- -
- 100%
- +
Глава 1
Осознав, что постепенно просыпаюсь, я повернулась на бок и попыталась забросить ногу на одеяло. Не найдя его край, прекратила попытки и потянулась.
Вчера до самой ночи планировала программу экскурсии по новой выставке в музее. Помню, голова очень сильно болела, но выставка… уже сегодня! Сколько сейчас времени?!
Я испуганно распахнула глаза и начала шарить руками вокруг подушки в поисках телефона. Найти его никак не удавалось, а яркий свет из окна слепил глаза. Значит, точно проспала.
Да где эта мерзкая железка? Когда не надо вечно звенит, а когда надо – не найти. Я же точно заряжала его вчера вечером, почему будильник не сработал?
Когда свет наконец перестал мешать и я увидела кровать, замерла и отдернула руки. Постельное точно было не моим: никогда в жизни не купила бы себе белое – слишком напоминает больничную палату.
Да и большая подушка с кружевами тоже не моя. Я на ортопедической уже лет пять спала: иногда это помогало просыпаться без боли в висках и шее. Но эта… я протянула руку и пощупала, чтобы подтвердить подозрения. Точно, перьевая. И ткань белья плотная, наощупь на натуральную похожа. Хлопок? Перкаль? Бязь? Да черт ее знает, но точно не привычная мне синтетика с бежевыми асимметричными ромбиками.
Я точно не дома. Может, все-таки в больнице? Недаром ведь простыни белые.
Собравшись с силами, подняла глаза и осмотрелась. Комната, будто сошедшая с иллюстрации в учебнике по истории России, поплыла перед глазами, и я рухнула обратно на подушку. Уже с нее продолжала осматривать помещение.
Сначала взгляд зацепился за камин – в юности я всегда мечтала, что в моем доме обязательно будет камин, но в городской квартире настоящий обустроить невозможно, а заменять пошлыми электрическими аналогами не хотелось. Потом – за потрепанные кресла с зеленой обивкой, царапинами на изящной резьбе дерева. Не менее потрепанный жизнью комод с зеркалом на нем и композицией из картин вокруг, которые из-за головокружения и тошноты я толком не разглядела.
Стены покрывали светло-зеленые обои в темную полоску. Хотя нет, не обои: рядом с кроватью висел оторванный клок, и на бумагу он не походил. С трудом приподнявшись на локте, я коснулась стены над кроватью. Точно: ткань.
Я что, уснула прямо в музее? У нас конечно есть экспозиция, которая так и называется – “барская опочивальня” – но она выглядит совершенно иначе. Хотя похоже, конечно. Но разумеется мне бы даже в пьяном бреду в голову не пришло взбираться на кровать, которая в сущности и была главным экспонатом, а заодно единственным действительно старым предметом в той части выставки.
Так где же я?
Оглядевшись еще раз, заметила под стулом у кровати веер. Почему-то захотелось взять его, будто он мог ответить на все мои вопросы. И хоть я понимала, что этот предмет ничем мне не поможет, все равно потянулась за ним.
Кровать оказалась неразумно высокой. Или я ростом не вышла? В любом случае, пришлось упереться рукой в ковер, чтобы подцепить рейку веера пальцами.
Именно в тот момент, когда я тянулась под стул, дверь скрипнула и отворилась. Я повернула голову. Сначала увидела длинный подол коричневой юбки. Побежала взглядом вверх, по затянутой в корсет талии, аккуратно сложенным у живота рукам в тонких перчатках, тощей морщинистой шее, прикрытой кружевным воротником платья, и наконец худому лицу старухи с орлиным носом, цепким взглядом прищуренных глаз и идеальной осанкой.
– Александра Константиновна, немедленно вернитесь в постель! – потребовала тощая и прямая как жердь женщина таким капитанским тоном, что захотелось вытянуться по струнке и крикнуть “Есть!”.
Но мне уже не пять лет, окрики от самоуверенных бабок меня не впечатляют. В сущности, я сама лет через десять уже стану как такая бабка, куда там этой карге меня перекричать?
Так что я взяла веер и неторопливо – даже если бы и хотела поспешить, головокружение не позволит – вернулась на подушки. Женщина… откуда-то я знала, что зовут ее Глафира Никитична – молча наблюдала за моими потугами, поджав губы.
Как только я снова оказалась на кровати, она протянула мне конверт с письмом. Я растерянно взяла, все еще совершенно не понимая, что происходит.
– От супруга вашего, – сухо пояснила она.
– Где я? – не самый умный вопрос, но надо же с чего-то начать прояснять свое положение.
– Как и прежде, в имении батюшки вашего, в вашей опочивальне, – так, будто вопрос показался ей совершенно нормальным, ответила… горничная? Нет, старовата. Гувернантка? Но зачем замужней даме гувернантка? Компаньонка? Да, скорее всего.
Так, стоп. Супруга?
Нет, ну это уже ни в какие рамки. Ладно еще антураж XIX века, к нему я за годы работы в музее привыкла. Внезапное головокружение тоже не новость – со здоровьем в последнее время появились проблемы. Но муж?!
В каком же беспамятстве я была, чтобы выскочить замуж и даже не запомнить, когда и за кого?
– А что вчера случилось? – держа бумагу так аккуратно, будто она могла прожечь мне пальцы, продолжила расспрашивать я.
– Не помните? – Глафира Никитична вздернула брови, но тут же снова приобрела такой вид, будто мои вопросы совершенно нормальны.
Я помотала головой. И тут же дернулась, когда перед глазами мелькнула волнистая прядь длинных светлых волос.
Я уже лет пятнадцать носила исключительно строгие короткие стрижки – с ними удобнее, да и косы плести в моем возрасте уже как-то несолидно.
Взяла прядь, накрутила на палец, рассматривая необычный цвет. Вроде бы пепельно-русые, как мои, но встречаются и светлые полосы. Как мелирование, только контраст мягче. Да и палец какой-то незнакомый: длинный, тоненький, ногти коротко подстрижены и ни намека на маникюр.
Непорядок! Я на выходных специально сделала себе роскошные ногти: мягкий квадрат, густой бордовый цвет, как раз подойдет к костюму, в котором я планировала вести экскурсии. Получается, три часа в кабинете мастерицы и деньги – на ветер.
Пока я металась, рассматривая то волосы, то совсем молоденькие руки, компаньонка вздохнула, села на край кровати и поправила одеяло. Оно сползло, потому что я уже не лежала, а почти сидела.
– Может и к лучшему, что не помните, – пробормотала она.
– Нет, не к лучшему. Расскажи, – потребовала я, заранее предчувствуя, что информация мне может не понравиться.
Глафира Никитична снова поджала губы. В такие моменты она становилась похожей на строгую гувернантку, и что-то внутри привычно замирало, будто в ожидании отповеди. Которой не последовало.
– Вчера вы письмо получили, без подписи. Прочти его и в огонь бросили. Потом схватились за нож, мебель испортили и ткань на стенах, а потом… – компаньонка говорила все это так привычно, будто я каждый день выкидывала похожие фокусы. – Потом к пруду побежали. Благо Аким, дворник наш, рыбачить вечером пошел. Увидел вас и на берег вытащил.
Как она изящно сказала, что я чуть не утонула. Или чуть не утопилась?
Я напряглась в попытках вспомнить, что произошло, но перед глазами стоял только план экскурсии и таблицы с подсчетами количества воды, дешевого чая в пакетиках, печенья и еще какой-то мелкой дребедени, которую мы предусмотрели для гостей.
– Вы отдохните, Александра Константиновна, а я пока на кухню схожу, велю вам завтрак подать, – компаньонка еще раз поправила одеяло, и этот заботливый жест совсем не вязался с ее общим строгим и требовательным видом, а потом оставила меня наедине с письмом, которое уже буквально жгло пальцы.
Я опустила взгляд на конверт. Подписанный, само собой: мужу, который пишет жене, нет смысла скрываться. Значит, то письмо, которое я читала вчера, не от супруга и не от других родственников: они бы тоже не стали сохранять инкогнито.
Черт, да о чем я думаю вообще? Все происходящее – какой-то бред, но почему оно кажется мне таким реальным и привычным? Как будто я уже несколько лет живу в этом поместье, каждый день вижу Глафиру Никитичну, изредка получаю вот такие письма и каждый раз при виде конверта с маркой из Греции сердце замирает, будто сейчас мне придется не послание от супруга читать, а есть живую жабу.
Отложив конверт, я решительно поднялась на ноги, но тут же начался очередной приступ головокружения. Я успела лишь заметить цветущий весенний сад за окном, прежде чем пришлось снова опуститься на кровать.
Я постепенно начала понимать, что произошло, хоть и отказывалась в это верить. Хотелось бы объяснить происходящее галлюцинацией, но я довольно часто прежде видела яркие, иногда даже осознанные сны, и ни один из них не мог похвастаться такой детализацией. Ни в одном я не могла почувствовать ни плотной ткани под рукой, ни гладких реек веера, ни увидеть мелких царапин на мебели, и уж точно не испытывала головокружения.
Это значит, что я попала. Как героини тех книг, которые я в последнее время читала.
Забавно было погружаться в мир, который описывали талантливые авторы с удивительной заботой об исторических деталях: одежде, еде, обстановке и быте дворянских квартир и домов. Перед сном воображать и себя хозяйкой такого вот поместья, да еще и при красавце-муже, которому не прочь и детей родить. Но одно дело – книжки, и совсем другое – все это.
Я снова покосилась на поцарапанную мебель, на клок тканевых обоев, на порванный веер, который отложила, чтобы взять письмо. По коже пробежали мурашки, я попыталась глубоко вдохнуть, и легкие начало жечь.
Кажется, компаньонка не лгала – я в самом деле утонула. Вернее, Александра Константиновна утонула. А я? Что случилось со мной? Давление все-таки доконало и я умерла прямо в кабинете музея?
Эта мысль должна была опечалить, но я почему-то рассмеялась. Всегда жалела, что в египетском зале нет ни одной мумии. Теперь есть, хоть и не в египетском зале. Я за последнее время покрылась морщинами не по годам, да и кожа пожелтела. Заверни в бинты, положи в саркофаг – никто и не заподозрит, что новодел.
Я посмотрела в сторону зеркала на комоде: все же любопытно узнать, как я теперь выгляжу. Но вставать еще раз не решилась: вдруг грохнусь посреди комнаты, разобью голову и помру второй раз, едва ожив?
Что ж, раз подняться не могу, значит буду делать то, что в моих силах: ждать еду и читать письмо.
Стоило вспомнить о нем, в груди что-то содрогнулось. Страх казался чужим, но ощущала я его во всех подробностях: он липким холодом жабьих лап сдавливал грудь.
Да что там, в этом письме, в конце концов?!
Глава 2
Ножа для писем под рукой не оказалось, пришлось поддевать бумагу пальцем, чтобы открыть конверт. Прежде чем прочесть довольно лаконичное письмо, я на миг залюбовалась почерком: четкий, аккуратный и без излишеств, но изящества ему придавала разница в толщине линий: те, что шли вниз, были толще, те что вверх – тоньше, и их сочетание создавало эффект кружева или скорее паутины на листе. Чтобы так писать, рука должна быть очень точна.
“Дорогая моя во всех отношениях супруга, Александра Константиновна”, – прочла я первую строчку и подавилась воздухом.
Это он так намекает, что содержание его жены могло быть и подешевле?
Уже начиная понимать, почему при виде письма все в груди скрутилось в тугой узел, я продолжила читать.
“Два года разлуки с вами тянулись для сердца и ума моего мучительно, ибо сердце скорбело о душевном здоровье вашем, состояние которого, как сообщают мне, неуклонно ухудшается, ум же возвращался ко дню свадьбы нашей в непрестанных думах о том, нельзя ли было обоих нас избавить от этого страдания. Увы, по причине благородного порыва моего мы с вами по-прежнему связаны, и встретимся скорее, чем мне – и вам, я уверен – хотелось бы.
Я прибуду в имение покойного вашего батюшки к середине лета, быть может, недели через две после того, как вы прочтете мое последнее письмо из Антиквы. Не питаю иллюзий на счет скорости местной и нашей почты, а потому мне остается лишь уповать, что сколько бы ни было у вас времени до моего скорого возвращения, вам хватит ума и воли собраться с силами, чтобы встретить меня и моих гостей как полагается, и не посрамить честь нашей (знаю, вас ранит об том напоминание, но все же нашей) древней графской фамилии. Не будучи уверен, что вам по силам эта задача, вынужден напомнить вам, дорогая супруга, что в случае ухудшения здоровья вашего – мнимого или действительного – у меня не останется другого пути, кроме как предпринять тягостный для нас обоих последний шаг: препоручить вас заботам специалистов в закрытом благородном заведении.
Со всеми благими пожеланиями, буде они вам полезны, супруг ваш, Игорь Павлович”.
Прочтя письмо, я тут же вернулась к первой строчке и перечитала заново. Поначалу думала, что мне показалось, но на второй раз убедилась: если это письмо выжать в графин, то целую роту отравить можно. Еще и угрожал в конце: “если не образумишься, сдам в дурдом” – буквально гласило последнее предложение.
Сковородкой тебя по роже встретить надо – только этого ты и достоин!
Найти перо и бумагу, и написать этому до безумия любящему супругу все, что я о нем… Хотя нет. Он же сказал, что письмо придет незадолго до его приезда, поэтому ладно, так и быть: дождусь. Денно и нощно буду бдеть со сковородкой и ласковым словом, чтобы не пропустить явление этого змия народу.
Угораздило же попасть! Бывший муж ультиматум поставил: или ты моя жена и хозяйка в доме, или иди и занимайся “своими этими глупостями”, но без семьи. А “глупостями”, между прочим, были годы учебы, реставраторской практики, уважение коллег, перспективы и главное – не просто работа, а любимая работа. Ее я и выбрала. Потом жалела, конечно, но не настолько сильно, чтобы искать новые серьезные отношения.
И тут пожалуйста, еще один такой же кадр: либо веди себя тихо и сиди тише воды - ниже травы, либо сдам в психушку. Что же мне так с мужиками-то не везет?
Я подавила желание порвать письмо и сунула его под подушку. Когда сил не останется, буду перечитывать, напитываться первобытным гневом и еще сильнее вцепляться зубами в дело – неважно, какое.
Как раз к тому моменту, когда я убрала с глаз долой конверт и почувствовала, что голодна, дверь в комнату снова открылась. Сначала я увидела большой поднос, нагруженный множеством тарелок, а уже потом – низкорослую девчушку лет тринадцати, которая, пыхтя, тащила его.
Кое как доперев свою ношу до кровати, девучшка водрузила ее на стул, едва не уронив. Я дернулась ей помочь, но голова снова противно закружилась. Да что ж такое-то? Может я не только тонула, но меня перед этим еще и по затылку кто-то приложил?
– Пожалуйте, барыня, – девчонка поклонилась и прежде, чем я успела ее хорошенько разглядеть, выскочила за дверь.
Я оглядела поднос. Плашка с творогом, отдельно маленькая – с вареньем. Чашка с кофе – судя по запаху, довольно приличным – и несколько неровных кусочков сахара рядом со специальными щипчиками для него. Стопка блинов, политая медом, и – будто одним этим нельзя питаться сутки – тарелка с овсяной кашей.
Ладно бы все это на стол для гостей ставили, но не многовато ли для одной барыни?
Я отбросила одеяло и осмотрела собственное тело. По большей части его скрывала белая кружевная сорочка до щиколоток, но и сквозь нее прекрасно видно, что фигура у Сашеньки, то есть теперь уже, видимо, у меня, очень даже миниатюрная. Такая, будто ее тут вообще голодом морят. Даже синие венки на белых руках видно, и ступни такие маленькие, что кажется, на них вовсе невозможно стоять.
Нет, я тоже никогда не считала себя толстой, но и к разновидности тонкокостных эльфиек не относилась. Нормальной была, здоровой. Новая же худоба выглядела хоть и красиво, но сомнительно. Или даже подозрительно.
Может, оно и к лучшему, что меня решили нормально накормить?
Живот заурчал, напоминая, что одними размышлениями сыт не будешь, и я переставила поднос прямо себе на колени, перед этим снова прикрыв их одеялом.
Проигнорировала сахар, воздала должное отличному кофе, толстым блинам, которые больше напоминали панкейки и оказались таким мягким, что таяли во рту, вишневому варенью и меду. Но створогом отношения не сложились: ничего не подозревая, я зачерпнула целую ложку и отправила в рот, но он тут же чуть не полез из горла обратно.
Да уж, это тебе не магазинное зерно, в котором на упаковке заявлено два процента жирности, а на деле хорошо, если полтора есть. Настоящий, домашний творог, густой, мягкий и жирный. Слишком жирный и на мой, и – по всей видимости – на Сашенькин вкус.
Немного повременив, я попытала удачу снова, на этот раз проглотить еще одну ложку творога удалось с меньшим трудом. Ничего, может когда-нибудь привыкну: надо же как-то откормить это тощее недоразумение.
Не съев и трети того, что мне подали, поняла, что еде один кусочек – и лопну. Отставила поднос обратно на стул и снова осмотрелась. Комната не изменилась: все та же потрепанная мебель и клок обоев, томно свисающий вдоль стены.
Итак, что мы имеем: тело молодой барыни, которая не то утопилась, не то ей помогли утопиться; язвительный муж, который вернется неизвестно когда, но скорее всего совсем скоро; истерзанная мебель – дело рук, вероятно, самой Александры. Если верить словам мужа и учесть, с каким спокойствием компаньонка отвечала даже на самые идиотские вопросы, обладательница моего тела действительно была не в себе. Или старательно притворялась. Хотя сомневаюсь, что притворство довело ее до идеи броситься в воду. Значит, все-таки болела.
Я прислушалась к себе, но ничего, кроме легкого шума в ушах не ощущала. Однако стало страшновато: что если сумасшествие Сашеньки унаследовала я? Хоть муж – пропади он пропадом – писал, что болезнь моя “душевная”, но я-то понимаю, что если Анастасия действительно болела, то связано это с ее мозгом. То есть, теперь уже с моим.
Пока что внезапного желания крушить все вокруг или странных галлюцинаций я не замечала, и решила раньше времени не волноваться. Но от злости избавиться не удалось: девочка действительно страдала, вышла замуж не по любви, и ее муж вовсе не потрудился скрыть, что для него этот брак тоже нежеланный. Может, на почве нервов, а может из-за наследственности она повредилась рассудком, но вместо помощи получает от “дорогого супруга” только упреки и требования. Неудивительно, что она так боялась его писем: сдается мне, в каждом было что-нибудь такое, от чего хотелось то ли удавить мужа, то ли удавиться самой.
Картина постепенно вырисовывалась понятная, вот только оставалось на ней белое пятно: письмо, которое Анастасия прочла, затем сожгла. То самое, которое могло спровоцировать ее гибель и, как ни странно это признавать, позволить мне, окочурившись в родном музее, занять ее место.
Размышляя, я неосознанно взяла веер и начала водить пальцами по его каркасу. И лишь спустя пару минут заметила, что он состоит не из дерева металла, а из кости.
От удивления даже забыла о злости на мужа и развернула аксессуар, чтобы рассмотреть получше. Полотно оказалось порвано почти вдоль, но на нем все еще угадывался узор: стайка птиц улетала вдаль по рассветному – или закатному, кто его разберет – голубому с розоватым отливом по низу небу. В простых и изящных линиях птиц угадывалась китайская живопись или крайне удачная подделка под нее. Рейки же веера, все костяные, украла резьба в виде ветвей сакуры.
Стало даже жаль такую красивую вещь. Я провела по боковой рее пальцем, повторяя резной узор, и вдруг в ушах раздался женский крик, переходящий в визг.
“Ненавижу тебя! Ничего мне от тебя не нужно!”
Глава 3
От неожиданности я взвизгнула, как дура, и отбросила веер. Он стукнулся о кровать и свалился обратно на пол. Сердце колотилось в груди как бешеное, дыхание сбилось, хотя я вовсе ничего не делала. Только что думала о возможном сумасшествии и вот, пожалуйста, со мной уже веер разговаривает!
Только теперь осознала, что еще и зажмуриться успела, открыла глаза и огляделась по сторонам. Вокруг по-прежнему никого. Вдохнула. Пахло свежими простынями, но в комнате уже стало душновато из-за солнца, которое, преломляясь сквозь мутноватое оконное стекло, оставляло на ковре большой светлый след.
Прислушалась к мыслям, но ничего подозрительного в собственной голове больше не заметила.
Может, это последствия шока?
Чтобы отвлечься, снова попыталась подняться с кровати. Комната ожидаемо поплыла перед глазами, но ничего, мне не впервой. Оперлась на резную деревянную спинку кровати, подождала, пока перед глазами перестанут прыгать черные пятна, и сделала шаг к окну. Голова больше не кружилась, так что я добралась до него и потянулась к форточке. Да так и осталась стоять с протянутой рукой, таращась наружу.
С кровати я видела, что за окном какой-то сад, но сейчас, любуясь на едва распустившиеся весенние листья на деревьях, поразилась его красоте.
Когда-то здесь высадили ивы так ровно, будто по линейке. Между двумя по-армейски стройными рядами деревьев бежала дорожка из светлого камня. Она вела к красивой белой беседке, которая возвышалась на холме над прудом так далеко, что я едва видела ее.
За садом не так уж хорошо ухаживали: то ли не считали нужным, то ли рук не хватало. Поэтому природа отвоевывала свое пространство у геометрической правильности посадки, оплетала стволы деревьев вьюном, вносила хаос в упорядоченные ряды деревьев кустами, которые красовались в самых неожиданных местах, и оживляла трещины в камне дорожки травой. Оттого сад выглядел захватывающим. И огромным.
Опомнившись, залезла на окно и дотянулась до форточки. Провозилась со щеколдой, которую немного заклинило, и впустила в комнату свежий воздух.
Прохладный ветер приподнял полы сорочки, пощекотал кожу, и я поспешила слезть с окна, чтобы не получить простуду в такое прекрасное, но коварное время года.
Голова снова закружилась и я решила пока вернуться в кровать, но по пути остановилась возле веера. После секундного колебания подняла его, и никаких подозрительных звуков больше не слышала. Успокоенная этим фактом, завалилась поверх одеяла и вытянула ноги.
Веер все же будоражил любопытство. Он казался инородным в этой русской комнате, так же как инородным бы смотрелся апельсин на яблоне. Я снова взяла аксессуар и развернула, разглядывая порез на ткани.
Жаль такую красивую вещь. Если я теперь знатная дама, значит должен быть у меня набор для вышивания? Если осторожно, то можно будет починить. Рейки-то не пострадали, только ткань.
“Ненавижу тебя! Ничего мне от тебя не нужно!” – снова заверещало в голове.
На этот раз я успела побороть страх и вцепилась в веер крепче. Зажмурилась, повторяя себе, что галлюцинации не могли бы повториться с такой точностью.
Перед глазами тут же встала странная картина, будто подернутая утренним туманом: просторная гостиная, залитая слабым светом, рука мужчины, обожженная ударом, и хлопок – такой же, с каким веер только что упал на ковер.
“Александра, будь благоразумна!” – хорошо поставленный голос с легкой хрипотцой будто пытался успокоить. – “Обещаю, ты не будешь ни в чем знать нужды”.
“Ненавижу! Не хочу! Пожалуйста...” – рыдала девушка, и я наконец начала узнавать в ее криках свой новый голос, хоть и порядком охрипший.
“Возьми себя в руки и поступи так, как полагается дворянке. Я обещал твоему отцу, и ты тоже ему обещала. Будь добра держать слово”, – голос мужчины стал жестче, но не настолько, чтобы напугать.
“Но в моем сердце другой!” – всхлипнула девушка, будто это было ее последним и самым главным аргументом.
Мужчина немного помолчал. Меня бы на его месте задели эти слова, но он продолжил говорить спокойно.
“Хорошие браки редко заключаются по любви, твоему отцу это прекрасно известно. Я не могу требовать, чтобы ты питала ко мне какие-либо чувства, и не испытываю иллюзий по этому поводу. Мне будет достаточно, если ты исполнишь свой долг”.
Девушка снова разрыдалась. Она пыталась еще что-то сказать, но слезы душили ее, не давая связать и нескольких букв.
Ее плач затихал вдали, пока наконец не прекратился вовсе. Немного помедлив, я в растерянности открыла глаза.
То, что я видела, на бред никак не походило. Слишком связная и понятная, и слишком горькая сцена, чтобы быть обычным плодом воображения. К тому же, она отзывалась в груди застарелой болью.
Может ли быть, что это воспоминания Александры, тело которой я так беспардонно заняла? Или…
Я склонила голову, снова разглядывая веер.
– Ты мне это показал? – сама себе не веря, спросила я.
Веер естественно промолчал.
Вот дура! Пять минут в теле сумасшедшей, и уже разговариваю с антиквариатом. Нет, я и в музее, бывало, поступала так, но исключительно ради шутки и находясь в полном адеквате. Честное слово!
Все-таки, наверное это просто болезненные воспоминания Сашеньки. Нежеланный жених, который в таком тоне требует исполнения долга и обещает, что она ни в чем не будет нуждаться. А потом укатывает за границу и пишет оттуда такие письма, что хочется затолкать их ему же в глотку, чтобы подавился собственным ядом, змий!