- -
- 100%
- +
- Ну что, давайте заценивать девок, что ли? - тянет Кривцов с галёрки. - А то скучно.
- Да чё заценивать, - фыркает Вахрушев ему в ответ. - Вон на Мироненко с её бидонами глянь, сразу на других смотреть передумаешь.
Зычный гогот вышибает из колеи. Хмурюсь и ёрзаю на месте: меньше опаздывать в следующий раз буду и так близко к "мажорной" галерке не придется садиться.
- Тю-ю, Мироненко. Тоска. Грудастых красоток нашего класса мы и так уже... ну это самое! Знаем, - посмеивается Кривцов. - Давайте-ка ботаничек заценим.
- А давай! - ржёт Бурдин. - Тем более тут до звонка ещё долбанных пятнадцать минут. - Что скажешь, Дём?
- Да идите вы, а, у меня тренка ещё после допов, хренью не хватало лишний раз страдать.
- Да ладно, Лихачёв. Весело ж.
Дёма не отвечает. Или что-то отвечает, но я не слышу. Чуть прищуриваюсь и, спрятавшись за своей в очередной раз распушившейся от утреннего дождя копной волос, осторожно поворачиваю голову. Четверо парней сидят на галёрке в нашем классе, непринужденно развалившись за партами, которые кажется, им уже малы.
Все четверо на стиле, все мажоры, при модных часах и пронизанные амбре новомодных одеколонов.
Девчонки, как смотрят в их сторону, так сразу заливаются краской и начинают кокетливо улыбаться, и я их понимаю - все четверо будто с обложки модного журнала сошли...
Все по-своему интересные, но Дёма - красивее всех. Красивее, выше, складнее... И вообще. И так считаю не только я, любую из нашего класса спроси - подтвердит.
Тихонько вздыхаю и прикусываю губу. Судя по тому, как у меня щеки горят, я уже и сама пунцовая сижу.
Парни начинают смеяться и снова продолжают разговор. Я молюсь, чтобы в класс не зашел учитель: вдруг они и правда сейчас буду говорить об отличницах нашего класса, и я услышу мнение Дёмы...о себе.
И я слышу. Чуть позже. А пока...
Парни замолкают, я замечаю как Кривцов прищуривается и, приложив руку козырьком ко лбу, оглядывает класс.
- О! Давайте вот заценим первую ботаничку: Синяева Динка.
- Не, Синька, она - синий чулок, - тут же тянет отвечает Вахрушев. - Хотя веселая.
- Дёмыч? - Кривцов тянется и вальяжно закидывает руки за голову. - Чё скажешь про Синьку?
- Кто это вообще? - фыркает Лихачев и парни ржут.
- Так, ладно, поехали дальше. - Кривцов указывает на мою подругу. - Вон! Камышова. Очкастая которая.
- Списывать даёт, и ладно, - отвечает Бурдин.
- Согласен, - кивает Вахрушев. - Это дорогого стоит. Да, Дём? Чё скажешь про нашу очкастую ботаничку?
- Гарри Поттер, - отвечает Дёма, бросая короткий взгляд на мою лучшую подругу Олю, и парни снова начинают ржать. - Без метлы.
Мне обидно за Ольку, но я сосредоточена на том, что скажет Дёма, когда очередь дойдёт до меня. Ведь кроме равнодушно-холодных взглядов, я никогда ничего с его стороны не встречала... Он не говорил со мной, не задирал, проходил мимо меня, будто меня нет.
- Так, ну и... Ах да! - припечатывает Кривцов, и я чувствую, как меня начинают прожигать взгляды мажоров с галерки. - Белая мышь Григорьева.
Задерживаю дыхание и закрываю глаза. Я не обижаюсь и не расстраиваюсь за такие "любезные" слова обо мне - чего обижаться? Эти мажоры, Кривцов, Вахрушев и Бурдин, почти всех задирают, даже своих модельных девушек.
Но вот Дёма... Дёма - это другое дело.
Моё сердце так громко стучит, что я даже боюсь не услышать его ответ... Да и ответит ли он что-нибудь?
- Это которая? - тянет Бурдин и прочесывает каштановые волосы так резко, что браслеты на его руке звякают. - А-а... Эта. Белобрысая зазнайка?
- Да, она, - отвечает Кривцов. - Та самая, которую самую хардовую олимпиаду выиграла.
- Она, кстати, ничего такая, - хмыкает Бурдин. - Ростом только не вышла.
- Растишки мало ела, - бросает Вахрушев, и парни ржут как ненормальные, а я с силой сжимаю зубы, едва удерживая яростный взгляд от их компании - сколько учусь в своей школе, столько меня и задирают за мой рост!
- Эй, Дём?
- Что?
- Белобрысая зазнайка - олимпиадница. Что скажешь?
Я чувствую его взгляд. Это длится один короткий миг.
Ясный взгляд светло-карих глаз, в которых я уже так долго мечтаю увидеть хотя бы толику тепла.
- Пустое место со знаком "минус", - тянет Дёма равнодушно.
- Думаешь? - недоверчиво тянет Бурдин.
- Думаю, - отрезает Лихачев жестко как никогда. - Отстой как есть.Больше я ничего не слышу. В ушах шумит, щеки горят, а строчки в тетради передо мной расплываются от горьких слёз, в один миг выступивших на глазах.
Мне кажется, что весь мир рушится, но, оказывается, ошибаюсь, рушиться он начинает чуть позже - полностью и безвозвратно.
2
Тася
Всхлипываю и провожу пальцем по стеклу. Хочу нарисовать облачко, но руки дрожат, и получается какая-то ерунда.
- Что, прямо так и сказал? - тихо шепчет Олька и крепко сжимает пальцами мое плечо.
- Прямо так и сказал, - выдавливаю я, и горло сжимает от очередного спазма.
Прикрываю глаза и запрокидываю голову, делаю судорожный вдох. Надо успокоиться. Если снова разревусь, лицо распухнет от слёз так, что страшно будет в зеркало взглянуть. А у нас на секундочку сейчас только второй урок грядёт.
- Тась... - наполненным сочувствием голосом, зовет подруга. Сжимает пальцы на моем плече сильнее, но я не оборачиваюсь к ней.
- Что?
- Да не убивайся ты так... Ну, подумаешь, сказал... Может, у него настроение плохое, да и эти мажоры наши, дружки Лихачёва, просто достали его своими выкрутасами! Тоже мне, отличниц оценивали! Тьфу! Модели им надоели, за отличниц взялись?! - праведно возмущается Камышова.
- Не думаю, что в этом дело, - шепчу с болью.
- Мне кажется, тебе не стоит так расстраиваться. В конце концов...
Оля что-то там говорит.
"В конце концов, мне не светит и не светило, это и так ясно, - думаю я с удивительной ясностью. - Просто своему сердцу-то не прикажешь. Но, может быть, как раз сейчас настал тот самый момент, чтобы наконец-то перестать думать и мечтать о Лихачёве, если он меня так ненавидит! Интересно всё же, почему? Мы же никогда с ним нигде близко не пересекались, даже не разговаривали толком!..."
Оля что-то ещё вещает и вещает, успокаивая меня, но вдруг затихает.
Рука подруги взволнованно вздрагивает на моем плече, и она неуверенно отступает от меня на несколько шагов.
Недоуменно хмурюсь, глядя на то, как бледная Камышова испуганно пятится от меня.
И когда перевожу взгляд туда, куда она смотрит своими огромными глазами, тоже замираю.
По коридору прямо ко мне решительным шагом направляется Карина Розанова, девушка Дёмы. Каблуки её звонко стучат по ламинату, длинные ноги едва прикрывает короткая юбка. Темные волосы стянуты на затылке в гладкий хвост, белая рубашка расстёгнута почти до самой груди.
Смазливое лицо Карины с огромными синими глазами обычно выглядит не очень приветливо, но сейчас оно прямо искажено от лютой ненависти...
И эта ненависть направлена прямо на меня...
- Иди-ка сюда, дрянь мелкая! Мышь ты драная! - взвизгивает она, затем подлетает ко мне и с размаху толкает в плечо.
Лечу назад. От неожиданности у меня перехватывает дыхание.
Я бы упала если бы не Нинка Черепанова!
От страха и удивления, в первый миг теряюсь. В итоге, больно ударяюсь затылком о плечо Нины, но успеваю ухватиться за край подоконника и всё-таки удержаться на ногах.
У Черепановой, кажется, волосы дыбом встают со страху. Ну да, кому охота Розановой под горячую руку попадаться?
Именно поэтому Нина тут же отскакивает подальше от меня в собирающуюся в школьном коридоре толпу.
Толпу, в которой уже начинают мелькать экраны смартфонов и вспышки.
Чувствую, что к горлу подкатывает липкая тошнота.
- Чего ты наезжаешь? - хрипло спрашиваю я у Розановой.
Хотелось бы быть сильной и суметь дать отпор этой змее! Но куда там: где я, дочка незаметного профессора, зарабатывающего на хлеб в научной лаборатории государственного университета, и где Розанова, за которой стена из мажоров и благотворителей...
- Что-что?! - морщится Розанова. - Чего это ты там пищишь, мышь?! Повтори-ка?!
- Чего ты хочешь от меня, я тебя спрашиваю?...
Мой голос дрожит. И несмотря на то, что хочу рявкнуть посильнее, получается очень и очень тихо.
Глядя сейчас на Карину, понимаю, что она со злобы и лицо мне разбить не побоится.
- Я хочу!? Я хочу, чтобы ты сдохла, тварь, поняла?! Какого хрена ты лезешь к моему парню, страхолюдина?! Ты себя в зеркало вообще видела?! - орёт Розанова, размахивая руками.
Мне прилетает несколько тычков в плечо, и я выставляю руку перед собой.
Тогда Розанова с силой ударяет мне по локтю.
- Чего ты тут своими граблями раскидываешься, коза?! Да я тебя сейчас пришибу вообще!
- С чего ты взяла, что я лезу к твоему парню? - онемевшими губами выдаю я.
Сердце бьется в груди так, словно хочет проломить мне ребра, в ушах шумит. Я и правда не понимаю, что происходит... Даже если я влюблена в Дёму, об этом никто не знает! Никто!
Разве что Оля. Но Оля что?... Она - могила. Точно никому бы не сказала! Ей это зачем? У неё и подруг кроме меня нет!
Я перевожу взгляд на подругу. Она стоит у стены бледная как мел и смотрит на нас с Розановой огромными глазами.
- Чего ты тут тупенькую из себя корчишь, мразь?! - орёт Розанова, она и правда вдруг указывает на Олю. - Подружку свою спроси, откуда я это взяла! А ещё, вон, смотри!
Розанова трясет передо мной каким-то исписанным тетрадным листом с нарисованными возле каждой строки сердечками.
- И что это?... - почти шепчу. - Не понимаю..
- Ах, ты не понимаешь! Вон оно что! - Карина презрительно усмехается и с хлопком роняет руки себе на бедра. - Глядите-ка все! Не понимает она! Что врёшь, дрянь?! Это ведь ТВОЁ любовное письмо МОЕМУ парню!
3
Тася
- Что?! - ошемломленно выдыхаю я.
Вытаращиваюсь на Розанову.
Карина сошла с ума?!
Любовное письмо ЕЁ парню?!
То есть Дёме?! От меня?!
Боже мой... У меня сердце начинает стучать где-то в горле. Да я даже думать о нём боюсь лишний раз, когда нахожусь в стенах школы, и смотреть в его сторону, только чтобы никто ничего не понял!
Какое письмо?! О чём она вообще говорит?!
- Это не моё письмо! Я никогда не писала любовных писем! Никому!
- А Дёме написала, тварь! - орёт Розанова, сжимая листок в пальцах. - Моему Дёме! Он мой парень! И как вообще у тебя наглости хватило даже мысль допустить, что Дёма на тебя может посмотреть не как на мусор?!
- Я. Не. Писала. Никаких. Любовных. Писем, - четко и очень холодно произношу я.
Это правда, и я буду стоять на своём до конца.
Розанова вдруг пугается моего решительного ответа. Морщится, сквозь зубы посылает меня и идёт к подоконнику, у которого начинает показательно рыдать. К Карине тут же, тряся своими кудрями, подлетает Булька и начинает её успокаивать.
Я в растерянности оглядываюсь.
Мой взгляд падает на Олю - бледную, словно лист бумаги.
Она смотрит на меня так, словно бы я как минмум держу пистолет у её виска... Да что происходит в конце-то концов?!
- Ну, допустим письмо, говоришь, писала не ты, Григорьева, - тянет вдруг нарисовавшаяся рядом со мной Раковкина - главная шестёрка Розановой - худая, загорелая и вся в цацках.
- Не писала, - эхом повторяю я и понимаю, что у меня начинает кружиться голова.
- И это тоже?! - хмыкает Раковкина.
Она вскидывает руку и... Неожиданно показывает мне блокнотный листочек с нарисованным котенком.
Этот листочек я мгновенно узнаю, ведь это шутливая анкета Оли, которую я заполняла для неё на днях!
Господи, да откуда она у них?! И там, конечно, же ничего такого нет, кроме вопроса о том, кто по моему мнению самый красивый парень школы.
"Дёма", - решилась тогда написать я в нужной графе.
А ещё там был вопрос, в кого я влюблена, но я просто поставила прочерк!
Я никогда не отвечала на такие компроментирующие вопросы: моя бабушка всю жизнь работала адвокатом, и я была научена ей просто так не молоть языком о самом важном и тем более нигде этого не писать.
- Сама посмотри: всё ж всем ясно, там в письме твой почерк! - Раковкина кивает в сторону подоконника, на котором рядом с Розановой лежит злополучный тетрадный лист. - Да и кое-кто нам рассказал, что ты уже давно по Дёмке сохнешь! Та-а-к сохнешь, мало не покажется, Григорьева. Что ты скажешь на это?
В этом адреналиновом удушье, в остром отчаянии, которое рвёт на части моё сердце, у меня перед глазами вдруг всё выстраивается с необыкновенной стройностью.
Эта анкета была у Оли, и это явно она отдала им её.
И рассказала о том, что я влюблена в Дёму тоже она, потому что...
Потому что только она об этом знала - больше никто.
И пусть письмо было липой, но мой почерк...
Грустно усмехаюсь: пару лет назад мы с Олей решили сделать свою "фишку лучших подруг", и научились копировать почерк друг дружки.
Так что нечего ломать голову - всё яснее некуда: моя подруга меня предала.
Вот только...
- Зачем? - спросила я, повернувшись к Камышовой. - Зачем, Оля?
Та по-прежнему стояла у стены. Такая же привычная, как и всегда: в темно-синей форме с выглаженным воротником рубашки, в белых гольфах...
Стояла опустив лицо, теперь не бледное, а пунцовое.
По её щекам катились слёзы.
- Что здесь происходит?
Этот голос заставляет меня вздрогнуть, и я мигом вскидываю взгляд. Дёма. Сердце останавливается на долю секунды, чтобы потом потом начать биться где-то в горле.
Господи, какой же Лихачёв красивый...
До умопомрачения, до какого-то безумия... До моего безумия.
Сжимаю зубы и ладонь тоже с силой сжимаю в кулак, так, что ногти до боли врезаются в кожу.
И если минуту назад мне казалось, что хуже уже не может быть, чуть позже я понимаю, что ой как может.
4
Тася
Застываю на месте, не в силах сделать даже малейшее движение.
Вижу, как он хмурится. Угольно-черные волосы немного взъерошены, густые брови нахмурены.
В белой футболке, темных джинсах, со спортивной сумкой на плече - у них сегодня тренировка.
Дёма подходит к Розановой. Бросает что-то Бульке, и та мгновенно исчезает. Тогда Лихачев склоняется к своей девушке, приобнимает и напряженно вглядывается в её лицо.
Мне бы бежать отсюда и плакать от унижения, но я стою на месте, глядя на них...
Я завидую ей.
Ненавижу себя за эту зависть, но ничего не могу поделать, лишь в очередной раз с ядовитой горечью осознаю, как безумно хотела бы быть на её месте.
Быть его девушкой!
Быть той, за кого он волнуется, кого он готов защищать, за кого готов порвать любого обидчика...
Вытирая слезы, Карина всё говорит и говорит что-то Лихачеву, её губы дрожат, затем она отдает ему злополучное письмо, поворачивается и показывает на меня.
И в ту секунду, когда Дёма вскидывает на меня взгляд, я понимаю, что мне конец.
Потому что взгляд Лихачёва - потемневший от бешенства, колючий, холодный... Ненавидящий.
Он что-то бросает ей и идёт ко мне.
Все вокруг наблюдают за разворачивающейся сценой с открытыми ртами.
Мне кажется, что здесь уже собралась вся школа, но через секунду я перестаю замечать, что происходит вокруг.
Дёма оказывается прямо передо мной - широкоплечая махина с рельефным прессом, заметным даже через ткань футболки. Темноволосый, красивый и очень агрессивный. Пусть эта агрессия молчаливая, но от Лихачёва искрит яростью так, что мне хочется мигом провалиться сквозь землю.
- Ну, что, Григорьева? С огнём поиграть захотелось?
Хочу начать свои оправдания, попытаться доказать ,что это ни разу не я - что это не мое письмо, а анкета - это вообще...
Просто шутка!
- Я ничего не сделала, - оправдываюсь я, словно меня застали на месте чьего-то преступления.
Мне кажется, что хуже и унизительнее я не чувствовала себя ещё никогда.
Но я ошибаюсь - это все ещё цветочки...
Вот, когда Лихачев хватает меня за шкирку и тащит в сторону через всю толпу, не обращая внимания, на моё жалобное сопротивление и на то, что слезы брызгают из моих глаз, тогда я понимаю, что вот и начались ягодки.
- Стой! - рычу я в отчаянии. - Пусти меня сейчас же!
- Сначала поговорим с тобой, мелочь, - бросает он жёстко.
Ему всё равно. Он не будет со мной церемониться - хорошо, если не прибьёт на месте.
Дёма оттаскивает меня подальше от подоконников, но толпе старшеклассников это не мешает следовать за нами.
- Свалили, - бросает Дёма, швырнув меня к стене.
И они все сваливают. Как по щелчку пальцев - р-раз, и всё. Толпа теперь гудит где-то на отдалении, никто не решается ни подойти, ни крикнуть - и мне начинает казаться, что мы с Лихачёвым сейчас находимся в каком-то вакууме.
- Лихачёв, - с опаской выдыхаю я. - Я не...
- Объясни эту хрень, - обрубает меня Дёма ледяным тоном и бросает в меня смятым в комок "любовным письмом".
Комок прилетает мне в ключицу и падает под ноги. Неприятное ощущение расползается по коже, и я чисто на автомате растираю место ушиба. Едва ли больно, но дико обидно - до горького привкуса во рту.
Поджимаю губы.
Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы снова заговорить - горло как будто стягивает невидимая леска.
- Это не моё письмо... Я его не писала! Это подстава или я не знаю что...
Дёма испепеляет меня презрительным взглядом. Таким холодным, что я съёживаюсь.
- Значит, так, пустое место, - цедит он, затем дотягивается до меня и сжимает в кулаке капюшон моей красной толстовки. - Ещё раз выкинешь подобную хрень, и я тебя с землёй сравняю.
Он грубо дёргает меня за капюшон с такой силой, что я едва не падаю. Но Лихачёв всё же крепко удерживает за локоть.
- Уяснила? - рявкает он, встряхивая меня.
Молчу. Жмурюсь и сжимаю онемевшие губы. Не хочу отвечать! Почему я должна брать на себя то, чего не делала?!
- Я. Задал. Тебе. Вопрос, - сильнее сдавливая капюшон на моей шее, цедит Дёма.
Ткань больно трёт шею, и воротник ощутимо врезается в горло. Вот чёрт... Как больно...
Слёзы текут по моим щекам горячими потоками и я, опустив голову, коротко киваю.
- И забудь об этой своей хрени любовной, - словно выплёвывает Лихачёв. - Губу раскатала - тоже мне, мышь ободраная.
Он отбрасывает меня. Жестко и грубо. Я едва не сползаю по стене, но все же чудом удерживаюсь на ногах.
Дёма уходит, и его шаги сменяются гулом голосов.
Словами не передать как мне плохо - от слёз всё расплывается, и я не вижу, кто кружит вокруг меня посмеиваясь и бросая колкости.
В груди всё горит от обиды и унижения, от страха, боли...
И горло сжимается так, что из него вырывается не дыхание, а сиплый рык.
Жду, пока все разбредутся из коридора, и только после этого нахожу силы пойти к лестнице.
На лестничной клетке меня кто-то догоняет.
Подбегает и едва заметно трогает за локоть. Скорее на автомате, я оборачиваюсь.
Это Оля, осунувшаяся и бледная, как лист бумаги.
- Тася... Тася, прости меня... - шепчет она почти одними губами. - Я не знала, что всё так выйдет... Я думала, что они просто... Что всё не так будет... Они мне сами сказали...
- Уходи, - хрипло отвечаю я и отдёргиваю руку от Камышовой.
По бледному неподвижному лицу Оли льются слёзы. Её губы дрожат, но она молчит, понимает, что слушать я её не буду, и надеюсь, догадывается, что видеть я её больше не хочу.
Спускаясь вниз, я думаю только о том, что мне нужно дотянуть, хоть как-то дотерпеть до конца года - осталось ведь всего чуть-чуть...
Но я даже предположить не могла, что совсем скоро меня будет ждать ещё одно близкое столкновение с Дёмой Лихачёвым...
Ещё один разговор, который окончательно превратит осколки моего сердца в мелкое крошево...
5
Тася
Первые дни после произошедшего проходят словно в тумане.
Я с головой ухожу в учёбу: бесконечно читаю, беру дополнительную домашнюю работу и готовлюсь к выпускным экзаменам.
К поступлению не готовлюсь: мне не надо, и сейчас я даже жалею об этом - был бы веский повод отвлечься...
Однако моя оглушительная победа в олимпиаде подарила мне возможность стать студенткой университета моей мечты безо всяких экзаменов.
А ещё после этой победы большая часть старшеклассников смотрела на меня с откровенной завистью...
И после того, как произошла вся эта история с "любовным письмом", многие из них с таким удовольствием стали нападать на меня с подколами и унижениями..
В школе я прикидываюсь невидимкой: просто прячусь с книжкой где-то подальше от своего класса.
На урок захожу прямо перед учителем и иду к своему месту, не открывая взгляда от пола.
Сначала острые смешки и подколы от одноклассников меня больно ранят, но, сжав зубы, я терплю.
В конце концов, Лихачев рявкает на кого-то, чтобы перестали вспоминать "всё это дно", и больше я ни от кого не слышу о том дне ни единого слова.
Ко мне, конечно, всё равно цепляются, но уже по другим поводам.
Спустя две недели становится полегче. Многие начинают сосредотачиваться на экзаменах и поступлении, обсуждают планы на выпускной и будущее лето, и как-то само собой всё затихает.
До конца учебного года остаётся всего-ничего, но прямо накануне последнего учебного дня я снова сталкиваюсь с Лихачёвым...
Последний урок закончился десять минут назад, и почти все уже разбежались по домам.
Но не я.
- Ну, где же он? Где? - не видя ничего от слез, с горящим до самых ушей лицом, я шарю по полу и пытаюсь найти свой брелок - серебряную ласточку на цепочке.
Этот брелок мне очень дорог - мне его подарил папа на мой седьмой день рождения, и этот брелок прошёл со мной всю школу!
Я в очередной раз осматриваю класс, где проходил последний урок, затем бегу в коридор... Ищу везде, но - нет, пусто.
Снова осматриваю все уголки в классах, где сегодня проходили наши занятия, затем бегу вниз - на охрану и в бюро находок.
Так, конечно же, ничего нет. В совершенном отчаянии я сажусь на диванчике в одном из коридоров, шмыгаю носом и вытираю слёзы с раскрасневшихся щёк.
- Григорьева? Тася! А ты почему это домой не идёшь? - удивленно тянет Короблева Алла Викторовна - наша учительница по литературе и русскому языку.
Не смотрю на неё. Только лишь в очередной раз всхлипываю, пряча заплаканные глаза под челкой.
- Тася! Что случилось?...
Кораблева опускается напротив меня и осторожно кладет руку на плечо, и я скашиваю на неё взгляд: Алла Викторовна, ещё совсем молодая, но очень решительная, со строгим пучком на затылке и в маленьких прямоугольных очках смотрит на меня с сочувствием.
- Они снова задирают тебя? Розанова с Лихачевым?
Я быстро мотаю головой, отрицая: ещё этих вспоминать не хватало!
Да и говорить о них с Кораблевой у меня нет никакого желания, тем более, вон Вахрушев плетется по коридору и явно прислушивается к нашему разговору. Ещё наплетет потом про меня, что я стучу.
- Нет, Алла Викторовна, у меня правда... всё...в порядке, - хриплю я, и слёзы предательски начинают бежать по щекам, как только мне вспоминаются все мои неудачи за последние несколько недель.
- Ну я уж вижу.
Кораблева только сильнее хмурится.
- Я просто потеряла кое-что, одну важную вещь, - бормочу я. - Правда. Это не связано ни с кем из...них. Это был мой брелок, подарок от папы. Но, наверное, я зря переживаю, должно быть, я его сегодня утром дома оставила...
Вру, конечно. Брелок всегда со мной. И сегодня в том числе... Даже ума не могу приложить, как я его умудрилась потерять...
Он всегда был на моём рюкзаке.