12 сибирских стульев

1.

Исповедовав умирающую Клавдию Ивановну, священник церкви Фрола и Лавра отец Фёдор Востриков вышел из дома Воробьянинова в полном ажиотаже. На крыльце он споткнулся и сказал слово, которого священнику говорить не полагается, а всю дорогу до своей квартиры прошёл, рассеянно глядя по сторонам и смущённо улыбаясь.

Тайна исповеди жгла ему грудь, как горчичник. Старуха рассказала ему всё: про омский гарнитур, про бриллианты, зашитые в стул, про то, как зять продал мебель, пока она стояла у всенощной. И рассказала ещё одно, чего, как понял отец Фёдор по её злорадному шёпоту, не собиралась говорить зятю никогда: название комиссионного магазина на Любинском проспекте и фамилию его бородатого хозяина. Фамилию эту отец Фёдор повторял про себя всю дорогу, как повторяют тропарь, чтобы не сбиться, и дважды поймал себя на том, что произносит её вслух.

К концу дороги рассеянность его дошла до такой степени, что он чуть было не угодил под земский фордзон. Агроном Кузнецов, возвращавшийся с показательного выезда, затормозил так, что трактор встал на дыбы, как конь на памятнике, и выпустил облако фиолетового дыма.

— Батюшка! — закричал агроном. — Механизация не разбирает чинов!

Выбравшись из тумана, напущенного земской машиной, отец Востриков пришёл в совершенное расстройство и, несмотря на почтенный сан и средние годы, проделал остаток пути фривольным полугалопом. По дороге он думал уже не о старухе, а о справедливости. Мысли эти были приятные и текли сами собой, как масло из сепаратора.

2.

Матушка Катерина Александровна накрывала к ужину. В свободные от всенощной дни отец Фёдор любил ужинать рано. Но сейчас, сняв шляпу и тёплую, на ватине, рясу, батюшка быстро проскочил в спальню, заперся там и глухим голосом запел «Достойно есть».

Матушка присела на стул и боязливо зашептала:

— Новое дело затеял! Опять как с Неркой кончится.

Неркой звали суку французского бульдога, которую отец Фёдор с преогромным трудом купил в Харбине за сорок рублей золотом, куда ездил будто бы по епархиальным делам. Замысел был простой и, как все замыслы отца Фёдора, великолепный. В Калачинске имелся единственный на весь уезд породистый бульдог-медалист, крутобокий, мордатый, вечно чихающий кобелёк с родословной на английском языке. Принадлежал он пресвитеру местной баптистской общины брату Сидоренко, которому его прислали в подарок братья из Сиэтла вместе с фисгармонией. Отец Фёдор задумал свести Нерку с баптистским медалистом, а регулярно получаемый приплод продавать в Омске любителям.

То, что жених принадлежал конкуренту по вере, отца Фёдора поначалу смущало. Но он рассудил, что собака веры не имеет, а дело есть дело. Попадья, однако, ахнула и со всей твёрдостью заявила, что «конского завода» не допустит, тем более с баптистами. Сладить с отцом Фёдором было невозможно. После трёхдневной ссоры Катерина Александровна покорилась, и воспитание Нерки началось.

Еду собаке подавали на трёх блюдах. На одном лежали квадратные кусочки варёного мяса, на другом — манная кашица, а в третье блюдечко отец Фёдор накладывал мерзкое месиво из рыбьей муки, уверяя, что в нём содержится большой процент фосфора, так необходимого молодой собаке. Рецепт он вычитал в американском журнале, который давал ему почитать, не подозревая о последствиях, агроном Кузнецов. От добротной пищи и нежного воспитания Нерка расцвела и вошла в необходимый для произведения потомства возраст.

Наконец на Нерку надели новый щеголеватый ошейник с перьями, и Катерина Александровна, взяв с собой три рубля и стараясь не смотреть на молитвенный дом, повела благоухающую невесту к брату Сидоренко. Брат Сидоренко принял деньги, пожелал попадье благословения Господня по-баптистски, без креста, и выпустил медалиста. Счастливый принц встретил прелестную Нерку нежным, далеко слышным лаем.

Отец Фёдор, сидя у окна, в нетерпении поджидал возвращения молодой. В конце улицы показалась упитанная фигура Катерины Александровны. Саженях в тридцати от дома она остановилась поговорить с соседкой. Нерка, придерживаемая шнурком, рассеянно описывала вокруг хозяйки кольца, восьмёрки и параболы.

Но уже через минуту гордость, обуявшая душу отца Фёдора, сменилась негодованием, а потом и ужасом. Из-за угла выкатился большой одноглазый пёс Марсик, известный всей улице своей порочностью. Марсик принадлежал отставному полковнику Чарнолусскому из «Русского собрания» и был, как говорили в Калачинске, единственным эмигрантом, который в Сибири ни в чём себе не отказывал. Помахав хвостом, лежавшим на спине кренделем, мерзавец подскочил к Нерке с явно матримониальными намерениями.

Отец Фёдор подпрыгнул на стуле, захватил в сенях палку и выбежал на улицу. Катерина Александровна бегала вокруг собак, визжа: «Пошёл! Пошёл! Пошёл!» — и била Марсика зонтиком по могучей спине. Пёс не обращал на побои ни малейшего внимания. Мысли его были далеко. Закричав ещё издали страшным голосом, отец Фёдор бросился спасать своё будущее богатство, но было уже поздно. Избитый Марсик ускакал на трёх ногах.

Дома произошла большая семейная сцена, уснащённая многими тяжёлыми подробностями. Попадья плакала. Отец Фёдор сердито молчал, с омерзением поглядывая на осквернённую собаку. Оставалась крохотная надежда, что потомство пойдёт всё-таки по баптистской линии.

Через положенное время Нерка принесла шесть отличных мордатых крутобоких щенят чисто бульдожьей породы, которых портила одна маленькая подробность: у каждого был большой чёрный пушистый хвост, лежащий на спине кренделем. Щенков раздарили. Нерку подвергли строгому заточению и снова стали ждать приплода. По ночам, а также утром, днём и вечером под окнами Востриковых медленно похаживал Марсик, уставясь в окна единственным нахальным глазом и жалобно подвывая.

Несмотря на тюремный режим и новые три рубля, уплаченные брату Сидоренко, второе поколение ещё больше напоминало Марсика. Один щенок родился даже одноглазым. Третья серия оказалась вылитыми марсиками и от визитов к баптистскому медалисту заимствовала только кривые породистые лапы.

Отец Востриков хотел сгоряча вчинить иск полковнику Чарнолусскому и даже составил прошение мировому судье. Но знающие люди объяснили ему, что взять с полковника можно только его воспоминания о Брусиловском прорыве, а их у него и так берут бесплатно, каждый вечер, в «Русском собрании». Так распался «конский завод» и мечты о верном, постоянном доходе. Брат Сидоренко при встрече вежливо приподнимал шляпу и спрашивал, как поживают щенки. Отец Фёдор считал это изощрённым баптистским издевательством.

3.

Порывистая душа отца Фёдора не знала покоя. Не знала она его никогда: ни тогда, когда он был воспитанником духовного училища в Таре, Федей, сыном дьячка, ни когда был усатым семинаристом Фёдором Иванычем в Томске. Перейдя из семинарии в Томский университет и проучившись на юридическом факультете три года, Востриков в 1915 году убоялся мобилизации и снова пошёл по духовной линии. Сперва был рукоположен в диаконы, потом посвящён в сан священника и назначен в Калачинск. И всегда, на всех этапах духовной и гражданской карьеры, отец Фёдор оставался стяжателем.

Он был сибиряк, и сибиряк коренной, в четвёртом колене. Этим он гордился больше, чем саном. Прадед его пришёл в Тарский уезд с Вятки ещё при Николае Первом, распахал целину и, как рассказывали в семье, ни разу в жизни не видел помещика. Отец Фёдор тоже не видел помещика до восемнадцатого года, а когда увидел беженцев из России, был глубоко разочарован: помещики оказались людьми бестолковыми, плохо одетыми и вечно просящими в долг.

Мечтал отец Востриков о собственном свечном заводе в Омске. Терзаемый видением больших заводских барабанов, наматывающих толстые восковые канаты, он изобретал проекты, которые должны были доставить ему основной и оборотный капитал для покупки давно присмотренного заводика на Иртыше. В последние годы мечта эта омрачилась. Баптисты свечей не жгли. Каждый калачинец, перешедший к брату Сидоренко, означал для отца Фёдора не столько погибшую душу, сколько недоданный пуд воска. Он подсчитал однажды, что если баптисты будут расти такими темпами, то к 1940 году свечной завод в Омске придётся переводить на выпуск фисгармоний.

Идеи осеняли отца Фёдора неожиданно, и он сейчас же принимался за работу. Однажды он начал варить мраморное стирочное мыло. Наварил его пуды, но, хотя мыло, по его уверению, заключало в себе огромный процент жиров, оно не мылилось и вдобавок стоило втрое дороже «трудпахаревского». Мыло долго мокло и разлагалось в сенях, так что Катерина Александровна, проходя мимо, всякий раз всплакивала. Потом его выбросили в выгребную яму.

Прочитав в том же американском журнале, что мясо кроликов нежно, как у цыплёнка, что плодятся они во множестве и что в Калифорнии на кроликах составляются целые состояния, отец Фёдор немедленно обзавёлся полудюжиной производителей. Уже через пять месяцев Нерка, испуганная неимоверным количеством ушастых существ, заполнивших двор и дом, сбежала неизвестно куда и вернулась только через неделю, со следами общения с Марсиком. Проклятые калачинцы оказались чрезвычайно консервативными и с редким для неорганизованной массы единодушием не покупали у Вострикова ни одного кролика. Председатель маслоартели объяснил это коротко: «Не сибирское это мясо, батюшка. Американское».

Тогда отец Фёдор, переговорив с попадьёй, решил украсить своё меню кроликами. Из кроликов приготовляли жаркое, битки, пожарские котлеты, кроликов варили в супе, подавали к ужину в холодном виде и запекали в пироги. Это не привело ни к чему. Отец Фёдор подсчитал, что семья, перейдя исключительно на кроличий паёк, сможет съесть в месяц не больше сорока животных, тогда как ежемесячный приплод составлял девяносто штук и рос в геометрической прогрессии.

Тогда Востриковы решили давать вкусные домашние обеды. Отец Фёдор весь вечер при лампе писал химическим карандашом объявления: «Дёшево и вкусно. Домашние обеды на свежем сибирском масле». Попадья наполнила миску мучным клейстером, и поздним вечером отец Фёдор налепил объявления на всех телеграфных столбах и у дверей земских учреждений.

Затея имела большой успех. В первый же день явилось семь человек, в том числе два конторщика из маслоартели, переписчик Сапежников и заведующий земским благоустройством Козлов. Тщанием Козлова недавно была снесена единственная в городе старинная постройка — деревянная казачья сторожевая башня времён Елизаветы, которая, по его словам, мешала движению фордзона. Всем обед очень понравился. На другой день явилось четырнадцать человек. С кроликов не успевали сдирать шкурки. Целую неделю дело шло великолепно, и отец Фёдор уже подумывал об открытии небольшого скорняжного производства, когда произошёл совершенно непредвиденный случай.

Потребительское общество «Трудовой пахарь», три недели закрытое «на переучёт товаров и перевыборы правления», наконец открылось. Перевыборы прошли бурно: эсеры требовали ввести в правление женщину, областники — инородца, социал-демократы — пролетария-железнодорожника, и в конце концов выбрали прежнее правление. Обрадованные этим работники прилавка выкатили на задний двор, общий с двором отца Фёдора, бочку гнилой капусты, испортившейся за время перевыборов, и свалили её в выгребную яму. Привлечённые пикантным запахом, кролики сбежались к яме, и уже на другое утро среди нежных грызунов начался мор. Свирепствовал он три часа, но уложил всех двести сорок производителей и весь не поддающийся учёту приплод.

Отец Фёдор хотел подать жалобу в правление, но правление после перевыборов ушло в отпуск. Ошеломлённый, он притих на целых два месяца и взыграл духом только теперь, вернувшись из дома Воробьянинова и запершись, к удивлению матушки, в спальне.

4.

В спальне, рядом с небольшим овальным зеркалом в поцарапанной чёрной раме, висела старинная народная картинка «Зерцало грешного», печатанная с медной доски и приятно раскрашенная от руки. Отец Фёдор купил её на омском толкучем рынке у эмигранта, который отдал её за полтинник, сказав, что она напоминает ему Россию, и тут же пропил полтинник. Особенно утешила отца Фёдора эта картинка после кроликов. Она ясно показывала бренность всего земного.

По верхнему её ряду шли четыре рисунка, подписанные славянской вязью: «Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет, смерть всем владеет». Смерть была с косой и песочными часами с крылышками. Она была сделана как бы из протезов и ортопедических частей и стояла, широко расставив ноги, на пустой холмистой земле. Вид её ясно говорил, что неудача с кроликами — дело пустое.

Сейчас отец Фёдор смотрел на картинку долго, и мысли его, давно уже текущие в одну сторону, наконец сложились в стройную систему.

Картинка, рассуждал отец Фёдор, была россейская и врала. Это в России Хам сеял пшеницу, а Яфет имел власть. В Сибири всё перепуталось. Здесь Хам и пшеницу сеял, и власть имел: сидел в думе, в земской управе, в правлении маслоартели и в ревизионной комиссии, да ещё и ругал правительство с трёхдневным опозданием. А Яфет сидел в «Русском собрании», пил казённую водку и писал мелом на спине у Потанина. И правильно, подумал отец Фёдор неожиданно для себя самого. Нечего было Яфету имение пропивать.

Потому что вот он, Яфет. Воробьянинов. Предводитель дворянства. Вывез из России бриллианты, сам того не зная, и пропил стулья, в которых они лежали, в один вечер, в «Аквариуме», с цыганами. Отец Фёдор знал это доподлинно, от самой Клавдии Ивановны. Дай теперь такому бриллианты — что он с ними сделает? Пропьёт ещё раз. Поедет в Харбин, в Шанхай, в Париж, и пропьёт там сибирское достояние, как его деды пропивали в Петербурге сибирское золото.

Нет. Бриллианты, рассуждал отец Фёдор, найдены в Сибири, лежат в Сибири и должны остаться в Сибири. И достаться они должны человеку основательному, хозяйственному, местному, который не пропьёт, а пустит в дело. Построит свечной завод. Даст работу людям. Будет платить земству налоги. Отец Фёдор даже процитировал про себя Потанина, которого еще в семинарии читал тайком, а теперь цитаты из него висели в каждом учреждении: «Естественное богатство Сибири есть достояние области». Бриллианты, конечно, были не вполне естественным богатством Сибири. Но они пролежали в Сибири девять лет, а это, по мнению отца Фёдора, давало им сибирское гражданство.

То, что основательный и хозяйственный сибиряк Востриков за последние три года сгноил пуды мыла, уморил двести сорок кроликов и вырастил три поколения марсиков, в эту стройную систему не входило. Но отец Фёдор этого не вспомнил. Он смотрел на картинку «Яфет власть имеет», где тучный богатый человек с бородой сидел в маленьком зальце на троне с полным сознанием своего богатства, и думал, что борода у этого человека подстрижена очень аккуратно.

Отец Фёдор улыбнулся и выглянул в щель.

5.

— Дай мне, мать, ножницы поскорее, — быстро проговорил он.

— А ужин как же?

— Ладно. Потом.

Отец Фёдор схватил ножницы, снова заперся, подошёл к зеркалу и начал подстригать свою благообразную бороду. Волосы сыпались на пол, ножницы скрипели, и через пять минут отец Фёдор убедился, что стричь бороду он совершенно не умеет. Борода его оказалась скошенной на один бок, неприличной и даже подозрительной.

Помаячив у зеркала ещё немного, он обозлился, позвал жену и, протягивая ей ножницы, раздражённо сказал:

— Помоги хоть ты, матушка. Никак не могу со своими волосищами справиться.

Матушка от удивления даже руки назад отвела.

— Что же ты над собой сделал? — вымолвила она наконец.

— Ничего не сделал. Подстригаюсь. Помоги, пожалуйста. Вот здесь как будто скособочилось…

— Господи, — сказала матушка, посягая на локоны отца Фёдора, — неужели, Феденька, ты в баптисты податься собрался?

Такому направлению разговора отец Фёдор обрадовался.

— А почему, мать, не податься мне в баптисты? Баптисты что, не люди?

— Люди, конечно, люди, — согласилась матушка ядовито. — Как же. На фисгармонии играют, доллары из Америки получают, бороды бреют по-американски, а жён своих сёстрами зовут.

— Ну и я буду на фисгармонии.

— Играй, пожалуйста. Ты и на гармошке-то не умеешь.

— И научусь.

— Научишься! Тебя, Федя, брат Сидоренко за Марсика на порог не пустит. Ты в зеркало на себя посмотри.

И действительно. Из зеркала на отца Фёдора глянула бойкая черноглазая физиономия с небольшой дикой бородкой и нелепо длинными усами. Это был уже не священник, но ещё и не баптист. Это было лицо человека, который едет в Омск по делу.

Стали подстригать усы, доводя их до пропорциональных размеров.

6.

Дальнейшее поразило матушку ещё больше. Отец Фёдор заявил, что этим же вечером должен выехать по делу, и потребовал, чтобы Катерина Александровна сбегала к брату и взяла у него на неделю пальто с барашковым воротником и коричневый утиный картуз. Брат матушки служил старшим пекарем в пекарне потребительского общества и был человек солидный: в правлении не заседал, но имел пальто.

— Никуда не пойду! — заявила матушка и заплакала.

Полчаса шагал отец Фёдор по комнате и, пугая жену изменившимся лицом, молол чепуху. Матушка поняла только одно: отец Фёдор ни с того ни с сего постригся, хочет в дурацком картузе ехать неизвестно куда, а её бросает.

— Не бросаю, — твердил отец Фёдор, — не бросаю, через неделю буду назад. Ведь может же быть у человека дело. Может или не может?

— Не может, — говорила попадья. — У тебя уже были дела. Кролики были дело. Нерка была дело.

— Это другое дело! — закричал отец Фёдор. — Это сибирское дело! Это, если хочешь знать, дело справедливости!

Отцу Фёдору, человеку в обращении с ближними кроткому, пришлось даже постучать кулаком по столу. Хотя стучал он осторожно и неумело, так как никогда этого не делал, попадья всё же очень испугалась и, накинув оренбургский платок, побежала к брату за статской одеждой.

Оставшись один, отец Фёдор с минуту подумал, сказал: «Женщинам тоже тяжело» — и вытянул из-под кровати сундучок, обитый жестью.

7.

Такие сундучки встречаются по большей части у солдат и переселенцев. Оклеены они изнутри полосатыми обоями, поверх которых красуется какая-нибудь картинка. Сундучок Востриковых матушка оклеила вырезками из журнала «Летопись войны 1914 года». Тут было и «Взятие Перемышля», и «Раздача тёплых вещей нижним чинам на позициях», и сам молодецкий казак Козьма Крючков, первый георгиевский кавалер. А поверх всего, на крышке, была вклеена большая картинка из томского иллюстрированного журнала за 1919 год: «Открытие Сибирского Учредительного собрания». Матушка вырезала её не из политических соображений, а из-за дамских шляпок в первом ряду, которые показались ей очень красивыми. Между шляпками, маленький и строгий, виднелся президент Вологодский, а над ним бело-зелёный флаг.

Отец Фёдор выложил на пол лежавшие сверху книги: комплект журнала «Русский паломник» за 1903 год, толстенную «Историю раскола» и брошюрку «Сибирь как колония», которую он прятал от епархиального начальства. Потом запустил руку на самое дно сундучка и вытащил старый обтерханный женин капор. Зажмурившись от запаха нафталина, внезапно ударившего из сундучка, отец Фёдор, разрывая кружевца и прошвы, вынул из капора тяжёлую полотняную колбаску. В ней было двадцать царских золотых десяток — всё, что осталось от коммерческих авантюр отца Фёдора.

Он привычным движением приподнял полу серенькой рясы и засунул колбаску в карман полосатых брюк. Потом подошёл к комоду и вынул из конфетной коробки пятьдесят рублей новенькими сибирскими золотыми бумажками, на которых были изображены тайга, сноп пшеницы и маслобойка. В коробке оставалось ещё двадцать рублей.

— На неделю хватит, — решил он.

Отец Фёдор посмотрел в окно. Над площадью стояла луна. Вдали, у бюста Потанина, смутно белело свежее ругательство. На улице Свободной Сибири ветер стучал табличками. А в доме напротив, у Воробьяниновых, горели все лампы и слышался голос агрономши.

— В Омск, — сказал отец Фёдор зеркалу. — Раньше рассейского.

И зеркало, в котором отражалась подстриженная под пресвитера борода, согласилось.

1.

За час до прихода вечернего почтового поезда отец Фёдор, в коротеньком, чуть ниже колен, пальто и с плетёной корзинкой, стоял в очереди у кассы и боязливо поглядывал на входные двери. Он боялся, что матушка, вопреки его настоянию, прибежит провожать, и тогда палаточник Прусис сразу его узнает. Прусис сидел в буфете и угощал пивом земского акцизного надзирателя, грозу всех уездных самогонщиц, и оба уже два раза посмотрели в сторону кассы. Отец Фёдор с удивлением и стыдом поглядывал на свои обнажённые полосатые брюки. Пальто брата-пекаря было сшито на человека основательного, но короткого.

Вокзал в Калачинске был деревянный, построенный ещё при постройке магистрали, с резными наличниками и часами, которые отставали на семь минут. Часы много раз собирались починить, но починка требовала решения трёх ведомств — железнодорожного, земского и почтового, — и каждое ждало, пока решат другие. Поэтому калачинцы жили по своему времени, на семь минут отстававшему от томского, и этим втайне гордились.

У дверей в зал первого и второго класса, куда отец Фёдор по бедности не собирался, стоял молодой человек в остатках офицерского френча и в фуражке без кокарды. Это был один из корнетов «Русского собрания». Он играл на гитаре и с большим чувством пел:

— Была-а у нас Россия, вели-икая страна…

Фуражка, лежавшая у его ног, была пуста, если не считать двух медных копеек и пуговицы. Пассажиры первого класса, маслоделы и экспортёры, проходили мимо, вежливо обходя фуражку. Россия, о которой пел корнет, была им известна главным образом по челябинскому тарифному перелому.

Железнодорожный стражник, рослый чалдон с бело-зелёной нашивкой на рукаве, подошёл к певцу, подождал, пока тот кончит куплет, и только тогда взял его под локоть.

— Ваше благородие, — сказал он почти ласково, — тут петь не положено. Тут зал ожидания. Идите в буфет, там вас Прусис пивом угостит, он нынче добрый.

Корнет, не прекращая петь, дал себя увести. Отец Фёдор проводил его взглядом, полным христианского сочувствия и сибирского превосходства.

Кассир, суровый гражданин в нарукавниках, долго возился с компостером, пробивал на билете кружевные цифры и, к удивлению всей очереди, дал отцу Фёдору сдачу монетами, а не облигациями Кузнецкого займа индустриализации. Облигации эти печатались в Томске миллионами и навязывались сдачей во всех кассах республики, так что каждый сибиряк, покупавший билет или пачку папирос, становился, хотел он того или нет, кредитором будущего металлургического комбината. Очередь зашумела. Кто-то сказал, что кассир, видно, проворовался. Кто-то — что займ отменили. Отец Фёдор взял монеты, перекрестился в рукав и отошёл.

2.

Посадка в поезд носила обычный демократический характер.

Сибирский пассажир был человек сознательный и в одиночку в вагон не садился. Как только поезд останавливался, пассажиры каждого вагона сходились у подножки и выбирали старосту. Староста распределял места у окна, на нижних полках и у печки, и распределение это, как всякое распределение, вызывало прения. Пока шли прения, поезд стоял. Иногда прения затягивались, поезд уходил, и пассажиры, не сумевшие договориться, оставались на платформе ждать следующего, чтобы начать прения заново. На этот случай в расписании Сибирской железной дороги было предусмотрено, что почтовый поезд стоит в Калачинске не пять минут, как положено, а двадцать пять.

Пассажиры, согнувшись под тяжестью поклажи, бегали от головы поезда к хвосту и от хвоста к голове. Несли они не мешки с хлебом, как в голодной России, о которой рассказывали беженцы, а бидоны с маслом, ящики с американскими граммофонами, плетёные короба с омулем, швейные машины «Зингер» и связки кроличьих шкурок. Отец Фёдор посмотрел на шкурки с болью. Шкурки были чужие и, по всей видимости, приносили кому-то доход.