, как много времени я проводила здесь, гуляя среди деревьев и фонтанов, наблюдая за рыжими белочками-попрыгуньями, готовясь к экзаменам, наматывая круги в раздумьях, смеясь с подругами, лежа на лавочках и считая облака. Да, я была дочерью состоятельных людей, но я давным-давно выбрала для себя обычную жизнь – тусовка из прожигателей жизни и прочих VIP мне была чужда и отвратительна, хотя иногда мне, скажем, по долгу папиной службы, приходилось там появляться. Так как папа вел бизнес уже много лет, я многих там знала, меня там тоже знали, и знали моих родителей, как уважаемых неглупых людей. Но эта золотая молодежь… Боже. И всегда одно и то же – все улыбались, здоровались, что-то спрашивали, а за спиной смеялись так, что уши мои, наверное, должны были уже сгореть не одну сотню раз. Слышала я как-то по углам и за дверками: «червь книжный, мышь серая очкастая, мгушечка краснодипломная, ботаничка, нищеброд-стайл» и так далее.

Тьфу ты! Да плевать на них всех!

Я покусала губы и поёжилась. Легко оделась? И хорошо – мне ведь сейчас бежать и бежать, сколько сил хватит. Сегодня я была в легких кедах, в джинсах длиной до щиколотки, кофейном пальто оверсайз. Белая вязаная шапка, белый вязаный шарф. Любимый рюкзак за спиной. Неслась к метро, как угорелая. Мне казалось, что поезд везет меня к Парку Культуры целую вечность, а там – толпа, ох, мама не горюй. У меня не было сил толкаться локтями и ломиться вперед, слилась с потоком, стараясь отключить все лишние мысли, звеневшие в голове. Запрыгнула в поезд на последних секундах, прижалась спиной к дверям. Я кинула взгляд на себя в отражении дверей напротив и оценила свой взмыленный вид, прежде чем выйти на Белорусской…

Здесь пять минут от метро. Пять минут до его офиса. Я почти долетела, сунула охране сразу пропуск и паспорт – здесь меня знали, я сюда к отцу частенько приезжала, когда он к Кедровскому заезжал, а тот у сына торчал.

Я поднялась на лифте на третий этаж. Какое же здесь всё холеное было – стекло, свет, чистота, все в пиджачках, рубашечка, брючках. Девочки все утю-тю-тю глазки строят, губки дуют, и все бумажки носят, подергивая попками. Ну, молодцы, что. А эти пафосные мужики и того хуже – лощеные все в своих костюмчиках с барсеточками, папочками, «ха-ха-ха», «ой покурим», «а вечером в бар», а вообще, а то, сё…

Я подбежала к столу секретаря, за которым сидела светловолосая девушка с большими голубыми глазами и с очень аккуратным каре, вот прямо волосинка к волосинке. Тяжело дыша, я навалилась на ее стол, уткнув ладони в столешницу.

В отражении стеклянной перегородки за ее спиной я увидела, что шапка моя съехала на один бок, очки съехали, напротив, на другой. Губы у меня стали белыми, щеки, напротив – алыми, глаза горели.

- Мне нужен Максим Кедровский, - прохрипела я, мечтая выпить сразу целый кувшин воды.

Девушка посмотрела на меня как на умалишённую.

- З..здравствуйте, - промямлила она, испуганно оглядываясь в сторону лифта, словно бы мечтала увидеть там охранника или полицейского – так, на всякий случай. – А…. Он… У него очень важные переговоры. У них…У них там сейчас сделка в самом разгаре... Да и перерыв уже скоро будет.… Может, Вы подождете?

Девушка смотрела на меня со страхом и большой надеждой. В этот момент я подняла взгляд и увидела Кедровского прямо по курсу. Как раз за стеклянной стеной большой переговорной комнаты, возле которой и сидела секретарь.

Кедровский был как всегда с иголочки. В тёмно-синем костюме, в бледно-голубой рубашке и темно-синем галстуке в белую косую полоску. Он был, конечно, чертовски красивым парнем, смуглым, темноволосым. И я чисто по-женски понимала всех этих его баб, которые по нему волосы на себе драли. Макс был довольно высоким, широкоплечим. И фигура у него была, конечно, потрясающая. Господи…. Это ж надо было такой сволочи родиться таким невозможно красивым…. И это ведь я ещё при всей моей кипящей ненависти к нему сейчас признавала.

Лицо его казалось идеальным с любого ракурса: высокие красивые скулы, невозможно притягательные губы и сильный подбородок. Его густые брови были такими же тёмными, как и его каштановые волосы, уложенные высокими вихрами в модную прическу.

Если бы это был не Кедровский, а просто парень, который пришел бы ко мне и предложил с ним переспать, я бы не устояла. Ну, нет, конечно, устояла бы, но с большим трудом, потому что он был действительно ошеломляюще притягателен внешне и, к сожалению, по характеру – нрав у него был ещё тот.

Однако глядя на него сейчас, я не чувствовала ничего, кроме ненависти, и мечтала только о том, чтобы он горел в адском пламени на пару со своим папашей.

Не медля больше ни секунды, я обошла стол девушки-секретаря, которая тут же затрепетала, подскакивая с места и начиная пищать что-то мне вслед, и уверенным шагом направилась в конференц-зал. Я распахнула дверь разве что не с ноги. Все эти странные лица – молодые и старые, неприятные и миловидные, какие-то до невозможности пафосные и тут же, вроде, и обычные, все они мгновенно повернулись ко мне.

Кедровский несколько шокировано примолк, и приподнял брови, увидев меня, стоящую в дверях и разве что не пылающую от гнева. При этом у меня за спиной, словно резиновый мячик-попрыгунчик, скакала девушка, что-то пытаясь сказать то ли мне, то ли Максиму, однако я ничего и никого не видела и не слышала. Только его, только Кедровского.

- Ты зачем сюда пришла, Воробьева? – грубо спросил Максим. – Давай-ка разворачивайся и дуй отсюда. Перерыв через…

- Ты грязная сволочь и убийца, - прорычала я. Я выставила указательный палец, показывая на Кедровского и, от безысходности и гнева, просто сразу, в один миг начиная орать во всю глотку. – Ты убийца! Ты и твой отец! Так вы решили разделаться с моим папой – пристрелить его, как собаку, и забрать то, что принадлежит ему, себе! Вы чертовы рейдеры! Убийцы! Убийцы!

Максим кинулся ко мне в тот момент, когда я уже летела на него с кулаками. Слезы застилали глаза, очки совсем сползли на бок, шапка и вовсе почти слетела с головы.

Кедровский подхватил меня, крепко сжав в руках и таща к выходу из конференц-зала. Я пыталась бороться с ним, но тут без вариантов – он был мощным – не подступишься, а у меня в любом случае почти не осталось сил после всей этой гонки и вообще, после всего, что я уже пережила за сегодня…

Кедровский выволок меня в коридор, шепча себе под нос какую-то матерную ругань, и потащил куда-то дальше: за лифты, ближе к лестнице.

- Сумасшедшая идиотка, - наконец остановившись, выкрикнул он, швырнув меня к стене в пустом коридоре возле кадки с фикусом. Каре-зеленые глаза Кедровского горели неистовой яростью. – Ты вообще соображаешь, что ты делаешь! Ты мне сорвала сделку, к которой я готовился последние полтора треклятых месяца!

- Ах, я тебе сделку сорвала, да? – щурясь и поджимая губы, сказала я. Слезы текли по моим щекам, почти обжигая щеки. – Твой папаша три часа назад чуть не убил моего отца из-за…

- Да с чего ты вообще это взяла, Воробьева?! – в бешенстве заорал Кедровский, сжимая руки в кулаки и глядя на меня так, словно бы готов был испепелить меня взглядом. Или, может быть, даже съездить кулаком по моей челюсти. Он сплюнул в сторону, подошел ко мне и жестким движением поставил две руки по обе стороны от меня, так резко, что я похолодела от ужаса. – Ты просто дура, Воробьева. Там в офисе произошло нападение. На твоего отца и ещё нескольких наших ребят напали – пострадало три человека. Ни мой отец, ни я тут не причем! После всего произошедшего Воробьев сказал, что не собирается больше ничем рисковать, и сказал своей шестерке, чтобы тот готовил передавать бизнес моему отцу в стопроцентную долю. Мой отец его до сих пор отговаривает, но тот уперся рогом. Из-за тебя боится, между прочим! А ты что там вообще себе напридумывала?!

Я вдруг всхлипнула и сползла по стене. Неужели это правда? Неужели это и правда совсем не Сергей совершил нападение на моего отца? Может, папа и правда испугался после произошедшего, в том числе и за меня… Это ведь было похоже на него… Да и это было нормально после всего, что произошло с мамой – он с тех пор вообще безмерно сильно беспокоится обо мне… И ведь, если правда произошло какое-то нападение на них, то папа вполне мог решить отказаться от своих крупных дел… Господи, тогда я действительно настоящая дура…

Мне вдруг показалось, что я и в правду сошла с ума, решив вот так вот с пол пинка обвинить Кедровского и его отца в покушении на жизнь моего папы…

Сквозь крупные стекла моих очков, усеянных каплями слез, я посмотрела на Максима. Он ходил из стороны в сторону, то и дело, хватаясь за голову и затем отводя волосы к затылку, видимо, не зная, как ему теперь разрулить все, что сейчас произошло.

Наконец он выругался, сплюнув в сторону, затем кинул на меня взгляд, полный ненависти, и направился обратно по коридору, к лифтам, столу секретаря и конференц-залу.

Я в бессилии стянула шапку с головы и приложилась затылком к стене. В голове было совершенно пусто, а внутри так гадко, что хотелось провалиться куда-нибудь сквозь землю глубоко-глубоко.

Вот только такова печаль, что даже этим всё равно уже ничего не изменишь.

Глава 3

Меня выкинуло из воспоминаний обратно в реальность. Я открыла глаза, когда кто-то прошел мимо меня, громко засмеявшись. Вздрогнув, я обернулась – две модно одетые девушки смеялись над чем-то, разговаривая про недавно прошедший день рождения их друга.

Они миновали меня, и я, набравшись сил, наконец, отлипла от колонны, закинула свой рюкзак за спину и направилась дальше. Идти осталось не так много, но я медлила. Я медлила, потому что мне невыносимо было идти в эту обитель зла, где заправлял Макс Кедровский и работать там его помощницей, черт его дери. Быть его должницей у всех его шестерок на виду и выносить то, как он будет помыкать мной. Чего бы мне тогда ни наговорил Максим – он просто ничего не знал, вот и всё. Дурак, не видящий ничего дальше своего носа. В одном он, конечно, виновен не был – Сергей, его отец, действовал в одиночку, это точно, и Максим даже не догадывался о том, что происходит за его спиной. Даже предположить не мог. Кедровский-старший обозвал меня больной идиоткой после того, как узнал ту историю про то, как я ворвалась к Максу в офис, устроив там скандал. Сказал, что я ненормальная, сумасшедшая. Это он сказал ему, Максиму. Надькин брат, Гюго, тогда как раз у них в офисе был. Сергей открещивался от моих слов с выпученными глазами перед сыном, у него чуть ли не пена изо рта лилась, и именно из-за того, что я действительно сказала правду, по крайней мере, о том, что он, Сергей Кедровский, напрямую участвовал в том, что случилось с моим отцом. Просто Макс к этому отношения не имел, как я думала, и орать и набрасываться на него, по сути, было абсолютно без толку. Тем более, мне это всё только неприятностей прибавило… В общем-то, я сама виновата. Можно было влипнуть и похуже. Но меня Кедровский старший вряд ли будет трогать – там есть какой-то договор, что если вслед за совладельцем страдает его наследник, то ряд счетов автоматически закрывается. Поэтому, максимум, что Кедровский может сделать – это полностью забрать бизнес себе. Когда-нибудь, он, конечно, может и попытался бы добраться до меня, если бы это ему понадобилось, но я сильно сомневаюсь, что это ему будет нужно.

А я ведь уже давно догадывалась, что Сергей хотел убрать моего отца из общего дела. Я боялась этого, боялась его попыток что-то сделать, боялась за папу. Отец верил мне лишь частично, пытался упокоить, а в итоге…

В итоге…

Я сняла очки, безвольно опустила руку на джинсы и закрыла лицо свободной ладонью, не сдерживая беззвучные слезы. Я не могла смотреть на папу. Не могла. Я была рада только тому, что он хотя бы лежит в поистине прекрасных условиях – чистой, большой палате с новейшим оборудованием и превосходным уходом. Что за ним следят, ухаживают, не оставляют. Что здесь он в безопасности. Я вытерла слезы и подняла взгляд.

Вот он, мой папа, Воробьев Василий Альбертович.

Папа был статным мужчиной. Волосы, его некогда каштановые как и у меня, сейчас во многом были покрыты серебряной сединой. Внешне он был симпатичным мужчиной с темно-серыми глазами, некоторой щетиной на крепком подбородке и ободряющей улыбкой. Он был сильным по характеру. Своенравным, конечно, даже несколько упрямым. Но он был настоящим. Настоящим человеком и настоящим мужчиной.

Ему было пятьдесят пять, и я была его единственной дочерью. Его любимая жена, и моя дорогая мама, умерла пять лет назад, и после этого… После этого… Нашу жизнь перекосило, переживало как-то… Мы тогда стали другими, пережив много горя. Наша жизнь стала другой.

Мы с папой остались друг у друга, и больше всего боялись потерять свои сокровища: он – меня, а я – его. И каково мне сейчас было? Самой не представить.

Папа лежал на кушетке, укрытый тонким белым одеялом. Он был одет в светло-голубую одежду, которая выдавалась всем пациентам, и я едва могла совладать со своей болью, когда видела его таким – пациентом больницы. У меня на глазах он преимущественно всегда был одет в качественные стильные костюмы или водолазки с джинсами – всегда всё ему подходящее и подчеркивающее его статность. А сейчас… Сейчас он казался мне таким беззащитным, обезоруженным…

Я прикрыла глаза. Рядом с кушеткой светилось и издавало равномерное пиликанье какое-то оборудование, высился столик, на котором лежала любимая папина книга, и подле неё блокнот и ручка. Папе уже сняли маску, но на его руке все равно стоял катетер. И вообще – он был ещё очень слаб, хотя уже прошло не меньше недели, как его перевели из реанимации в обычную палату.

- Вера… Вер… - Я вытерла слезы, протерла очки вытянутой из очечника мягкой салфеткой и снова нацепила их на нос, затем подняла взгляд на папу. Он улыбался мне. Тепло, мягко. Ободряюще, как и всегда. Он никогда не терял присутствие духа, а мне вечно этого не хватало – мой боевой дух сдувался со скоростью проткнутого шилом воздушного шарика. Так было не всегда, после смерти мамы – стало именно так. Выглядела я, наверное, просто отвратительно.