12 сибирских стульев

2.

Но больше всего Ипполита Матвеевича поразили стены.

Все заборы, тумбы, столбы и стены строящихся зданий были облеплены бумагой. Это было похоже на омскую весну девятнадцатого года, когда каждая партия и каждый атаман клеили свои приказы поверх чужих. Только приказов теперь не было. Были плакаты, объявления и листовки, и все они чего-то хотели от Ипполита Матвеевича.

На сырых телеграфных столбах ёжились мокрые объявления с расплывшимися химическими буквами: «Даю уроки английского для поступающих на американский завод», «Обучаю игре на гавайской гитаре по цифровой системе», «Перевожу дюймы в вершки и обратно. Недорого. Спросить инженера Полонского в пивной „Ермак“».

Над ними, в три человеческих роста, висели огромные официальные плакаты, изданные Сибирским правительством к пятилетию индустриализации.

С первого плаката, розовый, круглый и довольный, смотрел президент Вологодский. Он стоял в поле спелой пшеницы, на фоне дымящих заводских труб, и обнимал обеими руками два огромных бидона с маслом, как обнимают внуков. Бидоны были серебряные и сияли. Над головой президента восходило солнце, на котором было написано: «Сибирь процветает!» Внизу помельче: «Единство. Труд. Масло». Художник изобразил президента так, что по лицу его решительно нельзя было угадать, к какой партии он принадлежит, и все три партии остались плакатом довольны.

Со второго плаката строго, сдвинув брови, смотрел председатель Совета министров и министр внутренних дел Новосёлов. Он был молод, худ, в пенсне и в чёрном сюртуке и держал за шиворот маленького испуганного человечка в картузе, у которого из-за пазухи сыпались железнодорожные гайки, костыли и куски медного провода. Подпись гласила: «Ворующий на железной дороге — ворует у всей Сибири!» Человечек на плакате был очень похож на завхоза Альхена, но Ипполит Матвеевич Альхена ещё не знал и потому не оценил сходства.

С третьего плаката, сияя золотыми очками, улыбался министр финансов Михайлов, румяный, гладкий, в цилиндре. Одной рукой он показывал на груду мешков с долларами, фунтами и франками, а другой — на дымящиеся трубы. Подпись была набрана крупно и уверенно: «ВСЕ КРЕДИТЫ ВЫПЛАТИМ!» Плакату, по-видимому, верили не все. Под гордой подписью чья-то рука вывела углём, неровно, но разборчиво: «…после дождичка в четверг». Кто-то третий, более основательный, пририсовал над головой министра тучку.

Ипполит Матвеевич остановился у плаката с министром финансов и испытал к нему нечто вроде симпатии. Он сам много раз обещал выплатить все кредиты. Особенно «Аквариуму».

3.

Но не одни министры клеили бумагу на омские заборы.

Пониже, на уровне глаз, поверх объявлений о гавайской гитаре, а кое-где и поверх строгого Новосёлова, белели другие листки, отпечатанные плохо, на серой бумаге, но с большим чувством.

«ТОВАРИЩИ РАБОЧИЕ ОМСКОГО ЗАВОДА СЕЛЬХОЗМАШИН! — кричала одна листовка. — Завод ещё не построен, а американский капитал уже выжимает из вас пот! Восьмичасовой рабочий день — только на бумаге! Дюймы — в пользу хозяев, вершки — в пользу трудящихся! Вступайте в Союз металлистов! Долой эсеро-областническую коалицию — прислужницу Уолл-стрита! Вся власть — рабочим Советам! Сибирская организация РКП(б)».

«РАБОЧИЕ! — вторила ей другая, с чёрной каймой. — Не нужны вам ни министры, ни комиссары, ни американские мастера! Завод — тем, кто его строит! Создавайте свободные рабочие синдикаты на каждой площадке! Долой государство, долой дюймы, долой вершки! Метрическая система — единственная система вольного человечества! Да здравствует анархо-синдикализм! Омская федерация анархистов-синдикалистов имени Кропоткина».

Третья листовка, от социал-демократов, призывала к тому же, но умеренно, и просила рабочих не вступать ни в союз большевиков, ни в синдикат анархистов, а только в свой, социал-демократический профсоюз, который отличался от первых двух тем, что был за рабочий контроль, но против того, чтобы что-нибудь контролировать немедленно.

Завод, из-за которого шла вся эта бумажная война, был построен пока на треть. Профсоюзов на нём было уже четыре. Американцы, по слухам, никак не могли понять, с кем из них подписывать договор, и на всякий случай подписали со всеми четырьмя, каждому пообещав, что он единственный.

Ипполит Матвеевич читал листовки с нарастающим возмущением. Шея его побагровела, бритая голова покрылась пятнами.

— Большевики, — бормотал он. — Открыто. На заборах. В Омске. И анархисты! С чёрной каймой! И никто не срывает!

Это было выше его понимания. Он помнил, что ещё в двадцатом году за такую листовку в Омске могли в лучшем случае посадить, а в худшем отдать офицерам из контрразведки. А теперь большевики сидели в думе, а профсоюз анархистов заключил колдоговор с владельцами Черемховских копей. И все они легально, по закону, с печатью и регистрацией, призывали свергнуть ту самую республику, которая им это разрешила.

— Куда катится республика? — сказал Ипполит Матвеевич вслух, обращаясь к листовке с чёрной каймой. — Это же… это же либерализм!

Проходивший мимо рабочий в брезентовой куртке посмотрел на него, на его бритую голову и сползающую шляпу и сказал добродушно:

— Это, дядя, демократия. Привыкай.

— Не желаю привыкать! — сказал Ипполит Матвеевич.

— А тебя никто и не спрашивает, — так же добродушно ответил рабочий. — У нас всех спрашивают только раз в три года, на выборах.

И пошёл дальше, к заводу.

4.

В таких мыслях Ипполит Матвеевич дошёл до улицы Демократии (он не знал, до какой из двух). В этом месте к нему вернулось давнее ощущение, что вот сейчас из-за угла двухэтажного дома с длинным балконом непременно выйдет знакомый. Ипполит Матвеевич даже приостановился в ожидании.

Но знакомый не вышел. Сначала из-за угла показался стекольщик с ящиком стекла и буханкой замазки медного цвета. За ним выдвинулся франт в американской кепке с огромным козырьком, по всей видимости, переводчик. За ним с барабанным топаньем прошёл отряд сибирских скаутов в бело-зелёных галстуках, мальчиков лет двенадцати, которые шли в ногу, пели «Из тайги, тайги гремучей» и неустрашимо пересекали лужу, начинавшуюся у кооперативной лавки и тянувшуюся до самого здания бывшей Ставки.

И вдруг Ипполит Матвеевич почувствовал жар в ладонях и прохладу в животе.

Прямо на него шёл незнакомый гражданин с добрым лицом, держа на весу, как виолончель, стул. Ипполит Матвеевич, которым неожиданно овладела икота, всмотрелся и сразу узнал свой стул.

Да! Это был гамбсовский стул, обитый потемневшим в революционных бурях английским ситцем в цветочках. Это был ореховый стул с гнутыми ножками. И задняя ножка его была подбита дощечкой, и дощечка прибита гвоздиком — той самой Тихоновой починкой. Ипполит Матвеевич почувствовал себя так, будто ему выпалили в ухо.

Незнакомец был одет в коротенькое пальто с барашковым воротником и утиный картуз. Бородка у него была чёрная и неровная, топорщилась на одну сторону, как кедровая шишка.

— Точить ножи-ножницы, бритвы править! — закричал поблизости баритональный бас.

И сейчас же донеслось тонкое эхо:

— Паять, починять!

— «Народная Сибирь»! «Сибирская жизнь»! «Рабочая газета»! «Сибирский вестник» по-английски! Министр Михайлов обещает выплатить кредиты! Читайте, читайте!

Где-то наверху со звоном высадили стекло. Потрясая город, проехал американский грузовик с цементом. Засвистел земский милиционер. Жизнь кипела и переливалась через край. Времени терять было нечего.

5.

Ипполит Матвеевич леопардовым скоком приблизился к возмутительному незнакомцу и молча дёрнул стул к себе. Незнакомец дёрнул стул обратно. Тогда Ипполит Матвеевич, держась левой рукой за ножку, стал с силой отрывать толстые пальцы незнакомца от стула.

— Грабят, — шёпотом сказал незнакомец, ещё крепче держась за стул.

— Позвольте, позвольте, — лепетал Ипполит Матвеевич, продолжая отклеивать пальцы.

Стала собираться толпа. Человека три уже стояли поблизости, с живейшим интересом следя за развитием конфликта. Один из них, конторщик, достал блокнот, вероятно, чтобы записать, на чьей стороне большинство.

Тогда оба опасливо оглянулись и, не глядя друг на друга, но не выпуская стула из цепких рук, быстро пошли вперёд, как будто ничего не было.

«Что же это такое?» — отчаянно думал Ипполит Матвеевич.

Что думал незнакомец, понять было нельзя, но походка у него была самая решительная.

Они шли всё быстрее и, завидев в глухом переулке строительную площадку, огороженную забором с американскими надписями и заваленную бочками цемента, кирпичом и досками, как по команде повернули туда. Здесь силы Ипполита Матвеевича учетверились.

— Позвольте же! — закричал он, уже не стесняясь.

— Ка-ра-ул! — еле слышно воскликнул незнакомец.

И так как руки у обоих были заняты стулом, они стали пинать друг друга ногами. Сапоги незнакомца были с подковами, и Ипполиту Матвеевичу сначала пришлось довольно плохо. Но он быстро приспособился и, прыгая то вправо, то влево, как будто танцевал краковяк на благотворительном балу в Барановске, увёртывался от ударов противника и старался поразить его в живот. В живот ему попасть не удалось, потому что мешал стул, но зато он угодил в коленную чашечку врага, после чего тот мог лягаться только левой ногой.

— О Господи! — зашептал незнакомец.

И тут Ипполит Матвеевич увидел, что незнакомец, возмутительнейшим образом похитивший его стул, — не кто иной, как священник церкви Фрола и Лавра в Калачинске, отец Фёдор Востриков.

Ипполит Матвеевич опешил.

— Батюшка! — воскликнул он, в удивлении снимая руки со стула.

Отец Востриков полиловел и разжал наконец пальцы. Стул, никем не поддерживаемый, свалился на битый кирпич.

— Где же ваши усы, уважаемый Ипполит Матвеевич? — с наивозможной язвительностью спросила духовная особа.

— А ваши локоны где? У вас ведь были локоны! — с невыносимым презрением ответил Ипполит Матвеевич. — И борода была. Благообразная. А теперь — шишка!

Он окатил отца Фёдора взглядом необыкновенного благородства и, взяв стул под мышку, повернулся, чтобы уйти. Но отец Фёдор, уже оправившийся от смущения, не дал ему такой лёгкой победы. С криком «Нет, прошу вас!» он снова ухватился за стул. Первая позиция была восстановлена. Оба противника стояли, вцепившись в ножки, как коты или боксёры, мерили друг друга взглядами и похаживали из стороны в сторону.

Хватающая за сердце пауза длилась целую минуту.

6.

— Так это вы, святой отец, — проскрежетал Ипполит Матвеевич, — охотитесь за моим имуществом?

С этими словами Ипполит Матвеевич лягнул святого отца ногой в бедро.

Отец Фёдор изловчился, злобно пнул предводителя так, что тот согнулся, и зашипел:

— Это не ваше имущество!

— А чьё же?

— Не ваше.

— А чьё же?

— Не ваше, не ваше.

— А чьё же, чьё?

— Не ваше!

Шипя так, они неистово лягались.

— А чьё же это имущество? — возопил предводитель, погружая ногу в живот святого отца.

Преодолевая боль, святой отец твёрдо сказал:

— Это сибирское имущество!

— Сибирское?

— Да-с, да-с, сибирское!

Говорили они с такой необыкновенной быстротой, что слова сливались.

— И с чего же оно сибирское?

— Естественное богатство Сибири есть достояние области! Достояние области!

— И кем это объявлено?

— Потаниным! Григорием Николаевичем! Ещё в девятьсот седьмом году!

— Я эти бриллианты из России вывез! — закричал Ипполит Матвеевич. — Из России! Через Глазов!

— А пролежали они девять лет в Сибири! — не уступал отец Фёдор. — Девять лет! Они теперь сибирские! У них сибирское гражданство! Им, если хотите знать, место в Омске, в свечном заводе, а не в ваших московских кабаках!

— А-а-а!.. — сказал Ипполит Матвеевич, леденея, как мята. — Достояние области? Так, может быть, вы, святой отец, областник?

— М-может быть!

Тут Ипполит Матвеевич не выдержал. С воплем «может быть?!» он смачно плюнул в доброе лицо отца Фёдора. Отец Фёдор немедленно плюнул в лицо Ипполита Матвеевича и тоже попал. Стереть слюну было нечем: руки были заняты стулом. Ипполит Матвеевич издал звук открываемой двери и изо всей мочи толкнул врага стулом. Враг упал на бочку с цементом, увлекая за собой задыхающегося Воробьянинова. Борьба продолжалась в партере.

Вдруг раздался треск: отломились сразу обе передние ножки. Тихонова дощечка, честно прослужившая семь лет, отлетела первой. Забыв друг о друге, противники принялись терзать ореховое кладохранилище. С печальным криком чайки разодрался английский ситец в цветочках. Спинка отлетела, отброшенная могучим порывом. Кладоискатели рванули рогожу вместе с медными гвоздиками и, ранясь о пружины, погрузили пальцы в шерстяную набивку. Потревоженные пружины пели. Через пять минут стул был обглодан. От него остались рожки да ножки. Во все стороны катились пружины. Ветер носил по строительной площадке гнилую шерсть, и она оседала на американских бочках с цементом, как ранний снег. Гнутые ножки лежали в яме с известью.

Бриллиантов не было.

— Ну что, нашли? — спросил Ипполит Матвеевич, задыхаясь.

Отец Фёдор, весь покрытый клочками шерсти, отдувался и молчал.

— Вы аферист! — крикнул Ипполит Матвеевич. — Я вам морду побью, отец Фёдор!

— Руки коротки, — ответил батюшка.

— Куда же вы пойдёте весь в пуху?

— А вам какое дело?

— Стыдно, батюшка! Вы просто вор!

— Я у вас ничего не украл! Я этот стул купил! За три рубля! У Паши Эмильевича! С распиской!

— Как же вы узнали об этом? Использовали в своих интересах тайну исповеди? Очень хорошо! Очень красиво! Очень по-сибирски!

С негодующим «Пфуй!» Ипполит Матвеевич покинул строительную площадку и, на ходу чистя рукава пальто от шерсти и цемента, направился к дворницкой.

На заборе, мимо которого он проходил, министр финансов Михайлов по-прежнему обещал выплатить все кредиты. Над ним по-прежнему висела нарисованная тучка.

7.

На углу Любинского и Кооперативной Воробьянинов увидел своего компаньона.

Технический директор и главный руководитель концессии стоял вполоборота, приподняв левую ногу: ему чистили апельсиновые штиблеты канареечным кремом. Чистильщик, мальчишка-бурят, работал быстро и с уважением, как работают с дорогой вещью. Остап беззаботно насвистывал американский фокстрот, который в ту весну играли во всех омских кинематографах перед сеансом.

Ипполит Матвеевич подбежал к нему.

— Ну, как податное управление? — деловито спросил Остап и сейчас же добавил: — Подождите, не рассказывайте. Вы слишком взволнованы, прохладитесь. Вы весь в шерсти. Вы что, стригли овцу?

Выдав чистильщику семь копеек, Остап взял Воробьянинова под руку и повлёк его по улице.

— Ну, теперь вываливайте.

Всё, что вывалил взволнованный Ипполит Матвеевич, Остап выслушал с большим вниманием.

— Ага! Небольшая чёрная бородка, подстриженная на одну сторону, как шишка? Правильно! Пальто с барашковым воротником, коротковатое? Утиный картуз? Понимаю. Это стул из богадельни. Куплен сегодня утром у Паши Эмильевича за три рубля. Паша мне этого гражданина описал со всеми подробностями, когда я его прижал. Только я думал, что это перекупщик, а это, оказывается, конкурент. Духовного звания.

— Да вы погодите…

И Ипполит Матвеевич рассказал главному концессионеру обо всех подлостях отца Фёдора, о тайне исповеди, о Потанине и о сибирском гражданстве бриллиантов.

Остап омрачился.

— Кислое дело, — сказал он. — Таинственный соперник. Да ещё и с идеологией. С идеологией хуже всего: с человеком без идеологии можно договориться, а с идеологией — только опередить. Его нужно опередить, а морду ему мы всегда успеем пощупать. В податное управление! Заседание продолжается.

Но в податное управление они в тот день не попали. Пока друзья закусывали в пивной «Ермак» и Остап разузнавал, где теперь помещается земское податное управление и когда в нём принимают посетителей, день кончился. Податное управление, как выяснилось, принимало посетителей с десяти до двух, кроме суббот, воскресений, праздников и дней заседаний губернского земского собрания, которые бывали по вторникам и четвергам.

Золотые битюги снова превратились в коричневых. Бриллиантовые капли холодели на лету и плюхались оземь. В пивных пиво поднялось в цене: наступил вечер. На Любинском зажглись новые электрические фонари, через один. Рабочие у трамвайных путей сложили инструмент и, споря о том, в какой профсоюз вступать, разошлись по домам. Из кинематографа «Иллюзион» вышла первая партия публики, отсмотревшей третью серию американского боевика «Акулы Нью-Йорка». Отряд скаутов, возвращаясь с первой весенней прогулки, с барабанным топаньем прошёл мимо и в последний раз за день пересёк ту же самую лужу.

На фасаде здания бывшей Ставки, где теперь помещался Комитет по индустриализации Сибири, таинственно светились под входящей в город луной гипсовые тигры, победы и кобры.

Идя к дворницкой рядом с замолчавшим вдруг Остапом, Ипполит Матвеевич посмотрел на них. В девятнадцатом году здесь сидела Ставка, и офицеры, выходя по вечерам из подъезда, очень гордились кобрами. Они считали их символом белой идеи, которая, как кобра, затаилась и ждёт. Белая идея так и не дождалась. Теперь кобры охраняли американские, английские и французские кредиты и, судя по выражению гипсовых морд, тоже не очень верили, что их когда-нибудь выплатят.

«Найду», — подумал Ипполит Матвеевич, вглядываясь в гипсовую победу.

Тигры ласково размахивали хвостами, кобры радостно сокращались, и душа Ипполита Матвеевича наполнилась уверенностью.

Глава XII. Слесарь, попугай и гадалка