12 сибирских стульев

1.

Ипполит Матвеевич проснулся по привычке в половине восьмого, пророкотал «гут морген» и направился к отливу, устроенному тут же, в углу дворницкой. Водопровод в особняке провели ещё при прежнем купце, но провели, как тогда водилось, только в господские комнаты. Земство, получив дом под богадельню, собиралось протянуть трубу и в дворницкую, но смету третий год не могли утвердить: эсеры требовали начать с прачечной, областники — с кухни, а социал-демократы — с дворницкой, но непременно с рабочим контролем. Поэтому Тихон умывался по-старому, из рукомойника над отливом.

Ипполит Матвеевич умывался с наслаждением, отплёвывался, причитал и тряс головой, чтобы избавиться от воды, набежавшей в уши. Вытираться было приятно. Но, отняв от лица полотенце, Ипполит Матвеевич увидел, что оно испачкано тем радикально-чёрным цветом, которым с позавчерашнего дня были окрашены его горизонтальные усы.

Сердце Ипполита Матвеевича сразу потухло. Он бросился к карманному зеркальцу, лежавшему на табуретке. В зеркальце отразились большой нос и зелёный, как молодая травка, левый ус. Ипполит Матвеевич поспешно передвинул зеркальце направо. Правый ус был того же омерзительного цвета. Нагнув голову, словно желая забодать зеркальце, несчастный увидел, что радикальный чёрный цвет ещё господствовал в центре каре, но по краям был обсажен той же травянистой каймой, как клумба у земской управы.

Всё существо Ипполита Матвеевича издало такой громкий стон, что Остап Бендер открыл свои чистые голубые глаза.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Бендер и сейчас же сомкнул сонные вежды.

— Товарищ Бендер, — умоляюще зашептала жертва «Титаника». — Господин Бендер… Гражданин…

Остап проснулся после многих толчков и уговоров. Он внимательно посмотрел на Ипполита Матвеевича и радостно засмеялся. Отвернувшись от президента концессии, технический директор содрогался, хватался за спинку кровати, кричал «не могу!» и снова бушевал.

— С вашей стороны это нехорошо, господин Бендер! — сказал Ипполит Матвеевич, с дрожью шевеля зелёными усами.

Это придало новые силы уже изнемогшему было Остапу. Чистосердечный его смех продолжался ещё минут десять. Наверху, в богадельне, бывшая фрейлина снова застучала в пол клюкой. Отдышавшись, Остап сразу сделался очень серьёзным.

— Что вы на меня смотрите такими злыми глазами, как ревизор на недостачу? Вы на себя посмотрите. Вы похожи на флаг Сибирской республики. Не хватает только белого.

— Но ведь мне аптекарь говорил, что это будет радикально-чёрный цвет. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином… Контрабандный товар. Советский. Московского химтреста.

— Московского? — Остап взял флакон двумя пальцами, как берут дохлую мышь. — Московский химтрест такого не делает. Московский химтрест делает только отчёты. Вся советская контрабанда, которая продаётся в Сибири, делается в Новониколаевске, на Нахаловке. Там есть мастерская, где советские этикетки печатают лучше, чем в Москве, и с орфографическими ошибками, для правдоподобия. Я лично знаком с её владельцем: мы полгода сидели в одной камере, и он читал там лекции о красителях… И потом посмотрите. Вы читали это?

— Читал.

— А вот это, маленькими буквами? Тут ясно сказано, что после мытья горячей и холодной водой, мыльной пеной и керосином волосы надо не вытирать, а сушить на солнце или у примуса… Почему вы не сушили? Куда вы теперь пойдёте с этой зелёной липой? В ботанический сад?

Ипполит Матвеевич был подавлен.

2.

Вошёл Тихон. Увидев барина в зелёных усах, он перекрестился, подумал и перекрестился ещё раз, другой рукой, на всякий случай. Потом попросил опохмелиться.

— Выдайте рубль ревизионной комиссии, — предложил Остап, — и, пожалуйста, не записывайте на мой счёт. Это ваше интимное дело с бывшим служащим. Подожди, отец, не уходи. Дельце есть.

Остап завёл с дворником беседу о мебели, и уже через пять минут концессионеры знали всё, что знал Тихон. Знал он немного, но помнил хорошо, как помнят люди, у которых в жизни было мало событий.

Весной двадцатого года, рассказывал Тихон, приехали к барину ломовики, четыре подводы. Барин стоял на крыльце в шубе, хотя было уже тепло, и считал стулья, когда их выносили: «Восемь… девять… одиннадцать… двенадцать». Двенадцатый вынесли последним, и на нём ломовики поскользнулись. Мостки тогда были мокрые, после дождя. Стул упал с подводы прямо на тумбу, и у него подломилась задняя ножка. Бородатый, который приехал с ломовиками от магазина, посмотрел на стул и сказал: «С изъяном не принимаю. У нас комиссия, у нас всё по описи». Барин махнул рукой: «Возьми себе, Тихон». И уехал с бородатым в магазин, а вечером, говорили, в «Аквариум».

— А ножку? — замирая, спросил Ипполит Матвеевич. — Ножку ты… чинил?

— А как же. Сам и чинил. Дощечку подложил, гвоздиком прибил. Хороший стул, крепкий. В старое время работа была хорошая. Ещё тридцать лет может выстоять.

— А сиденье? — ещё тише спросил Ипполит Матвеевич. — Обивку не трогал?

— Зачем её трогать? Сиденье целое. Цветочки на нём. Я на нём сидел три года, как барин. А потом, как дом под старух отдали, завхоз ихний, земский, пришёл и забрал. «Казённое, — говорит, — имущество, по описи передано». Я ему говорю: какое казённое, мне барин подарил. А он говорит: «Демократия, отец. Барские подарки недействительны». Унёс наверх, в гостиную, к генеральшам.

— Так он что, здесь, в доме?

— Здесь и стоит. Наверху. На нём фрейлина сидит, которая клюкой стучит. Она говорит, он ей Петербург напоминает.

Ипполит Матвеевич почувствовал, как у него задрожали колени. Остап посмотрел на потолок с таким выражением, с каким смотрят на сейф.

— А остальные одиннадцать? — спросил он. — Куда их бородатый повёз?

— В магазин, на Любинский. Комиссионный был такой, «Всё для дома». Только его давно нет. В двадцать третьем году закрыли. Земство налогом задавило, а бородатый собрался и уехал.

— Куда уехал?

— В Иркутск, говорили. У него там брат. Тоже по мебели.

— А фамилия? Фамилию помнишь?

Тихон долго думал, шевеля губами и закатывая глаза, как делают люди, которые точно знают, что знали, но никак не могут вспомнить.

— Не помню, — сказал он наконец с сожалением. — На «Ф» как-то. Или на «В». Бородатый он был, это помню. Борода вот такая, рыжая. А фамилию не помню.

— Ну иди, дружок, — сказал Ипполит Матвеевич, — возьми ещё рубль. Да смотри никому не говори, что я приехал. Особенно Ангелову.

— Могила, барин, — с чувством сказал Тихон и ушёл, крестясь то одной, то другой рукой.

3.

Услав дворника и прокричав «лёд тронулся!», Остап Бендер снова обратился к усам Ипполита Матвеевича.

— Придётся снова красить. Давайте деньги, пойду в аптеку. Ваш «Титаник» ни к чёрту не годится, только собак красить. Вот в старое время была красочка! Мне один беговой профессор рассказал волнующую историю. Вы интересовались бегами? Нет? Жалко. Волнующая вещь. Омский ипподром — лучший в республике, туда даже американцы ходят ставить, только ничего не понимают и всегда ставят на серых.

— Так вот. Был такой знаменитый эмигрант, граф Друцкий. Бежал из Москвы в восемнадцатом с тремя чемоданами, а через три года у него остался один, и тот пустой. Всё проиграл на омских бегах. Король проигрыша. Когда у него уже, кроме долгов, ничего не было и граф подумывал, не застрелиться ли ему или, что ещё хуже, не пойти ли служить в кооператив, один жучок дал ему за пятьдесят рублей замечательный совет. Граф уехал в Маньчжурию и через год вернулся с рысаком-трёхлеткой. Говорил, что чистокровный орловец, вывезенный из России контрабандой. С аттестатом. После этого граф не только вернул свои деньги, но выиграл ещё тысяч тридцать золотом. Его орловец Маклер всегда приходил первым. На большом осеннем призу он на целый корпус обошёл американского рысака мистера Харримана, которого привезли прямо из Кентукки. Гром! Американцы требовали проверки, но аттестат был в порядке…

— Но тут в Омске пошли осенние дожди, и один наблюдательный ветеринар из земской управы замечает, что все рысаки на ипподроме после дождя как рысаки, а у Маклера с боков течёт, и масть меняется, как у вас. Скандал был неслыханный! Оказалось, что Маклер не орловец, а перекрашенный монгольский иноходец с примесью американской крови. Знаете, эти монгольские лошадки — злые, маленькие и резвые, как черти, их к орловцам на версту не подпускают. Графу дали три года исправительного дома с правом пользования библиотекой. Он, говорят, за эти три года прочёл всего Толстого и вышел толстовцем. Теперь пашет землю под Тарой и ни на что не ставит. Каково? Вот это красочка была! Не то что ваши усы.

— Но аттестат? — спросил Ипполит Матвеевич. — У него ведь был отличный аттестат?

— Такой же, как этикетка на вашем «Титанике». С Нахаловки. Давайте деньги на новую краску.

Остап вернулся через полчаса с новым флаконом.

— «Ниагара». Американская. Из Чикаго, через Владивосток, с таможенной пломбой. Изумительный каштановый цвет, придающий волосам нежность и пушистость. Возможно, что лучше вашего «Титаника». Во всяком случае, дороже. Снимайте пиджак!

Начался обряд перекраски. Но изумительный каштановый цвет, придающий нежность и пушистость, смешавшись с зеленью «Титаника», неожиданно окрасил голову и усы Ипполита Матвеевича во все краски солнечного спектра. Усы стали лиловыми с оранжевыми концами, виски — синими, а темя приобрело тот неопределённый, переливчатый оттенок, какой бывает у мыльного пузыря перед тем, как он лопнет.

Ничего ещё не евший с утра Воробьянинов злобно ругал все парфюмерные заводы на свете: и советские, и американские, и подпольные, на Нахаловке.

— Это закономерно, — бодро заметил Остап, разглядывая результат. — Советское с американским не смешивается. Это вам любой эмигрантский инженер с Омского завода скажет. У них там тоже дюймы с вершками не смешиваются, и тоже получается радуга. Таких усов, должно быть, нет даже у китайского маршала Чжан Цзолиня, а у него, говорят, усы самые выдающиеся на всём Дальнем Востоке. Но жить с такими волосами в Омске не рекомендуется. Вас примут за американского миссионера из секты, которая красит волосы в цвета радуги в знак Завета, и баптисты заберут вас в хор. Придётся сбрить.

— Я не могу, — скорбно ответил Ипполит Матвеевич. — Это невозможно.

— Что, усы дороги вам как память?

— Не могу, — повторил Воробьянинов, понурив голову.

Усы были последним, что у него осталось от Барановска. Имение отобрали мужики, особняк — Советы, омский дом — он продал сам, гарнитур пропил, жену похоронил в Калачинске, тёщу тоже. Усы оставались. Они пережили Глазов, беженскую очередь, «Аквариум», тиф и девять лет войлочной подушечки. Они были параллельны линии стола, на них клали солнечные лучи, как эполеты. Без них Ипполит Матвеевич не представлял себя.

— Тогда вы всю жизнь сидите в дворницкой, — сказал Остап, — а я пойду за стульями. Кстати, первый стул прямо над нашей головой. На нём фрейлина.

— Брейте! — сказал Ипполит Матвеевич.

4.

Разыскав ножницы, Бендер мигом отхватил усы. Взращиваемые Ипполитом Матвеевичем десятилетиями, они бесшумно свалились на пол, лиловые с оранжевым, и легли там, как два осенних листа. С головы падали волосы радикально-чёрного цвета, зелёные, синие и ультрафиолетовые.

Покончив со стрижкой, технический директор достал из кармана старую американскую бритву «Жилет», а из бумажника запасное лезвие, и стал брить почти плачущего Ипполита Матвеевича.

— Последний ножик на вас трачу. Не забудьте записать в мой дебет два рубля за бритьё и стрижку.

Содрогаясь от горя, Ипполит Матвеевич всё-таки спросил:

— Почему же так дорого? В парикмахерской потребобщества стоит сорок копеек. Для пайщиков тридцать.

— За конспирацию, господин президент, — быстро ответил Бендер. — И за лезвие. Лезвие американское, импортное, с пошлиной. Пошлину на бритвенные лезвия, к вашему сведению, третьего дня повысила дума, чтобы поддержать отечественного производителя. Отечественный производитель бритвенных лезвий в Сибири пока один, в Новониколаевске, и его лезвия, говорят, бреют только с одной стороны. Но дума уверена, что когда-нибудь будут брить с двух.

Страдания человека, которому безопасной бритвой бреют голову, невероятны. Это Ипполит Матвеевич понял с самого начала операции. Посередине Остап прервал своё ужасное дело и сладко спросил:

— Бритвочка не беспокоит?

— Конечно, беспокоит! — застрадал Воробьянинов.

— Почему же она вас беспокоит, господин предводитель? Она ведь не советская, а американская. Самая передовая бритва в мире. Ею бреется сам президент Кулидж.

Но конец, который бывает всему, пришёл.

— Готово! Заседание продолжается! Нервных просят не смотреть!

Ипполит Матвеевич отряхнул с себя мерзкие разноцветные клочья, бывшие так недавно красивыми сединами, умылся у отлива и, ощущая на всей голове сильное жжение, в сотый раз за это утро уставился в зеркальце.

То, что он увидел, ему неожиданно понравилось. На него смотрело искажённое страданиями, но довольно юное лицо актёра без ангажемента. Или, подумал Ипполит Матвеевич, присмотревшись, — эмигрантского инженера, которого только что приняли на американский завод. Лицо было голое, круглое и совершенно новое. Предводителя дворянства в нём не было. Не было и Дяди Сэма. Была какая-то совсем другая жизнь, ещё не начатая.

— Теперь вы похожи на Шаляпина в молодости, — сказал Остап. — Если бы Шаляпин не умел петь.

5.

— Ну, марш вперёд, труба зовёт! — закричал Остап. — Расклад такой. Одиннадцать стульев ушли в комиссионку «Всё для дома». Комиссионки нет, бородатый в Иркутске, фамилия на «Ф» или на «В». Это плохо. Но!

Он поднял палец.

— Мы в Сибири, Киса. Вы знаете, что это значит?

— Что? — спросил Ипполит Матвеевич, впервые в жизни не обидевшись на «Кису», потому что был занят своей новой головой.

— Это значит, что каждая продажа в комиссионном магазине облагалась земским сбором. Три процента в пользу губернской управы. А раз облагалась, значит, записана. А раз записана, значит, книга продаж сдана в земское податное управление. Проштампована, прошнурована, подшита и хранится в архиве на вечное хранение, потому что в Сибири ничего не выбрасывают, а вдруг пригодится оппозиции. Там все одиннадцать стульев, Киса. С датой продажи, ценой и фамилией покупателя. Бюрократия — великая вещь. Она всё помнит, только ничего не находит. Наше дело — найти.

Ипполит Матвеевич посмотрел на Остапа с уважением. До сих пор он считал земскую бюрократию исключительно своим врагом.

— Итак, — продолжал Остап, — я иду наверх, к старухам, за первым стулом. А вы — в податное управление, искать книги комиссионки «Всё для дома» за двадцатый год. Скажете, что вы… ну, скажем, наследник одного из покупателей и хотите уточнить опись имущества. Это правдоподобно: в Сибири все что-нибудь уточняют.

— Я не могу, — сказал Ипполит Матвеевич. — Мне будет очень тяжело войти в собственный дом. К генеральшам. Где на моём стуле сидит фрейлина.

— Ах да! Волнующая история! Барон-изгнанник! Предводитель у ворот родового гнезда! — Остап махнул рукой. — Ладно. Мне всё равно, у меня родового гнезда нет. Вы — в податное управление, а здесь поработаю я. Со старухами я умею. Сборный пункт — в дворницкой, к вечеру. Парад-алле!

Ипполит Матвеевич надел касторовую шляпу. Шляпа, к его удивлению, оказалась ему велика: она держалась раньше на волосах. Теперь она съехала на уши, и Ипполит Матвеевич стал похож уже не на актёра и не на инженера, а на человека, который только что вышел из исправительного дома.

Остап оглядел его с одобрением.

— Вот теперь вы настоящий сибиряк, — сказал он. — Вас никто не узнает. Даже Ангелов.

1.

Завхоз Дома призрения престарелых беженок Омского губернского земства был застенчивый ворюга. Всё существо его протестовало против краж, но не красть он не мог. Он крал, и ему было стыдно. Крал он постоянно, постоянно стыдился, и поэтому его хорошо бритые щёчки всегда горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза. Завхоза звали Александром Яковлевичем, а жену его — Александрой Яковлевной. Он называл её Сашхен, она звала его Альхен. Свет не видывал ещё такого голубого воришки, как Александр Яковлевич.

Он был не только завхозом, но и вообще заведующим. Прежнего заведующего, отставного ротмистра, за грубое обращение с призреваемыми земство полгода назад сняло с должности и назначило капельмейстером оркестра Омской вольной пожарной дружины. Там его грубость пришлась как нельзя кстати: пожарные любили, чтобы на них кричали. Альхен ничем не напоминал своего невоспитанного начальника. Он принял на себя управление домом и с призреваемыми обращался отменно вежливо, проводя в доме важные реформы и нововведения.

Политически Александр Яковлевич был человеком предусмотрительным. Он состоял во всех трёх партиях сразу: у эсеров платил взносы, у областников ходил на собрания, у социал-демократов подписывался на газету. На выборах в городскую думу он являлся на участок с тремя значками на лацкане и опускал бюллетень, закрыв глаза, чтобы никого не обидеть. Злые языки говорили, что этому он научился у президента Вологодского. Но президент, по крайней мере, своих партий не обкрадывал. Альхен же, будучи членом трёх партийных касс, всегда немного стыдился, проходя мимо каждой из них.

Остап Бендер потянул тяжёлую дубовую дверь воробьяниновского особняка и очутился в вестибюле. Здесь пахло подгоревшей кашей. Из верхних помещений неслась разноголосица, похожая на отдалённое «ура» в цепи. Никого не было, и никто не появился. Вверх вела двумя маршами дубовая лестница с лаковыми некогда ступенями. Теперь в них торчали только медные кольца, а самих прутьев, прижимавших когда-то ковёр к ступенькам, не было. Ковра тоже не было.

«Предводитель чалдонов жил, однако, в пошлой роскоши», — думал Остап, поднимаясь наверх.

2.

В первой же комнате, светлой и просторной, сидели в кружок десятка полтора седеньких старушек в одинаковых платьях из грубого солдатского сукна мышиного цвета. Напряжённо вытянув сухие шеи и глядя на стоявшего в центре человека в цветущем возрасте, старухи пели: