- -
- 100%
- +
День первый.
Утро. Макс варит кофе в турке. Я захожу, иду заварить чай. Он говорит «доброе утро». Я говорю «угу». Это нормально. Люди говорят «угу» по утрам. Не всегда же встаешь с «той ноги».
- Чая еще хватает? - спрашивает.
- Нормально.
- Это «да» или «нет»?
- Это «нормально».
Он смотрит на меня секунду.
- Закажу еще.
- Спасибо, - говорю я.
- Угу, - говорит он.
Я смотрю на него. Он смотрит в турку. Это была шутка? Он пошутил? Макс Зацепин - владелец «Grand Soleil», человек с платком и идеальной укладкой - только что ответил мне «угу»? Вот это дела!
День первый, вечер.
Макс смотрит что-то по телевизору - я не слежу что, просто фон. Сижу с книгой на другом конце дивана. Читаю. Точнее, смотрю в буквы и думаю про свое. Он кладет пульт на правый подлокотник. Всегда на правый - я уже заметила. Это у него как правило: телефон всегда в левом кармане, ключи всегда на крючке у двери, пульт всегда справа.
Он встает - налить воды. Я смотрю на пульт. Встаю. Беру. Кладу на левый подлокотник. Сажусь обратно. Открываю книгу. Макс возвращается. Садится. Смотрит на правый подлокотник. Потом на левый. Берет пульт. Кладет на правый.
Молча.
Я читаю. Он смотрит телевизор. Через двадцать минут он снова встает - приспичило видимо прогулться кое-куда. Я беру пульт. Кладу на левый. Он возвращается. Садится. Смотрит на левый подлокотник. На правый. Берет пульт. Кладет на правый. По-прежнему молча.
Я читаю одну и ту же страницу уже полчаса.
День второй.
Я прихожу домой из студии раньше обычного. На кухне - записка. Макс пишет от руки. Вот ровно как на той – первой визитке. Ровный, четкий почерк, никаких смс если можно обойтись бумагой.
«Буду поздно. Встреча до девяти».
Я смотрю на записку. Кладу на место. Иду к плющу. Проверяю листья. Все в порядке - плющ дотянулся до второй стены, я подвязала новую веревочку в прошлую среду.
- Как ты? - говорю я ему.
Плющ молчит.
- Правильно, - говорю я. - Молчание - золото.
Иду в комнату. Сажусь на диван. Смотрю на правый подлокотник. Пульт лежит на месте - справа. Четкий, ровный, как все у Макса. Я беру его. Кладу на левый. Встаю. Иду на кухню ставить чайник.
«Справа он кладет. Всегда справа. Как будто так и должно быть. Как будто все в его мире стоит именно там, где он решил, и никто не смеет трогать».
Вика небось тоже всегда клала справа.
- Стоп, - говорю я себе. - Не надо.
Чайник закипает.
День третий.
Я сижу с книгой. Он приходит с работы, раздевается, идет в комнату. Берет пульт - с левого подлокотника. Смотрит на него секунду. Кладет на правый. Садится.
- Соня.
- Что.
- Ты перекладываешь пульт.
- Случайно.
- Три дня подряд.
- Я на него облокачиваюсь. Он мешает.
- Ты облокачиваешься на подлокотник?
- Да.
- Нет. Ты всегда сидишь в углу дивана.
Я переворачиваю страницу.
- Соня.
- Что.
- Ты злишься.
- Нет.
- Три дня «все нормально» - это не нормально.
- Макс, - говорю я с улыбкой, которая у меня получается очень спокойной и очень взрослой, - я просто немного устала. Работа, переезд, бабушка… скоро. Все накопилось. Ничего личного.
Он смотрит на меня. Молчит и вздыхает. Вздыхает и молчит.
- Хорошо, - говорит он наконец.
Берет пульт. Кладет на правый подлокотник. Включает телевизор. Я читаю. Он смотрит. Через десять минут он встает за телефоном. Я смотрю на пульт. Не трогаю.
- Достаточно, - говорю я себе. - Хватит.
Он возвращается. Садится. Смотрит на пульт - справа, на месте. Потом на меня. Ничего не говорит. Но вздыхать перестает.
На четвертый день я прихожу домой и обнаруживаю, что мои горшки переехали. Не все - только три, что стояли на подоконнике в комнате. Переехали на кухонный подоконник - тот, который смотрит на юг. Там больше солнца. Я сама думала их туда поставить, но все время забывала.
Рядом - записка.
«Здесь светлее».
Три слова. Ровный почерк. Я стою и смотрю на горшки. На записку. На горшки снова. Потом иду в комнату. Сажусь на диван. Смотрю в потолок.
«Он передвинул горшки, - думаю я. - Потому что там светлее. Просто так. Без просьбы. Заметил и сделал».
Это нечестно. Я перекладываю его пульт, а он передвигает мои горшки.
«Мы оба идиоты, - думаю я. - Но он идиот добрее».
Вечером звонит Катя - как чувствует.
- Ну? - говорит она вместо приветствия.
- Что «ну»?
- Что у вас там?
- Нормально.
- Так…
- Да правда, нормально!
- Соня. Я тебя знаю всю жизнь. Если ты говоришь «нормально», значит ты придумала себе проблему.
- Это не я придумала, - вздыхаю.
- Рассказывай, - почти приказ.
Я рассказываю. Про ужин. Про Вику. Про очень мило. Про жалюзи на его лице. Про три дня молчания, пульт и горшки. Катя слушает. Не перебивает - это она умеет, когда надо. Потом говорит:
- Ты... ревнуешь?
- Я не ревную.
- Соня.
- Я злюсь. Это другое.
- Это одно и то же.
- Катя, это принципиально разные вещи - злиться на человека и...
- И что?
- И... не злиться.
- Блестящая аргументация.
- Катя…
- Соня! - рявкает. - Ты три дня перекладываешь его пульт. Ты разговариваешь с плющом. Ты пересказываешь мне про горшки таким голосом, как будто это важно.
- Это важно, - говорю я. - Потому что это странно. Он просто взял и...
- Позаботился.
Я замолкаю.
- Это не «странно», - говорит Катя. - Это «приятно». Ты просто не умеешь, когда приятно без предупреждения.
Я смотрю в потолок. Белый. Чистый. Без Африки.
- Катя, - говорю я.
- Что.
- Он закрылся, когда я спросила про нее.
- Может, есть причина.
- Или он до сих пор...
- Или не до сих пор. Ты спрашивала нормально?
- Я спросила кто она. Он сказал «бывшая». Я сказала «поняла». Он сказал «что ты поняла». Я сказала «ничего».
- Соня, - Катя вздыхает, - это не разговор. Это перестрелка в темноте.
- Я не умею по-другому.
- Умеешь. Ты просто боишься.
- Он передвинул горшки, - говорю я тихо.
- Да.
- Туда, куда я сама хотела их поставить.
- Да.
- Он не знал, что я хотела.
- Догадался, - говорит Катя. - Смотрел и понял.
Я смотрю на южный подоконник из комнаты. Оттуда, где я сижу, видно три горшка - на солнце, все три. Фиалки уже тянутся.
- Я не ревную, - говорю я.
- Хорошо.
- Это просто гормоны и совместный быт.
- Конечно.
- Катя.
- Что.
- Заткнись.
Она смеется. Я бросаю трубку. Сижу еще минуту. Потом встаю, иду в комнату, беру пульт с левого подлокотника - я переложила его машинально, пока разговаривала - и кладу на правый.
Вечером Макс приходит в половину девятого. Я сижу с чаем и ноутбуком - разбираю заказы на следующую неделю. Он раздевается, проходит в комнату, видит пульт на месте - справа, там, где должен быть. Ничего не говорит.
Идет на кухню. Ставит турку.
- Ужинал? - спрашиваю я.
- Нет.
- Есть суп. Я сварила.
Он оборачивается. Смотрит на меня вытаращенными глазами.
- Ты сварила суп.
- Я варила себе. Но сварила на двоих. Это просто арифметика.
- Спасибо.
- Не благодари. Там лавровый лист, если не любишь - вылови.
- Я люблю лавровый лист.
- Хорошо.
Он наливает суп. Садится. Ест. И это странно напоминает нормальный вечер. Обычный. Как будто так и должно быть. Я закрываю ноутбук.
- Макс.
- Что.
- Горшки. Спасибо.
Он поднимает взгляд.
- Там правда светлее.
- Я знаю. Я сама думала, просто...
- Забывала.
- Откуда ты...
- Ты каждый раз смотришь на них утром. Потом на южное окно. Потом снова на них. Это несложно посчитать.
Я смотрю на него.
«Смотрел и понял», - говорит в голове Катя.
- Ладно, - говорю я.
- Ладно?
- Ладно в значении: я слышу. И... пульт я перекладывала специально.
Вздыхает.
- Я знаю, - говорит он.
- И ты молчал три дня.
- Ты бы отрицала.
- Я бы отрицала, - соглашаюсь я.
Мы смотрим друг на друга. И кажется, что тучи расходятся и то напряжение, которое я три дня копила и прятала, начинает отпускать. Но тут у Макса в кармане вибрирует телефон.
Он смотрит на экран. Берет.
- Привет. - Пауза. - Когда? - Еще пауза. - Понял. Пока не знаю. Перезвоню.
Кладет телефон. Я делаю вид, что смотрю в ноутбук.
- Рабочее? - бурчу.
- Нет. Вика.
Я закусываю губу, продолжая пялиться в экран и при этом чувствуя его пристальный взгляд.
- Соня?
Молчу. Не смотрю.
- Поняяяятно, - тянет. Ну что же. Наверное, нам все же стоит с тобой это обсудить…
Глава 14. Долгий разговор и его последствия
Я поднимаю на него глаза. Моргаю.
«Обсудить? Серьезно?».
- Макс…
- Соня! – перебривает. - Ты всю неделю злишься.
- Я не…
- Из-за Вики, - не спрашивает, констатирует.
- Просто, - вздыхаю. - Я не понимаю. Почему ты женишься на мне, а не на ней, если до сих пор...
- Нет, - перебивает.
- Ты не дал мне договорить!
- Я знаю, что ты хочешь сказать, - он смотрит на меня. - Нет. Я не люблю ее. И кажется, никогда не любил. И это мне очень не нравится.
Я таращусь на него. А он смотрит на стол. Это у него - редкость: обычно он смотрит прямо. Сейчас - не может.
- Мы были вместе пять лет, - говорит он. - Все было правильно. Правильный человек, правильное время, правильный формат, - замолкает, прочищает горло. - Я заботился, - продолжает. - Цветы, рестораны, поездки. Все как надо.
- То есть это она…?
- Да, - усмехается. – Я эту фразу, наверное, буду помнить всегда. «Ты умеешь быть рядом, но не умеешь быть близко».
- Но…
- Она была права. Я не понял тогда, что она имеет в виду. Объяснил себе, что она слишком... много ждала. Что у нее завышенные ожидания…
Я моргаю.
- Я не хотел тебе ничего объяснять, - продолжает он, - не потому что люблю ее. А потому что увидел ее и подумал: вот человек, которому я не смог дать того, что она просила. И еще ее же и сделал виноватой.
- Но… может быть… ты просто не знал как…
- Может быть.
- И ты… все это время молчал… потому что думал об этом всем? С того вечера?
Пожимает плечами.
- И? – спрашиваю я.
- И я думал, - говорит он тихо, - что теперь я, кажется: знаю.
- Что изменилось? – сиплю, потому что у меня вдруг перехватило горло.
- Ты, - говорит он.
Одно слово, без пафоса, просто как факт. Я опускаю глаза и сижу с этим словом секунду, две. Оно теплое и неудобное одновременно - как когда долго мерзнешь и заходишь в тепло, и первые секунды почти больно.
- Макс, - говорю я наконец.
- Что.
- Ты понимаешь, что это... сложно.
- Понимаю.
- У нас договор.
- Понимаю.
- Никаких чувств, а потом развод...
- Соня.
- Что.
- Я понимаю, - говорит он. - Я не прошу тебя ничего решать прямо сейчас. Я просто... отвечаю на твой вопрос. Честно.
Я смотрю на него. В глазах усталость, губа закушена, руки сжаты.
«Он умеет быть рядом и не умеет быть близко», - сказала Вика.
Сейчас - он близко. Это видно. И это ему непривычно, сложно, может быть даже… больно? Как будто сделал шаг к пропасти.
- Я думала, - говорю я медленно, - что ты смотрел на нее тогда в ресторане так... как на меня не смотришь.
- Нет.
- Откуда ты знаешь, как ты на меня смотришь?
Пожимает плечами.
- Не знаю, - говорит он. - Но на нее - не так.
- Как - не так?
Он молчит секунду.
- Когда ты входишь в комнату, - говорит он, - я как будто перестаю думать о том, что делал.
Моргаю.
- Макс, - шепчу.
- Что.
- Ты сейчас...
- Да.
- Я не договорила.
- Я знаю.
Он встает из-за стола. Медленно. Идет ко мне - не торопясь, как человек, который принял решение и намерен его придерживаться. Останавливается рядом. Я смотрю на него снизу вверх.
- Макс.
- Что.
- Если ты сейчас сделаешь что-нибудь, - говорю я, - это уже не будет по договору.
- Знаю.
- И потом нельзя сделать вид, что...
- Знаю, Соня.
- Тогда зачем...
- Потому что, - говорит он, - я устал делать вид.
Он берет меня за руку. Просто - берет, как берут что-то, что давно хотели взять. Тянет. Я встаю. Но не потому что он тянет, а потому что сама! Мы стоим очень близко. Я чувствую его тепло. Не случайное «в обнимку во сне» из голубой комнаты, а живое, настоящее.
- Я злилась, - говорю я.
- Знаю.
- Это было глупо.
- Нет.
- Макс…
Он прикладывает палец к мои губам, а потом наклоняется и… целует. Не резко. Не торопливо. Так, как делает все - точно и без лишних движений. Его рука у меня в волосах - теплая, осторожная - и я понимаю, что стою и не дышу.
Потом дышу.
И отвечаю.
Это длится секунду. Или минуту. Или вечность. Я не считаю. Когда мы отстраняемся - совсем чуть-чуть, на расстояние выдоха - я смотрю на него. Он смотрит на меня.
- Ну, - говорю я.
- Ну, - говорит он.
- Это было...
- Да.
- Мы не договорили.
- Договорим.
- Когда?
- Потом.
- Это не ответ.
- Соня, - говорит он тихо, - замолчи.
И целует меня снова. На этот раз - дольше. Его руки - обе - у меня на талии, а моя рука - сама, я не планировала - оказывается у него на плече. Мы целуемся долго и сладко. И мне хорошо. Вот правда-правда очень хорошо. Но потом он отстраняется. Я открываю глаза. А он улыбается и чмокает меня в нос...
Потом мы сидим на диване. Я - с ногами, он рядом, его рука лежит у меня на талии - не обнимает, просто лежит. Как будто так и было всегда.
- Макс.
- Что.
- Договор, - говорю я.
- Что с ним?
- Там написано - никаких настоящих чувств. Пункт один.
Молчание.
- Ты помнишь договор наизусть? - спрашивает он.
Я смотрю на него.
- Макс.
- Что.
- Это было нарушение пункта один.
Он смотрит на меня. Серьезно - секунду. Потом говорит:
- Да.
- И что теперь?
- Не знаю, - говорит он. - Но санкции применять я не планирую.
Я смотрю на него. Не буду применять санкции: просто, точно, без лишнего.
- Ладно, - говорю я наконец.
- Ладно?
- Ладно в значении: я тоже.
Его рука чуть сжимает мою талию.
За окном ночь.
Плющ на стене.
Пульт - на правом подлокотнике, на месте.
«Ладно», - думаю я еще раз.
И это слово сейчас означает совсем не то, что раньше.
Глава 15. Правдивый ужин
Бабушка звонит в половину двенадцатого. В смысле - дня. Не ночи. Хотя по ощущениям - ночи, потому что я только что легла досыпать после смены в студии, и телефон орет прямо в ухо.
- Соня, - говорит бабушка. Не «здравствуй», не «как дела». Сразу - Соня. - Я приеду сегодня вечером. На ужин.
- Сегодня? - тупо.
- В семь. Или в половину восьмого. Как получится.
- Нина Аркадьевна, мы могли бы...
- Я привезу пирог, хотя... нет, не привезу. Антонина Васильевна заболела, некому печь. Ты умеешь печь?
- Я...
- Хорошо, - говорит бабушка так, как будто я сказала «да». - До вечера.
Гудки. Я лежу с телефоном в руке и смотрю в потолок. Сегодня. В семь. Или в половину восьмого. Как получится. Это на языке бабушки означает: в семь ровно, и горе тому, у кого не готово.
Макс не берет трубку - он на встрече. Отвечает через двадцать минут сообщением.
«Видел. Буду в шесть».
Я смотрю на сообщение. Видел. Не ничего страшного, не разберемся, просто - видел. Это у него означает: ситуация принята, действуй.
- Ладно, - говорю я вслух. Плющу. - Ладно, не паникуем.
Плющ молчит.
- Правильно. Паника - это непродуктивно. У нас шесть часов. Это много. Это очень много. Можно приготовить целый банкет за шесть часов... Или хотя бы ужин.
Я встаю.
В магазине я хожу между рядами и думаю о том, что у меня даже плана нет. Есть список в телефоне, который я составила в метро и который выглядит так: курица? мясо? рыба? суп? точно нет! салат? что-то горячее? блины? нет, блины это завтрак! пирог!!
Пирог. Бабушка сказала про пирог. Значит - пирог.
Я умею печь пирог. Один. С яблоками. Мама учила, когда мне было лет двенадцать, и с тех пор я его пеку каждый раз, когда нервничаю. Это моя терапия и мой единственный кулинарный козырь.
Сегодня - нервничаю. Значит - пирог.
Набираю корзину. Курица для горячего. Пусть будет горячее! И... картошка- да. Дальше: яблоки, мука, масло, сахар, все остальное. На кассе обнаруживаю, что взяла два килограмма яблок вместо одного. Хочу сказать, чтобы один киллограм выложили обратно. Потом решаю - нет, пусть будет - на всякий случай.
Два килограмма яблок - это нормально. Это запас.
Дома начинается. Я готовлю так, как умею - то есть со вкусом, с настроением и с полным разрушением кухни. Это неизбежно. Так было всегда: мама говорила, что я готовлю сердцем и локтями одновременно.
Курица в духовке. Картошка на плите. Пирог - в процессе, тесто уже месится, яблоки нарезаны, корицу я забыла. Но она нашлась у Макса в дальнем углу шкафа, немного слежалась, но запах есть.
Мука на столешнице. Немного на полу. Много на мне.
Кастрюля с картошкой булькает. Духовка пахнет курицей. На подоконнике - горшки с фиалками, они открылись сегодня утром, два новых цветка, фиолетовые - красиво рядом с этим всем.
Я кручусь между плитой, духовкой и столом, пробую, солю, мешаю. В наушнике играет что-то бодрое. Я подпеваю - тихо, себе под нос, потому что пою я ровно так же, как танцую: с душой и без таланта.
В общем - нормально. Все под контролем.
Макс приходит в шесть. Я оборачиваюсь от плиты. Он стоит в коридоре и смотрит на кухню. На муку на столе. На кучу мисок, кастрюль. На меня - с деревянной ложкой в руке, с белым разводами и волосами, которые я заколола карандашами.
- Все нормально, - говорю я.
- Я вижу.
- Это рабочий беспорядок.
- Это катастрофа.
- Макс, - указываю ложкой на табуретку. - Садись. Не мешай. Скоро пирог.
- Ты испекла пирог.
- Пеку. Он еще в духовке. Двадцать минут.
Он проходит на кухню. Смотрит на духовку - на стекло, за которым что-то золотится и пахнет корицей и яблоками.
- Яблочный? - спрашивает он.
- Единственный, который умею.
- Пахнет хорошо.
- Знаю.
Он садится на табуретку. Смотрит, как я толку картошку.
- Помочь?
- Убери муку со стола. Аккуратно. Там под ней - разделочная доска.
Он убирает. Находит доску. Кладет в раковину.
- Еще?
- Нарежь хлеб. Хлеб в пакете, нож в третьем ящике.
Приподнимает бровь - ну да, я указываю ему где лежат ножи. Дожили! Но ничего не говорит, берет пакет с хлебом. Нарезает хлеб ровно и аккуратно, как режет все. Я пробую соус, добавляю чуть соли, пробую снова.
- Макс.
- Что.
- Ты боишься бабушки?
- Нет.
- Я боюсь, - честно говорю я. - Немного.
- Почему?
- Потому что она все видит насквозь. И потому что мне... - я с остервенением толку картошку, - мне важно что она думает. Это глупо, да?
- Нет.
- Она меня не одобряет.
- Она тебя изучает, - говорит Макс. - Это разные вещи.
Я смотрю на него.
- Откуда ты знаешь?
- Если бы не одобряла - у нее бы не задержалось. Там все однозначно.
Это правда. Это я уже выяснила опытным путем. Таймер на духовке пищит.
- Пирог! - говорю я.
Бабушка приезжает в семь ровно. Звонит в домофон - раз, коротко. Поднимается. Входит. Осматривает прихожую. Кухню. Там чисто - я все успела прибрать! Стол, который Макс еще раз протер на всякий случай, пока я снимала фартук. Фиалки на подоконнике. Плющ на стене.
Потом смотрит на меня.
- Пирог? - спрашивает она.
- Яблочный.
- С корицей?
- С корицей.
Она кивает. Одобрительно - это у нее почти незаметно, но я уже научилась. Садится во главе стола в гостиной. Мы садимся сбоку. Макс разливает вино.
Ужин идет.
Бабушка ест аккуратно и с достоинством. Говорит про соседей, про черепах - в фонд поступило пожертвование из Бразилии, это важно. Спрашивает Макса про работу - он отвечает коротко, она слушает внимательно. Спрашивает меня про студию - я рассказываю про новый корпоративный заказ, который пришел через «Grand Soleil».
- Хорошо, - говорит бабушка. - Связи надо использовать.
- Я предпочитаю называть это партнерством, - говорю я.
- Называй как хочешь. Главное - результат.
Это, кажется, комплимент. Я принимаю. За окном темно. На столе горит свеча - Макс поставил, пока накрывал, я не просила. Хорошо получилось. Уютно. В какой-то момент Макс встает.
- Чай поставлю, - говорит он. - И пирог нарежу.
Уходит на кухню. Мы остаемся с бабушкой вдвоем. Я жду. Готовлюсь мысленно к вопросу про детей, или про пианино, или про что она еще придумает. Бабушка смотрит на свечу. Потом на меня.
- Соня, - говорит она.
- Да.
- Я поменяла о тебе мнение.
Я смотрю на нее.
- Я хотела для Максима правильную девушку, - продолжает она спокойно. - Из нашего круга. Тихую. Понятную, - кивает сама себе. - А ты... Ты не правильная. Ты - другая.
- Я знаю, - говорю я.
- Но рядом с тобой он живой. - Она смотрит в сторону кухни, откуда слышно, как Макс гремит посудой. - Я давно не видела его живым. Макс... он и сам... очень правильный. Очень успешный. И... очень одинокий.
Я молчу.
- Так что, - говорит бабушка, - наверное, можно теперь и не умирать.
Я смотрю на нее.
- Как - не умирать?
- Ну, - она поправляет жемчужную нитку, - выздороветь.
- Что?
- Он тебе не говорил? – склоняет голову чуть набок, - Я ему сказала, что у меня диагноз и времени немного. Но, тьфу-тьфу-тьфу, - она стучит по деревянному подлокотнику кресла. - Я здорова как черепаха. Они, между прочим, живут до ста пятидесяти лет. Я планирую не отставать…
Глава 16. Жить долго и счастливо
В комнате тишина.
- То есть, - тяну я, - Вы не умираете.?
- Нет.
- Совсем.
- Совсем.
- Но Макс думал...
- Максим думал то, что я ему сказала, - говорит бабушка без малейшего смущения.
- Это была ложь, - говорю я.
- Это была педагогическая мера.
Я смотрю на нее. Она смотрит на меня. Абсолютно спокойно. С достоинством. Как человек, который принял решение, выполнил его и готов защищать при необходимости, но особо не беспокоится.
- Нина Аркадьевна, - говорю я.
- Что.
- Вы понимаете, что он...
- Обрадуется?
- Да, но…
- Послушай, Сонечка.
У меня падает челюсть – «Сонечка?!».
- Я много лет смотрела, как он строит свою идеальную жизнь. Ровную как… как бетонная стена. И мне захотелось ее чуточку расшатать, - почти хихикает. - Черепахи, кстати, тоже так - яйцо не треснет, пока черепашонок его не расшатает.
Моя челюсть опять начинает стремиться к полу.
- Я не поняла, - откашливаюсь, - Черепашонок это вы или он?
- Это просто сравнение.
Из кухни слышны шаги. Макс
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.