И буду судить живых и мертвых

И пошло. Марксисты против народников, «наука» против «воли», «ждать» против «бить», цитата на цитату, Маркс на Бакунина, Плеханов на Лаврова, «объективные законы» на «субъективный фактор». Горячо, учёно, бесконечно. Соломин пытался мирить. Кто-то поминал Кропоткина, кто-то — Ткачёва, кто-то — общину, кто-то — фабрику. Дым, чай, очки блестят, кулаки стучат по столу.

Катя слушала — и молчала. И думала своё.

Вот они, думала она, оглядывая разгорячённые лица. Умники. Книжники. Головастые — спору нет, начитанные, иных и не переспоришь, в книгах — как рыба в воде. Маркс, Бакунин, стадии, законы, формации, движущие силы. Знают много, говорят складно. А толку?

А толку — чуть. Потому что — болтуны. Споры, споры, споры — а дела нет. Год спорят — и ещё десять будут. «Созреют условия», «изучать», «ждать», «не торопить», «нельзя перескочить». Или наоборот — «бить, жечь, подымать», а как бить, кого бить, на какие деньги, какими руками — не знают, не умеют, да и трусят, по правде-то. Горазды на словах. А доведись до дела — растеряются, переспорят сами себя, испугаются, увязнут в своих «стадиях» и «законах». Народ, говорят. А народа не знают. Крестьянина — «вчерашний день, реакционная масса». Бабу продажную, солдата, бабку-отравительницу, купца, чиновника — это жизнь, это люди, это сила, — а они про «пролетариат» книжный толкуют, которого в Томске-то и нет почти. Жизни не знают. Книги знают, а жизнь — нет.

У неё, у Кати, — наоборот. Книг она читала мало (что Симонсон давал, что в кружке нахваталась). Маркса толком не осилила, в «стадиях» путалась, Бакунина с Кропоткиным не больно различала. В голове — каша, она это про себя знала: Маркс и Апокалипсис, Кропоткин и бабкин наговор, Лавров и жёлтый билет, «экспроприация» и «буду судить живых и мёртвых». Каша. Зато — каша живая, кипящая, работающая. Она брала из всякой книги, из всякого учения — не доктрину, не систему, а то, что годилось в дело, что питало её косу, её огонь, её суд. Маркс сказал «эксплуатация» — хорошо, слово верное, беру. Бакунин сказал «разрушение есть творчество» — беру. Апокалипсис сказал «буду судить» — беру. А «ждать, покуда созреют стадии» — не беру, в печку, мне ждать некогда, мне мстить сейчас.

Книжники знают — да не делают. Я знаю мало — да делаю.

Вон, думала она, пока они тут год спорят о «методе», я — отравила купца, спалила бордель с умыслом, подвела Нану под каторгу, повязала прокурора, выкупила дом, открыла дело, собрала деньги, укротила диву, веду Нину, держу Настю. Дела. Настоящие. А они — спорят о «движущих силах». Я сама себе движущая сила. Коса — вот моя наука. Деньги, компромат, яд, огонь, тело — вот мои «объективные законы». Пока они цитируют Маркса, я строю — тихо, по кирпичику — машину мести, машину суда. Банду строю. Деньги коплю. Людей прибираю к рукам. К тому дню, когда коса пойдёт гулять не по томскому купцу, а повыше, по тем, кто виноват по-крупному.

И в тот вечер — она додумала до конца то, что зрело давно. Размежевание.

Кружок — это одно, решила она твёрдо, слушая бесконечный спор. Банда — другое. Нельзя мешать.

Кружок — пусть будет. Польза от него есть: книги (нахвататься слов, понять врага, взять что годится), связи (ссыльные, студенты, люди по всей Сибири и дальше, явки, адреса, каналы), прикрытие (мало ли кто ходит чаю попить да книжку почитать). Соломин, Рахметов, учителя — пусть спорят, пусть читают, пусть мнят себя делателями революции. Мне от них — слова, связи, ширма. Пусть живут.

Но дело — настоящее дело — не с ними. Они не годятся. Болтуны, трусы, доктринёры, увязшие в «стадиях». Доведись до настоящего — до крови, до денег, до риска, до того, чтоб человека убить или ограбить казну, — они либо испугаются, либо переругаются о «методе», либо выдадут сгоряча. На них нельзя. Для дела нужны — не книжники, а практики. Не умники, а верные. Не те, кто знает, а те, кто сделает.

И у неё такие — есть. Складываются. Банда трёх.

Настя — тело, руки, танец, народная смекалка, слепая преданность; скажи «сделай» — сделает, не спросит, не струсит, не предаст. Нина — ум, образование, французский, светскость; созреет — будет «приличная дама» для тонких дел, куда Настю не пошлёшь. И она сама, Катя, — воля, голова, стратегия, коса. Трое. Не кружок болтунов — а кулак. Малый, тайный, верный, практический. Кружок — для слов и связей, на виду (относительно); банда — для дел, в глубокой тайне, никому, даже кружку, особенно кружку. Пусть книжники спорят о революции в принципе — а мы будем её делать на деле, по-своему, своими руками, для своей цели. Они — про светлое будущее человечества; я — про суд над виноватыми. Им — теория; мне — коса.

Вот так, думала Катя, глядя на спорящих сквозь дым. Вы — книжники. Я — практик. Вы знаете, да не делаете. Я сделаю. Берите свои книги, свои стадии, свои законы — а мне дайте связи да адреса, и ступайте спорить дальше. Дело — моё. Банда — моя. Суд — мой.

Она усмехнулась про себя — и, когда спор выдохся, сказала вслух, негромко, то, что думала, — но так, чтоб сошло за простоту, за бабье, не выдав настоящей мысли:

— Спорите вы складно. Только, пока спорите, купцы жиреют, чиновники воруют, а народ как мёр, так и мрёт. Книги — это хорошо. А дело-то когда?

Марксист поморщился (баба, что с неё взять, наивность, не понимает диалектики). Рахметов — глянул одобрительно (вот, мол, и простая женщина чует: действовать надо). А Соломин — посмотрел на Катю внимательно, чуть встревоженно даже, будто что-то расслышал за простыми словами, какую-то твёрдую ноту, не бабью вовсе. Но смолчал.

А Катя допила чай и подумала: вот и ладно. Пусть думают — простая баба про «дело» вздыхает. А я уж своё дело — сама сделаю. Без вас. С теми, кто не спорит, а слушается.

Трещинка, впрочем, кольнула — под конец, когда расходились.

Молодой марксист, остывая, уже примирительно, уже по-доброму, сказал, собирая брошюры:

— А всё же, Екатерина Михайловна, мы ведь об одном печёмся — о свете. Чтоб людям светло стало, хорошо, по справедливости. Ради будущего стараемся, ради счастья всеобщего. Свет несём.

Свет несём. Катя шла потом тёмным двором, к дому, и эти слова вертелись. Свет несём. А я? Я что несу? Купца отравила, бордель спалила, диву в стойло загнала, Нину на продажу ращу, Настю в руках держу, деньги кровавые коплю. Свет? Нет. Какой тут свет. Я пожар несу, не свет. Суд, кару, косу, тьму. Мщу за прошлое, а не строю будущее. Они — про счастье всеобщее, про свет; а я — про мёртвого Симонсона, про Любку в гробу, про свою клятву. Я не светоч. Я Смерть.

И на миг — тонким волоском — кольнуло: а чем же я тогда лучше тех, кого сужу? Купца травлю — а сама диву в номера гоню. Нехлюдова растоптала за то, что людей ломал, — а сама Нину ломаю, тоньше да злее. Анну Марковну разорила — а сама теперь хозяйка борделя, девками торгую. Чем я лучше? Сужу живых и мёртвых — а судить-то, может, первую меня надо.

Но — она тряхнула головой, отогнала. Как всегда отгоняла. Волосок — тонок, рвётся. Нет. Я — коса. Мне не о том думать. Отомщу — тогда и сужусь, коли жива буду. А покуда — дело. Банда. Деньги. Суд. Некогда мне в душе копаться, как они в книгах. Копаться — их забава, книжников. Моё — делать.

И ушла в дом — к тетрадям, к кассе, к делам, отогнав волосок. Но волосок — остался. Тоньше нитки, а не рвётся совсем. Копится.

А наутро пришёл первый слух с низовьев — с Волги, из Поволжья, с юга: холера. Идёт холера, большая, страшная, та самая, что уже косила по России; ползёт вверх, к Сибири, к Томску. Пока — слух, пока — далеко. Но Катя, услышав, не испугалась, как другие, а — по привычке своей, страшной, — прикинула холодно: беда идёт. Большая беда, общая. А в большую беду — большая ловля: кто наживается, кто ворует, кто мрёт, кто бунтует, кто виноват становится. В мутной воде — косе раздолье. Поглядим, что холера принесёт. Кого выявит. Кого подставит под косу.

Беда ползла к Томску. А хозяйка «Пти-Пари» точила косу и ждала.