- -
- 100%
- +
Я сидела на полу гостиной, наблюдая за тем, как моя маленькая сестра пытается построить башню из конструктора. Ей всего пять, и она ещё не понимает, что именно произошло. Рядом на диване сидит мой брат-подросток, спрятав глаза в экран телефона, бездумно листает ленту.
Ещё недавно наш мир казался крепким и надёжным. Незыблемым. Благополучным. Еще недавно наш отец сидел в своем любимом кресле, а теперь там пустота. Пусто навсегда.
В нашем доме поселилась тишина. Вместе с отцом отсюда будто ушла сама жизнь.
Дверь скрипнула, и я подняла голову.
В проёме появилась мать. Она опиралась на руку мужчины, который помогал ей идти.
Я знала его с детства. Он часто приходил в наш дом, сидел с отцом в кабинете до поздней ночи, они курили сигары в саду, спорили о политике и делах. Отец называл его другом, советчиком, человеком слова. Именно он стал опорой для нас в эти ужасные дни. Он помогал с похоронами, распоряжался всеми делами, решал все вопросы.
Мать сняла черную вуаль, и я увидела её лицо. Сердце моё сжалось — мать выглядела так, будто за эти дни постарела лет на десять. Лицо осунулось, кожа побледнела, глаза опухли от бесконечных слёз. Она пыталась держаться, но губы дрожали, и в глазах поселилось отчаяние, которое невозможно было скрыть.
Сестра кинулась к матери с радостным возгласом, но та даже не нагнулась, не обняла её. Только мимолетно погладила по голове так, словно это была чужая девочка.
Мать опустилась на край дивана, мужчина — сел рядом, и эта близость вдруг показалась мне неправильной, чужой. Он сидел так, будто имел на это право, будто уже занял в доме то место, что раньше принадлежало отцу.
— Детям лучше выйти, — тихо сказал мужчина, и мать кивнула.
— Мария, уведи их наверх, — распорядилась она няне, которая как раз проходила мимо дверей.
Сестра закапризничала, не желая прекращать игру, но няня подхватила её на руки и унесла в коридор. Брат хотел было возразить, но взгляд матери заставил его подняться.
Дверь за ними закрылась, и я осталась наедине с матерью и этим человеком.
Я вглядывалась в её лицо, пытаясь найти в нём хоть искорку надежды. Но её не было. Её взгляд был не просто печальным — он был затравленным, и в нём не осталось ни силы, ни привычной строгости. Только усталость и отчаяние
— Аврора… Нам нужно поговорить, — начала мать хрипло. — Ты уже взрослая девочка… Ты должна знать. Твой отец… он не просто ушёл от нас. Он оставил нам тяжёлое наследство.
Она надолго замолчала. Тишина, воцарившаяся в комнате, становилась всё невыносимее.
Тогда заговорил мужчина.
— Ты должны знать правду, — его голос звучал сухо, будто речь шла о повседневных делах. — Твой отец ушёл из жизни, потому что сильно задолжал.
— Задолжал? О чём вы говорите?
— Долги, — прошептала мать. Слёзы снова потекли по её щекам. — Аврора… твой отец должен огромные деньги. Невероятные суммы. Больше, чем мы можем себе даже представить…
— Нет, — я покачала головой. — Этого не может быть. Он… он бы сказал нам.
— Он скрывал. Он не хотел, чтобы вы знали, — снова вмешался в разговор мужчина.
Я не сразу нашла, что сказать. Слово «долги» прозвучало так инородно, словно оно не могло иметь к нам никакого отношения. Мы богаты. Черт возьми, мы всегда были богаты. Сколько я себя помню.
— И сколько же мы должны?.. — осторожно спросила я. — Каков размер долга?
Мать не ответила. За неё снова сказал он:
— Даже если продать дом, все квартиры, все коммерческие помещения, землю и всё, что на ней есть, этого всё равно будет мало.
Я посмотрела на мать, ожидая, что она возразит, но она только заплакала.
— Мы должны отдать всё, Аврора, — прошептала она. — Всё уйдёт...
— Но тогда… где мы будем жить? — я не понимала. Всё рушилось слишком быстро. Ещё неделю назад у меня было все, что я только могла пожелать, а теперь мне пытаются сказать, что у меня ничего нет. Такое принять невозможно.
Мать лишь покачала головой, и это молчание оказалось страшнее любых слов.
— Вы не останетесь на улице, — голос мужчины звучал уверенно, подчеркнуто спокойно. — Я не оставлю вас в беде. Я помогу разобраться. Но моя помощь потребует… непростого решения.
Он замолчал, и пауза была такой долгой, что я почувствовала, как меня охватывает липкий страх.
— Мы должны будем продать дом, — внезапно снова заговорила мама. — Всё это… всё, что ты видишь вокруг себя — исчезнет. Твоему брату придётся уйти из лицея, ты тоже не сможешь продолжить учиться… София… я даже не знаю, как я буду её растить одна. Нам уже угрожают, Аврора! Люди, которым твой отец задолжал… они не отступят. Я боюсь за вас. Боюсь, что однажды кто-то придёт за нами и заберёт последнее, что у нас еще есть — нашу жизнь.
Всё внутри меня сжалось в комок. То, что казалось самым страшным — смерть отца, его поступок — оказалось только началом. Мир рушился прямо на моих глазах, а у меня не было никакой защиты, никакой опоры. До этого было только горе, тьма внутри. А теперь к ним прибавилось чувство безысходности.
— Они звонят, пишут, приходят к нам в дом, — продолжала мать, задыхаясь. — Они знают, что он умер, но им всё равно! Им нужны деньги. А у нас их нет! У нас не останется ничего. Ничего, Аврора!
С каждым словом её голос становился тише, но от этого ещё страшнее. Будто она произносила приговор, которому не было апелляции.
Я больше не могла сдерживаться. Горло сжало, и слёзы сами потекли по лицу.
— Так какое решение спасет нас? — вырвалось у меня. Я сама испугалась этой беспомощной ноты. — Что нам нужно сделать?
— Тебе… Тебе нужно будет кое-что сделать…
— Так говори же!
— Тебе будет нелегко принять его, дочка...
Она замолчала, взгляд её скользнул в сторону, на мужчину рядом. Его лицо оставалось спокойным, холодным, почти равнодушным, хотя я видела, что он внимательно следит за каждым нашим движением.
— После смерти твоего отца только он… — мать на секунду закрыла глаза. — Он один остался рядом. Только благодаря ему кредиторы не выгнали нас на улицу еще вчера. И… он готов сделать больше. Он готов взять на себя все долги.
Мать сжала губы, и в её глазах блеснули слёзы. Она медлила, словно надеялась, что кто-то другой скажет это вместо неё. Но тишина давила, и мужчина рядом всё ещё молчал, позволяя ей самой произнести то, что навсегда изменит мою жизнь.
— Он… — мать сглотнула. — Он хочет, чтобы ты стала его женой.
Комната пошатнулась у меня перед глазами.
— Что?
Меня накрыло ощущение какого-то кошмара, из которого я никак не могу проснуться.
Мужчина смотрел прямо на меня — взгляд твёрдый, тяжёлый, такой, от которого хотелось отвернуться.
— Ты должна будешь выйти за меня замуж, — произнёс он ровно, словно говорил о чём-то самом обыденном. — Долги будут закрыты. И твоя семья будет в безопасности.
Мать закрыла лицо руками и заплакала еще громче, но ничего ему не возразила.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё, что я знала о жизни, исчезло в одно мгновение.
Глава 2
Я сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Я не выйду за вас замуж. Никогда.
Он поднял на меня глаза, тяжелые, маслянисто-блестящие.
— Что ты сказала?
— Что слышали! Вы мне в отцы годитесь! Как вам не стыдно?
— Аврора! — резко окрикнула меня мать. — Как ты разговариваешь!
Но я продолжала, в надежде воззвать к его совести:
— Вы — друг моего отца! Что бы он сделал, если бы узнал, что вы предлагаете такое его дочери? Той, которую вы знали с детства!
— Твой отец… — он скривил губы — сказал бы, что я лучший выбор для тебя…Из всех возможных.
— Это ложь! — крикнула я ему в лицо. — Если бы мой отец был жив, он никогда бы не допустил этого позора! Он бы вышвырнул вас за дверь за один только грязный намек!
— Если бы он был жив… — процедил старик сквозь зубы. — Однако он мертв. И я — единственный, кто способен защитить тебя и всю твою семью. Единственный, кто сможет решить ваши проблемы.
— Я ни за что не соглашусь. Я лучше умру!
— Аврора! — снова окрикнула мать.
— Ничего. Это мне даже нравится, — хмыкнул старик. — Огонь в глазах. Главное — вовремя его укротить. Осторожнее, девочка. Я пока терплю твои капризы... Но потом… — он наклонился ближе, и его голос стал угрожающим. Он смотрел на меня, не мигая, и я впервые по-настоящему почувствовала исходящую от него опасность.
И отшатнулась, будто от удара. А мама даже бровью не повела. Еще несколько минут назад рыдавшая и дрожавшая, она вдруг выпрямилась.
— Мама… — я обратилась к ней, надеясь на поддержку. — Скажи ему! Ты ведь понимаешь, что это безумие! Он мне в отцы годится. Папа бы никогда…
— Замолчи, — её голос был резким, как удар плётки. — Не смей упоминать отца. Он сделал свой выбор. Он бросил нас. А ты слишком молода и упряма, чтобы понять какую милость оказывает нам друг нашей семьи. Однажды ты поблагодаришь его.
— Никогда!
— Ты же хочешь сохранить тот уровень жизни, к которому привыкла? Наряды, украшения, сумки, машины, прислуга…
— Плевать! Мне ничего не нужно! Я согласна потерять всё, только не свою свободу!
— Ты даже не понимаешь, что говоришь, глупая девчонка! Ты никогда не жила в бедности. А я жила. Я выросла в этом. Я знаю, что это такое — когда нечего есть, когда каждое утро просыпаешься от страха, что нечем заплатить за крышу над головой. Думаешь, в богатстве нет боли? Есть. Но в бедности — только боль!
— Значит, ради страха снова оказаться бедной ты готова продать меня? — мой голос сорвался, и слёзы покатились по щекам.
— Ради того, чтобы ты никогда не узнала, что такое нищета, — холодно сказала она. — Ради твоего брата и сестры. Ради всей нашей семьи. Ты думаешь, это красивый жест — отказаться от всего? Нет, Аврора. Это несусветная глупость, которая обернётся сломанной жизнью.
— Но я не могу быть его женой, мама. Я никогда его не полюблю…
— Любовь, — мать горько усмехнулась. — Я любила твоего отца, Аврора, всей душой. И что вышло? Где он сейчас? А я осталась одна — с детьми, с долгами, с кредиторами, готовыми растерзать нас на куски.
— Мама… — прошептала я, — но ведь он был для тебя всем.
— Вот именно, что был, — жестко оборвала она. — Но ушел, оставил нас одних разбираться со всеми проблемами. Любовь — это красивая сказка, в которую приятно верить. Но сказки не платят за дом, не кормят твоих брата и сестру, не дают охрану, когда тебе угрожают.
Её пальцы дрожали, но голос звучал твердо, будто закаленный разочарованием.
— Ты хочешь прожить мою жизнь? — мать подалась ко мне вперед. — Сначала любовь, трепет, розовые грёзы. А потом холод. Потеря. Пустота. Мужчина, который однажды решает, что ему проще уйти, чем бороться. Хочешь повторить мою судьбу? У тебя есть шанс на лучшее, Аврора, — продолжала она уже мягче, почти умоляюще. — За этим мужчиной ты будешь как за каменной стеной. Да, он старше. Да, он не ангел. Но он… Будет рядом. Нас до сих пор не выкинули на улицу только лишь потому, что он протянул нам руку помощи…
— Достаточно, — внезапно раздался низкий голос старика.
Он всё это время молчал, и я почти забыла о его присутствии. Теперь же он поднялся, и воздух в комнате сразу стал тяжелее.
— Ты упомянула об отце, Аврора, — медленно произнёс он. — Но именно память о нём заставляет меня заботиться о вас. И дело не только в деньгах — на кону ваши жизни, — он сказал это почти ласково, но в его голосе прозвучал металл. — У твоего отца остались враги, которые не оставят вас в покое.
Он наклонился вперёд, опершись на трость.
— Я приставлю к вам охрану. Мою правую руку. Того, кому доверяю больше, чем себе самому. Шах! — позвал он. — Подойди сюда!
В комнату вошёл мужчина. Молодой, высокий, с широкими плечами, будто выточенными из камня. Красивый — но эта красота была опасной, почти хищной. А еще — татуировки. Они покрывали его шею и руки, словно живая броня.
Его лицо было непроницаемым. В холодных серых глаза — ни намёка на хоть какие-то эмоции.
— Это Шах, — представил его старик. — Отныне он будет рядом с тобой. Всегда.
Его глаза скользнули по мне, задержались на мгновение. Но в них не было ни интереса, ни теплоты.
— Спасибо вам, — сказала мать тихо. — Теперь я спокойна!
— Нет! — вырвалось у меня. — Не смейте приставлять ко мне своего цепного пса! Ты думаешь, он будет защищать нас, мама? Да никакой он не охранник, он мой надсмотрщик! Он будет следить за каждым моим шагом, докладывать ему обо всём! От кого он меня защитит? От каких-то воображаемых врагов? Нет! Он нужен, чтобы держать меня на цепи, как собаку!
— Аврора! — мать резко встала. — Замолчи!
Но я не могла замолчать. Я чувствовала, как во мне все кипит.
Мужчина не шелохнулся. Будто он уже видел сотню таких вспышек и знал, что все они заканчиваются одинаково.
Я вдруг ясно ощутила, что кричу в пустоту, что мои слова — всего лишь удар о каменную стену, которая даже не дрогнет. Они ничего не изменят в моей судьбе, которую уже решили за меня.
Но остановиться всё равно не могла.
— Я лучше умру, чем позволю вам сделать из меня пленницу!
Я рванула к двери, но тут — он. Стоит, перекрыв мне проход. Скрещенные на груди руки, холодное лицо, на котором нет ни удивления, ни злости, ни жалости.
— Отойди! — я толкнула его изо всех сил обеими руками. С отчаянием, со всей яростью, что во мне копилась.
И в ту же секунду поняла — он не двинулся. Совсем. Словно я ударила не человека, а каменную глыбу. Я резко отдернула руки, словно обожглась, и вылетела из комнаты, едва не сбив дверь с петель.
Сегодня разрушился мой мир — и тут же выстроилась новая золотая клетка.
Глава 3
Я захлопнула дверь своей комнаты и сползла на пол, не включая свет. Всё происходящее казалось каким-то нереальным, будто меня втянули в нелепую пьесу, где роли уже расписаны заранее, а мне остаётся только сопротивляться, захлёбываясь от отчаяния. Я обхватила голову руками, чувствуя, как виски пульсируют, как тошнит от злости и обиды.
Старик с его предложением. Мать, которая, вместо того чтобы встать за меня горой, давит, уговаривает, пугает. И этот… Шах. Мой надзиратель.
Я взяла телефон, лишь бы было чем занять руки, лишь бы выдернуть себя из этого водоворота мыслей. Экран вспыхнул, и на меня сразу же посыпались непрочитанные сообщения.
«Аврора, дорогая, как ты? Сочувствую твоему горю…»
«Сегодня собираемся у Лизы, приезжай, нам хочется тебя поддержать».
«Ты сто лет не показывалась, давай, без тебя плохо».
Я вяло скользнула пальцем по экрану, собираясь закрыть их все. У меня рушится жизнь, меня продают, как вещь… Как можно сейчас веселиться?
Я на автомате набрала:
«Ребят, у меня сейчас, мягко говоря, нет настроения».
И уже хотела убрать телефон, но в ту же секунду вспыхнуло новое сообщение.
«Вот поэтому и нужно прийти. Ты хочешь с ума сойти, сидя одна в своей комнате? Приходи, хоть немного отвлечься».
Как будто от этого можно отвлечься! Как будто разговоры, музыка и вино способны стереть из памяти каменное лицо Шаха, тяжёлый взгляд старика и материнские слёзы.
Я хотела написать резкое «нет», но пальцы дрогнули и замерли над клавиатурой. Может, действительно… выбраться хотя бы на пару часов? Конечно же, не веселья ради, а ради того, чтобы на миг снова почувствовать себя живой, а не пленницей, погребенной в собственном доме. Чтобы хотя бы притвориться, что всё идет как раньше.
Я вяло сопротивлялась — писала: «Я правда, не могу. Не сегодня», но они продолжали уговаривать.
«Приходи, тут все свои. Никто тебя не осудит».
«Забудешься хоть на время. Ты же знаешь — лучше вместе, чем одной».
«Мы тебе реально нужны сейчас. И ты нам тоже».
Каждое новое сообщение било точнее, чем предыдущее, будто они чувствовали, насколько легко меня сейчас дожать.
С одной стороны, я не имела права сейчас веселиться или даже просто идти туда, где весело. Но внутренний голос шептал: тебе нужно выдохнуть, тебе нужно забыться, хоть на миг. Иначе ты просто сойдёшь с ума.
Я кусала губы, глядя на экран. Сердце стучало глухо и тревожно, словно знало, что ничего хорошего мое решение не принесёт.
«Ладно. Я подумаю».
Тут же посыпались радостные реакции, а Вадим, мой близкий друг, написал: «Не вздумай сливаться, я лично за тобой сейчас приеду!».
Я подошла к зеркалу, машинально пригладила волосы. Накинула куртку, схватила сумку и вышла в коридор. Гробовая тишина, царящая в доме, резанула по ушам. Я сделала всего лишь пару шагов — и замерла. Прислонившись к стене, в коридоре стоял он. Шах. Тот самый «цепной пёс», которого приставили ко мне, будто я опасный преступник.
Я не была готова к этому столкновению.
Но я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Сердце билось так сильно, что казалось, он слышит его стук.
— Отойди, — сказала я тихо, но голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
Он не шевельнулся.
Я уже почти дотронулась до ручки двери, когда услышала, наконец, его голос. Низкий, спокойный, но такой, от которого по коже пробежал холодок:
— Ты никуда не пойдёшь.
Эти слова были словно стальная решётка, которую он только что захлопнул у меня перед лицом. Я медленно повернулась — он всё ещё стоял, привалившись к стене, будто не сомневался ни на секунду, что я послушаюсь. Наши взгляды столкнулись, и это было как удар током.
— Не тебе решать, — выдохнула я.
— Ошибаешься. Решать именно мне.
— С ума сошёл? Ты кто вообще такой, чтобы мне указывать? Ты не имеешь права!
— У меня есть приказ. А я привык исполнять приказы.
Я схватилась за ручку двери, рванула ее на себя, но тут же почувствовала, как его ладонь легла сверху — тяжёлая, теплая, и с силой сжала.
— Ты что творишь? — вскрикнула я, отдергивая руку. Эта неожиданная вспышка боли меня шокировала. Никто не смел причинять мне боль. За всю мою жизнь меня никто и пальцем не мог тронуть.
— Спасаю тебя от глупостей, — сухо ответил он, не повышая голоса.
— Ты делаешь мне больно!
Я резко обернулась, и наши лица оказались так близко, что я едва не задела его щекой. Он не отступил ни на сантиметр, наоборот, будто специально склонился ниже.
Я толкнула его ладонью в грудь — резко, всем телом, так, что сама чуть не упала назад. Он не шелохнулся. Ещё толчок — сильнее. Ноль реакции. Будто я пыталась подвинуть гранитную глыбу. От этого бессилия у меня в глазах защипало, я готова была разрыдаться.
И тогда я сорвалась — стала бить его кулаками в грудь, в плечо, куда придётся. Каждый удар отдавался болью в моих пальцах, но я не останавливалась.
— Ты чудовище! — выкрикнула я. — Тюремщик!
Удары мои стали слабеть, силы уходили вместе с отчаянием. Я вдруг поймала себя на том, что стою, прижавшись лбом к его груди, и тяжело дышу. Руки всё ещё судорожно сжаты в кулаки, но они бессильно повисли, не в силах подняться снова.
— Закончила? — наконец тихо спросил он. — Полегчало?
Я резко отшатнулась. Слёзы жгли глаза, но я не хотела, чтобы он их видел.
— Ты… ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу! — сказала я глухо.
— Ненавидь сколько влезет. Но ты не выйдешь за этот порог.
Я шагнула назад и, не глядя на него, выдохнула:
— Ладно. Ты победил.
И повернула в сторону своей комнаты.
Пусть думает, что я смирилась. Но я не сдамся. Никогда.
Я обвела взглядом комнату — окно… окно оставалось моим шансом.
В детстве я так спасалась от отцовских наказаний: стоило ему запереть меня, как я вылезала наружу, цепляясь за выступы и карниз, и неслась по двору к подружке. Ни разу не падала. Ни разу не попадалась.
Я схватила телефон и набрала сообщение Вадиму: «Подъезжай к дому. Срочно. Жду тебя у окна».
Минуты тянулись вечностью. Я стояла, не отрывая глаз от темноты за стеклом, пока не увидела тусклый свет фар, осторожно сворачивающих к дому.
Я забралась на подоконник, осторожно высунулась наружу. Подо мной — козырёк, узкий, скользкий, но знакомый до боли. Мысль о том, что я сейчас снова сделаю шаг в пустоту, как когда-то в детстве, подстёгивала, а не пугала.
— Ну же… — прошептала я и, не давая себе времени на страх, оттолкнулась от козырька.
Тело ухнуло вниз, и на долю секунды я поверила — у меня получилось. Но падения как будто бы не произошло. Я рухнула в чьи-то крепкие объятия, и удар об землю оказался мягче, чем ожидала.
— Ну что, птичка, — раздался прямо у уха его низкий, спокойный голос. — Вздумала полетать?
Я замерла, даже не осмелившись пошевелиться. Мой проклятый тюремщик. Смотрел на меня сверху вниз — близко, слишком близко, и в глазах его нет ни тени удивления.
Я дёрнулась, попыталась вырваться, но он крепко держал меня.
— Пусти! — сорвалось с губ. Голос дрогнул, но я старалась, чтобы в нём звучала злость, а не страх.
— Пустить? — его губы тронула едва заметная усмешка. — После того, как ты едва не свернула себе шею? Нет, Аврора. Я тебя никуда не пущу.
Я дернулась так резко, что сама не поверила в свою силу. В этом отчаянном рывке были накопленный за все эти страшные дни страх, злость и унижение — и они сделали меня сильнее на одну-единственную секунду. Его пальцы на моей талии разжались, и я, не дожидаясь, пока он снова сомкнёт хватку, рванула в сторону.
Я почти не чувствовала тела — только отчаянный порыв: успеть, вырваться, сбежать.
Запрыгнула в распахнутую дверцу машины. Ударилась коленом, но не почувствовала боли.
— Жми на газ! — выкрикнула я. — Быстро!
Ошарашенный Вадим сразу вжал педаль. Машина дёрнулась вперёд, колёса взвизгнули по гравию.
Я вжалась в сиденье. Сквозь дрожь я чувствовала не только облегчение — ещё и его взгляд. Я знала, он стоит там, в темноте, и спокойно смотрит на то, как я ускользаю.
И этот взгляд, прожигающий кожу, обещал: черт с два, я тебе позволю сбежать.
Глава 4
Когда машина уже выехала на главную дорогу, я позволила себе выдохнуть. На мгновение мне показалось, что все обошлось. С плеч будто спала тяжесть. Мне хотелось смеяться и плакать одновременно — я вырвалась. Я все равно победила!
Я прижалась к стеклу, чувствуя, как холод слегка остужает разгорячённые щеки. Никак не удавалось успокоить дрожь в руках.
Вадим бросил на меня взгляд, на секунду оторвавшись от дороги.
— Ты можешь объяснить, что это сейчас было? — в его голосе слышалось недоумение, вперемешку с тревогой. — Что это за тип у твоего дома?
Я открыла рот, но не успела произнести ни слова. В следующую секунду резкий удар сотряс машину. Она дернулась, металл загудел, нас швырнуло вперёд. Я вскрикнула, инстинктивно вцепившись в сиденье.
— Чёрт! — выругался Вадим, удерживая руль. — Это что за…У меня новая тачка! Только что из салона!
Я обернулась. Позади нас, в потоке темноты и редких фонарей, вынырнул силуэт мотоциклиста. Шлем закрывал его лицо, но я узнала.
Шах.
Он ехал за мной. Его свет бил в наши задние стекла, и казалось, что он вот-вот врежется в нас снова, вытеснит с дороги.
— Кто это? — крикнул Вадим, вцепившись в руль. — Что, черт возьми, происходит?
Я не ответила — только сжала губы, не в силах оторвать взгляд от зеркала. Там, в огненном пятне фар, приближался мой тюремщик.
Машина набирала скорость, двигатель ревел, но он не отставал. Он будто был частью этой ночи, частью темноты, которая настигала меня, как бы я ни пыталась спрятаться.