- -
- 100%
- +
Я не помнила, в какой момент все-таки пересилила истерику и села за руль. Как выехала из моего проклятого города. Мне казалось, что ноги сами жали на педаль, руки держались за руль, а я была просто телом, пустой оболочкой, внутри которой не осталось ни одного живого места.
Метель усиливалась. Снежные хлопья били по стеклу так яростно, будто небо хотело стереть меня с земли. Машина виляла, буксовала. Дворники выли в унисон с голосом, звучащим у меня в голове — голосом страха, отчаяния, злости.
Каждый километр отвоевывался с боем. Каждую минуту я ждала, что вот сейчас двигатель заглохнет, что дорогу окончательно заметет, что я просто засну от усталости.
Я не помнила, сколько времени провела за рулём. До Петербурга, вроде бы, не больше часа, но точно не сегодня. Не в этом ледяном аду.
В салоне было холодно, но я даже не чувствовала этого. Только сдавленную боль в груди и какую-то тупую тяжесть под рёбрами.
Я старалась не думать. Не проваливаться в себя. Потому что если я позволю себе хоть на секунду подумать о том, что Ник остался там… Если позволю себе почувствовать хотя бы часть страха, боли, вины, хоть каплю того, что накопилось за последние сутки… Меня просто не станет.
Бездна была совсем рядом. Я ощущала её дыхание, холодное, как снег за стеклом. Мне хотелось выйти из машины, лечь на снег — и уснуть. Было бы так просто — стать снегом. Раствориться. Исчезнуть. Это бы решило разом все мои проблемы.
И если я позволю себе слабость хотя бы на секунду — эта бездна поднимется внутри и поглотит.
Но я ехала дальше.
Вспышки фар от пролетающих мимо грузовиков слепили меня и с ревом исчезали.
Иногда — в самые тёмные минуты — я ловила себя на мыслях: «А что, если один из них вдруг вылетит на мою полосу?»
Что траектория собьётся — чуть-чуть, на полметра — и для меня всё закончится. Быстро. И, хотелось бы верить, что безболезненно.
Где-то глубоко внутри теплилась запретная, стыдная надежда, что кто-то другой, случайный, прекратит мои мучения. Оборвёт всё.
Но грузовики проносились мимо.
Судьба, словно издеваясь, продолжала вести меня вперёд — туда, где неизвестность была не менее пугающей, чем всё, что осталось позади.
Когда вдалеке появились первые жёлтые огоньки большого города — как будто Петербург протянул мне руку сквозь снежный шторм — я даже не почувствовала облегчения.
Он встретил меня холодом, пустотой и тишиной. Ни людей, ни машин на улицах. Только редкие фонари, словно маяки в этой снежной пустыне.
Я также не помнила, каким образом все-таки вырулила в нужный мне двор. Мы с Ником были здесь летом, а я приехала в разгар зимы. Все вокруг было завалено снегом, который делал дворы неузнаваемыми. Но интуиция — или что-то еще потустороннее — привела меня прямо под окна с мягким розоватым светом.
Кое-как припарковавшись, я откинулась в кресле, и только сейчас поняла, что всё тело мелко дрожит. Меня трясло. Не просто от холода — от всего, что было. От всего, что осталось позади. От крови на моих руках. От Ника, который исчез в ночи. От собственного страха. От осознания, что теперь я совершенно одна.
Какое-то время я просто сидела так, тупо уставившись во мрак за лобовым стеклом. Руки по-прежнему держали руль, но хватка постепенно ослабевала. Мне долго казалось, что, если я отпущу руль — мою точку опоры — больше никогда не смогу собраться.
Я выбралась из машины и пошла — на автопилоте, как будто кто-то другой передвигал мои ноги.
Облезлый подъезд пах точно также, как и полгода назад — пивом и плесенью. Я поднялась на нужный этаж. Нажала на кнопку звонка. Никто не ответил. Ещё раз. Пусто.
Я уже развернулась, чтобы уйти — и тут дверь открылась.
Он был именно таким, каким я его помнила: невысокий, лысеющий мужчина с влажными глазками и омерзительно масляной улыбкой. Этот липкий взгляд, скользящий по мне слишком долго… Он снова внимательно осмотрел меня с головы до ног.
Но мне было плевать. Мне нужно было где-то упасть и закрыть глаза. Если не пустит в квартиру, то я лягу прямо в подъезде.
— Алиса? — голос у него был сиплым, прокуренным. От него сильно пахнуло крепким алкоголем. — А где Ник?
— Он не приедет, — тихо произнесла я, едва шевеля губами. — Вернее, он будет позже… У него осталось в городе одно дело.
— Значит… Ты совсем одна, да? — пробормотал он. — Ну ладно. Ник мне все объяснил. Можешь пожить здесь пока. Проходи.
Я кивнула и прошла за ним в погруженную в полумрак квартиру.
Несколько девушек сидели на кухне на старом кожаном диване. Тусклая лампочка под потолком выхватывала из темноты их смазанные очертания.
Их было трое, может, четверо — я не разглядывала. Полураздетые, с потухшими лицами. Когда я вошла, они смолкли, перевели на меня взгляды — в них читалось любопытство, насмешка, подозрение.
Я двинулась дальше по коридору.
Павел Петрович, как он сам назвал себя, открыл дверь в комнату в самом конце коридора.
— Пока побудешь здесь, — бросил он. — Успокоишься — поговорим.
Я зашла в крошечную комнату с высоким потолком. Она была такая узкая, что напоминала пенал.
Дверь за моей спиной захлопнулась с глухим щелчком.
И ощущение, что я не спаслась, а просто добралась до другой ловушки, опустилась на меня липким облаком.
Глава 2.
Я упала на кровать, свернулась на ней калачиком и уставилась в стену.
Где ты, Ник?
Ты должен был быть сейчас здесь, со мной. Взять меня за руку, чтобы сказать: «Теперь всё кончено. Я всегда буду рядом»
Но ты бросил меня, потому что...
Захотел за меня отомстить? Не смог сдержать ярости, когда услышал о том, что со мной делали?
Но всё это уже неважно. Важно лишь то, что сейчас я одна. Одна в чужом городе, в чужом доме, в этой страшной квартире.
Я не хотела мести. Я хотела защиты.
Я бы прижалась к тебе. Легла на твои колени, а ты звал бы меня «мышка» и гладил по волосам. Ты бы закрыл меня своим телом от всего этого ужасного мира, и мне не нужно было бы думать ни о прошлом, ни о будущем. Я была бы почти счастлива.
Но ты выбрал другое.
Я хотела, чтобы Ник остался. Просто остался… живым. Потому что мой мучитель — он чудовище. С чего Ник вообще взял, что он сможет его победить? Он и так уже ранен. Едва держался на ногах, когда выводил меня из клуба.
Что он собирался сделать? Ради чего решил вернуться и бросить меня одну?
Чтобы сразиться с чудовищем, которое мучило меня годами? С человеком, который живёт в системе, у которого всё схвачено, а руки испачканы чужой кровью задолго до моей?
Ник не бессмертный. Да, он жестокий, упрямый, сильный — но куда ему тягаться с настоящим монстром?
Я не просила его мстить. Я умоляла его остаться.
Даже если мой мучитель сгорит в аду на моих глазах, мне не станет легче. Потому что я уже искалечена. Переломана изнутри так, что никто и никогда не починит. И то, что мой мучитель заплатит — не исцелит меня.
Не заберёт ни одну из тех ночей, когда я задыхалась от боли. Не спасёт от того, что я чувствую сейчас — этой ледяной пустоты под кожей, этого звона в висках, этой постоянной, отравляющей мысли.
Я пыталась уснуть. Закрывала глаза. Считала вдохи. Но сознание подкидывало картинки — руки, которые тянутся ко мне и душат. Пол клуба, усыпанный разбитым стеклом. Бледное лицо Ника. Его кровь на моей груди. Метель, в которой исчезла моя последняя надежда.
Все усугублялось еще и тем, что стены в этой квартире были картонными, почти прозрачными. Всё, что происходило по ту сторону, я слышала так же ясно, как будто находилась с ними в одном помещении. Смех, крики, разговоры — всё смешалось в вязкое звуковое полотно.
Когда за стеной смолкал смех, до меня доносились звуки «работы» — стоны, шлепки. Эти звуки были со мной всё время, даже когда я проваливалась в короткий, беспокойный сон. Они стали омерзительным аккомпанементом к моим воспоминаниям.
На следующее утро я проснулась с резкой головной болью. И сразу же поняла — что‑то не так. Перевернулась на другой бок, приоткрыла глаза и увидела на своей кровати девушку. Худая, даже тощая, с коротко остриженными волосами и смуглым лицом.
— Ты девушка Ника? — произнесла она, с любопытством меня разглядывая.
Я с трудом села и потёрла глаза.
— Как ты сюда попала? Я… я же вроде закрыла комнату…
— Ты правда думаешь, что здесь есть двери, которые запираются? — усмехнулась она и неожиданно добавила: — Я, кстати, вспомнила тебя. Ты же приходила тогда с Ником, да? Меня кстати Мия зовут. Можно просто Маша.
— Очень приятно, — бросила я дежурное.
Девушка слегка улыбнулась, но в ее улыбке не было тепла.
— Значит, ты та самая, которая разбила ему сердце? — произнесла она с легкой насмешкой. — Ник тогда приперся сюда пьяный в хлам. Ругался, что всё пошло к чертовой матери из-за одной… — она смолкла на полуслове.
— Это точно не про меня.
— Ну да, конечно, — улыбка девушки стала резче, злее. — Ты, кстати, вовсе не такая, какой я представляла эту роковую героиню. Ничего особенного. Самая обычная.
Девушка потянулась, легла на бок, подперла голову рукой.
— Знаешь… а ведь я тогда его утешила. Когда он явился сюда... Такой растерянный. Ник — и растерянный! Ты представляешь? — произнесла она с явно ощутимой издевкой. — Но, когда я легла с ним, ему сразу стало легче.
Не выдав смятения, я с трудом выдавила:
— Рада за вас. А теперь можешь, пожалуйста, уйти?
Девушка прикрыла глаза на минуту, смакуя свою сомнительную победу. Когда она снова взглянула на меня, ее голос звучал издевательски:
— Ты просто не знаешь, что потеряла. А может, оно и к лучшему.
— Выйди, пожалуйста, — произнесла я снова.
Девушка поднялась с постели, потянулась, легонько потёрла глаза. Когда она дошла до двери, я всё‑таки не удержалась:
— Подожди… А… А одежда какая‑нибудь у вас есть?
О еде я просить не решилась, полагая, что это будет слишком нагло. Но и на эту скромную просьбу она только коротко, с издевкой хмыкнула. И сразу вышла, легонько притворив за собой дверь.
Я села на кровати, подтянула колени к лицу и закрыла глаза. Боль в животе всё отчётливее напоминала о том, что я ничего не ела уже два дня.
Когда я почти смирилась с тем, что мне придется умереть здесь от голодной смерти, дверь слегка приоткрылась. В комнату заглянула та же девушка — в одной руке у неё был свёрток с одеждой, в другой тарелка с заветренными бутербродами.
Не произнеся ни звука, она всё это поставила на полу у двери, как будто для собачки, и выскользнула обратно в коридор.
Я с трудом поднялась и взяла тарелку. Еда казалась безвкусной, почти резиновой, но я всё равно съела всё до крошки — нужно было как-то выживать. Вещи, что принесла девушка, были старыми и уродливыми, но всё же лучше тех, что было на мне. По крайней мере, на них не было засохших пятен чужой крови.
Так прошло несколько дней. В томительном ожидании. В убийственном неведении. Я даже не могла никому позвонить, потому что Ник запретил, и я боялась, что своими попытками выйти с ним на связь сделаю только хуже.
Наступил Новый год. Я могла бы сказать, что это худший Новый год в моей жизни, но, кажется, почти все они у меня были довольно погаными. С того момента, как исчезла мама.
Я сидела у окна и слушала, как где-то внизу гремит музыка, как кто-то на улице кричит «ура», как хлопают салюты. В атмосфере всеобщего праздника и веселья особенно остро ощущалось насколько я одинока. Запертая в этой крошечной комнатке в питерском борделе, как в тюрьме.
Ник не звонил.
Новогоднее затишье закончилось, город вернулся к привычной жизни, а с ним вернулся поток клиентов. Работа в борделе закипела с новой силой — смех, ругань, звуки закрывающихся и открывающихся дверей, топот ног по коридору. Девочки работали, не покладая рук и остальных частей тела. Потоком лиц и тел смазывало всё человеческое, что в них ещё оставалось.
Где‑то на задворках этой движухи затаилась я. Искренне надеясь, что про меня забудут.
Но хозяин каждый день заглядывал ко мне с одним и тем же вопросом — не звонил ли мне Ник.
— И чего ты тут сидишь? Такая молодая, здоровая… — сказал он однажды, пронзив меня взглядом. — Знаешь, сколько я теряю в день из‑за простоя этой комнаты?
Когда я отвернулась, лишь стиснув чашку покрепче, он с угрозой добавил:
— Мои терпение не резиновое.
Я чуствовала нависшую надо мной угрозу. Понимала, что дольше оставаться здесь нет смысла. Но все же до последнего надеялась, что в один из дней на пороге внезапно появится Ник. Мы же договорились с ним именно здесь встретиться. Если я уйду, как он меня найдет? И куда я пойду без копейки в кармане?
Уже через пару дней наступила развязка, после которой я пожалела о том, что вообще когда-то сюда пришла.
Дверь в мою комнату с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену. Я вздрогнула, села на постели, подтянула колени к подбородку. В комнату ввалился Павел Петрович — в доску пьяный. Лицо красное, глаза мутные.
— Водить умеешь? — произнёс он, с трудом выговаривая звуки.
Я потеряла способность говорить, застыла на месте от страха
— Водить, сука! Руль держать можешь? — мужчина перешёл на крик.
Не смея спорить с ним, я лишь коротко кивнула.
Он выудил из кармана связку ключей и с размаху кинул мне на кровать.
— Отвези девочек на вызов. Я… — он покачнулся, схватившись за дверной косяк. — …не могу сегодня. Мне что-то нехорошо. Подменишь меня, поняла? Хоть какая-то будет от тебя польза.
Не дождавшись ответа, старый сутенер с трудом выпрямился и, шаркая ногами, покинул комнату.
Глава 3.
Я взяла ключи, спешно оделась и вышла на улицу. Вести мне предстояло старенькую легковушку — куда делась дорогая машина Ника, я боялась спросить.
Девушки высыпали из подъезда следом за мной — короткие куртки плохо защищали их от пронизывающего, ледяного ветра, они ёжились, топтались на месте, посмеивались нервно. Я завела мотор, чтобы прогреть машину. Руки у меня дрожали — я очень плохо знала город, едва умела водить, да и водительских прав у меня не было. Но спорить с хозяином борделя было страшно. За отказ он мог просто выгнать меня на улицу в эту морозную ночь.
Каким-то чудом мы без приключений добрались до нужного места — оказалось, что это совсем недалеко. Я притормозила у нужной парадной, и девушки выскользнули наружу. Позвонили в домофон, что-то наигранно весело прощебетали туда, и им открыли. Дверь подъезда захлопнулась с глухим скрежетом — всё, доставка выполнена.
Но едва я успела с облегчением выдохнуть, как дверь снова открылась, и девушки высыпали обратно на улицу с раздраженными, растерянными лицами. За ними следом вышли несколько полицейских. Один из них подошел ко мне, постучал по стеклу, скомандовал «на выход».
— Контрольная закупка, — произнес старший из них с явными нотками ликования.
Девушек подвели к машине и начали неторопливо защелкивать на них наручники с такими победоносными лицами, будто только что поймали страшных преступников.
Мне казалось, что я нахожусь в каком-то дурном сне — я даже поморгала, пытаясь проснуться. Но, к сожалению, реальность никуда не исчезла, и мне пришлось выйти из машины и тоже позволить им себя арестовать. На мои руки легли холодные металлические браслеты. Всё вокруг стало серым и вязким.
Девчонки тоже примолкли. Их наигранный смех оборвался, фальшивая легкость сменилась откровенной тревогой.
— Задокументирован факт оказания платных интимных услуг, — резюмировал полицейский издевательски.
Потом нас всех загрузили в старый синий «бобик» и повезли в отдел.
Я могла думать только об одном — сейчас меня оформят, и можно считать, что я засветилась. Как скоро мое местоположение станет ему известно? Когда его длинные руки дотянутся до меня?
Не имеет значения, что я сменила город. С его связями можно достать кого угодно и где угодно. Когда ему донесут, что я здесь, он вернется за мной.
Меня затошнило от страха. Руки вспотели, всё тело дрожало, хоть с виду я старалась сохранить спокойствие.
Дежурные с явными следами похмелья записывали наши данные, оформляли протоколы. Они смеялись над нами, подшучивали, потирая покрасневшие из-за мороза руки.
— А на эту посмотри, как притихла, — сказал один, с усмешкой кивнув на одну из девушек. — Раньше голосила, права качала, а сейчас смирно сидит. Вкус правосудия почувствовала.
Когда оформление закончилось, нас перевели в маленькую комнату с решеткой на окне. В ней сконцентрировалось всё то, что город старался смести со своих улиц: проститутки, бомжи, карманницы. Женщины с лицами, покрытыми синяками, с потемневшими руками, с потухшими взглядами.
Я села на лавку и прикрыла глаза. Вокруг звучала ругань, смех, плач — всё смешалось в раздражающий гул. Я старалась думать о главном: мне нужно любыми путями уехать из Петербурга. Как можно дальше — туда, где он не сможет меня найти.
Павел Петрович явился только под утро, с большой пачкой денег, призванной нас всех выкупить. Он выдал полицейскому конверт — всё, что нужно, чтобы закрыть вопросы.
Когда мы все вышли из полицейского участка к машине, он приказал мне сесть на переднее сидение рядом с ним. Я постаралась сместиться к самой дверце, как можно дальше от него, насколько позволяла теснота. Всю дорогу он орал на нас, покрывая изощренным матом. Он был в бешенстве из-за того, что нас поймала полиция, и кричал об ужасных убытках, которые он потерпел из-за нашей глупости. Правда, в чем именно заключалась наша глупость и вина, я так и не поняла.
Потом он переключился конкретно на меня. Орал, что от меня одни проблемы и убытки, что всё, с чем он возился, полностью себя не оправдало.
— Ник… он всё равно не приедет, — бросил он в бешенстве. — Если бы мог, уже давным-давно бы приехал… Я разузнал. Навел справки. Там всё плохо. Какая‑то серьезная заваруха. Он пропал — либо сел, либо сдох. Он за тобой не придет.
Последняя фраза прозвучала как приговор. Как пощечина. Будто меня изо всех сил ударили по голове. Я вся сжалась.
— Но ничего... Я найду тебе применение. Ты будешь работать, как другие девочки, — в его голосе была эта липкая, затаённая похоть, которую не спутаешь ни с чем. — Пора отдавать долг за крышу над головой и еду. А я… я попробую тебя первым. Оценю, что ты уже можешь, а чему тебя стоит поучить...
Глава 4.
Я закрыла глаза. Ник за мной не придет. И сейчас он…
Да, нужно смотреть правде в глаза — возможно, он уже мёртв.
Все внутри меня похолодело. Весь мир сконцентрировался в одной точке — безумной, разрушительной боли. Это я его убила. Только я одна виновата во всем.
Мне казалось, что я задыхаюсь. Что меня сейчас просто раздавит этой болью, как многотонной плитой. Все вокруг просто перестало существовать. Исчезло, вместе с Ником.
Я даже не почувствовала, как мерзкая, липкая рука легла на мое бедро. Как тепло чужой ладони пронзило тело.
Если Ник мёртв — значит, всё кончено.
И теперь никто не встанет между мной и бездной. Никто меня не спасет.
Не смея вырваться, не смея подать голос, я стиснула зубы и закрыла глаза. Всё внутри меня затопило мутной водой, и только одно ощущение пробивалось сквозь эту тяжесть: тупой, вязкий ужас.
— Ты чего, заснула, а? — Петр Павлович грубо толкнул меня в бок. Я отмерла, заморгала.
Он резко вывернул во двор, припарковался так, что колесо заехало на бордюр. Заглушил мотор, выругался и вылез. Я последовала за ним.
В квартире девчонки сразу разбежались по комнатам, не желая попасть под горячую руку злого сутенера. Он снял куртку, тяжело выдохнул и посмотрел на меня, растерянно застывшую на пороге.
— Скоро найду тебе применение. Не просто же так я тебя кормил…
Он ушел на кухню, а я облокотилась о стену и сползла на пол. Комната качалась, как лодка. Я не чувствовала своего тела.
Ник. Его голос. Его глаза. Его руки.
«Он либо сел, либо сдох…»
Из‑за меня.
Я начала задыхаться.
И чтобы выдернуть себя из состояния подступающей панической атаки, резко встала на ноги.
Пришлось напомнить себе о том, что здесь оставаться больше нельзя. Нельзя ждать, когда за мной придет Ник. Нельзя верить. Нельзя надеяться.
Надо уходить. Сегодня. Сейчас.
Павел Петрович сидел, развалившись в кресле, уже с очередной рюмкой в руке. Когда я вошла, он повернулся, уже собираясь выдать очередную порцию претензий в мой адрес, но я опередила его.
— Хочешь меня? — спросила я спокойно. — Так возьми. Прямо сейчас. Зачем тянуть?
Он опешил, а потом лицо его расплылось в самодовольной ухмылке.
— Вот это по‑нашему… — протянул он, медленно вставая. — Наконец-то дошло, где твой хлеб мажется… А я уж думал, ты у нас вся такая гордая.
— В мою комнату, — шепнула я. — Там нам будет удобнее.
Он пошёл за мной, довольно хмыкая. Зашел в комнату, плюхнулся на мою кровать и начал расстёгивать рубашку, облизывая губы. На лице застыла мерзкая, самодовольная ухмылка. Он наслаждался властью надо мной и собирался хорошенькой меня помучить.
Я подошла ближе. Отвращение всколыхнулось в груди, подкатило комом в горле, но мне сейчас было не до него. Нужно до конца отыграть сцену.
Его рука тут же легла мне на бедро. Вторая — полезла навверх, под кофту.
— У-у-у… — выдохнул он, захрипев от удовольствия. — Вот теперь ты мне нравишься…
Я сдерживалась. Изо всех сил. Сдерживала рвотный позыв, отвращение, желание ударить. Села на него сверху.
— Ну вот, другое дело… — пробормотал он. Свинячьи глазки заблестели. Руки снова потянулись ко мне. Пальцы вонзились в бёдра, в спину. Он дышал тяжело, как раненый зверь.
Я использовала несколько заученных приемов из стриптиза — толкнулась несколько раз бедрами, потерлась грудью о его лицо. Когда он поплавился, провела ладонью по его груди, наклонилась ближе к уху и прошептала:
— Подожди минутку. Мне надо… ну, ты сам понимаешь… почистить перышки. Я же провела ночь в полицейском участке… Я быстро. Просто хочется, чтобы тебе всё понравилось. Ты же любишь, когда красиво?— прошептала я, опускаясь чуть ниже. Пальцы скользнули по его груди — влажной, пористой, пахнущей перегаром. Отвратительно.
Он замычал недовольно, но махнул рукой.
— Быстро только. А то я щас сам на тебя полезу, без всяких перышек.
Я встала, вышла из комнаты, выдохнула резко, как будто вырвалась из толщи воды.
И сразу придвинула к двери тумбочку, стараясь действовать бесшумно. Потом туда же стул. Всё, что под руку — к двери. Закрыть его. Заблокировать.
Руки дрожали так сильно, что я не сразу смогла попасть в карман его куртки. Пальцы цеплялись за подкладку, путались в ткани.
Наконец — нащупала конверт. Запасной конверт на тот случай, если предложенных полицейским денег окажется недостаточно.
Я сунула его за пояс штанов, прикрыла кофтой.
— Даже не думай, — раздалось вдруг голос совсем рядом.
Я вздрогнула.
Мия — которая Маша — наблюдала за мной из-за угла в полумраке коридора. Ее глаза блеснули злобой. Она подлетела ко мне, схватила за руку.
— Даже не думай сбегать, слышишь? — прошептала она. Ее пальцы её вцепились намертво. — Я всё видела. И если ты думаешь, что оставишь меня в этом аду… Возьми меня с собой, или я закричу.
Вдруг раздался стук. Резкий, тяжёлый стук с другой стороны коридора.
Глава 5.
— Чёрт… — выдохнула я.
Теперь он уже не только колотил в дверь, он кричал:
— Ты чё творишь? Открой немедленно! Я тебе ща такое устрою!