Князь революции: аристократ против империи

А верстах в четырёхстах ниже Хабаровки с Китайского моря налетел тайфун.

Они успели добраться до заветерья и укрыться в протоке. Там простояли двое суток, пока ревела буря. Пётр отважился выйти в тайгу на несколько сот шагов и вернулся: ветер валил кругом него деревья, огромные ели ложились одна на другую с треском, как пушечные выстрелы.

Оба думали об одном — о баржах. Если они отчалили утром, укрыться им было негде. Ветер должен был пригнать их к тому берегу, где волны били сильнее всего, к крутым откосам, о которые неуклюжие плоскодонки разлетались в щепки.

Как только буря стала стихать, тронулись. По расчёту, они скоро должны были обогнать два отряда барж. Прошёл день, прошёл второй — барж не было и следа. У одного крутого берега виднелись какие-то брёвна. Ни складов, ни людей.

Малиновский перестал спать и есть. Он сидел с утра до вечера неподвижно на палубе, глядя на воду, и шептал:

— Всё пропало. Всё пропало.

В этой части Амура поселения были редки, и спросить было некого. Началась новая буря. Вечером они добрались до деревни, и им сказали, что баржи не проходили, а накануне по реке плыло много обломков.

Сомнений не было. Погибло не меньше сорока барж, сто двадцать тысяч пудов груза. Это значило голод в низовьях Амура будущей весной, если запасы не подоспеют вовремя. А близилась осень, навигация скоро должна была прекратиться, и телеграфа вдоль реки ещё не было.

Устроили совет — вдвоём, в избе, при сальной свече. Малиновский немного пришёл в себя.

Решили так: Малиновский пойдёт как можно скорее вниз, к устью Амура, в Николаевск. Может быть, до конца навигации удастся закупить хлеб в Японии. Пётр поспешит вверх по реке, определит потери, а потом будет как угодно торопиться в Читу — в лодке, верхом, на пароходе, если попадётся. Чем раньше предупредят читинские власти и вышлют вниз провиант, тем лучше. Может быть, запасы успеют дойти осенью до верховьев Амура, а оттуда их сплавят в низовья по первой воде. Даже несколько недель, даже несколько дней будут значить много.

Обратный путь был три тысячи вёрст.

Пётр начал его в маленькой лодке, меняя гребцов в каждой деревне, то есть приблизительно через каждые тридцать вёрст. Так было медленно, но пароход с низовьев мог прийти не раньше чем через две недели, а за это время он успел бы добраться до места крушения и посмотреть, спасено ли хоть что-нибудь.

Гребцов давали деревни. Не начальство — у начальства здесь не было ни людей, ни лодок, — а сами деревни.

Он приставал к берегу, шёл к старосте и говорил, что везёт казённую весть о погибших баржах и что ему нужно до следующей деревни. Староста шёл по дворам, или созывал сход, или просто кричал с крыльца. Через полчаса у лодки стояли двое мужиков и парнишка. Кому ехать, в деревне решали сами, по очереди. Пётр расспросил однажды и узнал, что у них была своя очередь, «гоньба», как на тракте: в этот раз ехали Кузьмины, в следующий — Шароновы. Платы почти не брали: казённые прогоны были нищенские, а прибавить ему было нечего. Ехали потому, что знали, зачем.

— Слыхали про баржи, — сказал ему один. — Мука, значит, наша потонула. Весной в низу голодать будут. Ну, давай, барин, садись, повезём. Чего там.

Лодки были жалкие — плоскодонки, долблёнки, утлые посудины, которые в тихую погоду и то черпали бортом. А бури начались снова.

Держались, конечно, у самого берега. Но несколько раз приходилось пересекать широкие протоки Амура, и там волны, гонимые ветром, грозили залить лодку.

Однажды пришлось пересечь устье протоки почти в версту шириной.

Пётр стоял на берегу и смотрел. Короткие, крутые волны поднимались буграми, гребни их срывались белой пеной, ветер гнал брызги в лицо. Деревня, из которой он только что выехал, осталась позади. Следующая была на том берегу. Обходить протоку — день, а то и два.

Он ничего не сказал. Он не имел права понуждать людей — и не стал. Гребцы, двое крестьян, стояли рядом и смотрели на воду. Третьим был мальчик, лет пятнадцати, сын одного из них, белобрысый, курносый, в рубахе, подпоясанной верёвкой, — Гаврюшка. Он должен был сидеть на корме.

Крестьяне посмотрели друг на друга. Потом на мальчика. Мальчик пожал плечами.

— Ну, — сказал старший, — семи смертей не бывать, а одной не миновать.

Перекрестились и взялись за вёсла.

Через сто саженей Пётр понял, что их лодка не предназначена для такой воды.

Двое крестьян на вёслах были бледны как полотно. Они смотрели на гребни волн, вырастающие впереди, и их посиневшие губы шептали молитву. Но грести они не переставали.

А мальчик на корме не потерялся.

Он сидел, слегка наклонившись вперёд, держа весло обеими руками, и смотрел на воду так, как смотрят на противника. Когда волна опускалась, он скользил лодкой между гребнями. Когда она грозно поднималась впереди, он лёгким движением весла направлял лодку носом прямо на гребень — и лодка взлетала, на мгновение повисала в воздухе и падала вниз, в провал. Он не кричал, не командовал. Он просто правил.

Лодку постоянно заливало. Пётр отливал воду старым деревянным ковшом, наклонившись к самому дну, и скоро убедился, что вода набирается скорее, чем он успевает вычерпывать. Он черпал изо всех сил. Руки онемели, брызги заливали глаза.

На середине протоки в лодку хлестнули один за другим два таких вала, что вода поднялась до колен. Старший гребец, не переставая грести, мотнул головой на Петра — на тяжёлую сумку с серебром и медью, висевшую у него через плечо.

Пётр понял. Если лодка опрокинется, сумка утянет его на дно, как камень. Он отстегнул её одной рукой и положил на дно лодки, у ног, и снова взялся за ковш.

Он не помнил потом, сколько это длилось. Минут двадцать, может быть, полчаса. Он помнил только белое лицо гребца перед собой, ковш в руках, рёв воды и мальчика на корме, который, казалось, не дышал.

Потом лодку подхватило тише, и через несколько минут нос её зашуршал по песку на том берегу.

Крестьяне бросили вёсла и сидели, опустив руки, тяжело дыша. Мальчик вытер лицо рукавом и вдруг засмеялся — коротко, по-мальчишески, будто сделал что-то озорное.

— Ну, Гаврюшка, — сказал отец. — Ну, ты.

Больше он ничего не сказал.

Пётр вышел на берег, сел на мокрый песок и долго смотрел на протоку, которую они только что пересекли. Он думал о материнской тетради: о запорожцах, которые на своих чайках проходили днепровские пороги — двенадцать порогов, один страшнее другого. Мать пела об этом песни. Бабушка Сулима говорила, что настоящим казаком считался только тот, кто прошёл пороги. Этот мальчик никогда не слыхал ни про Днепр, ни про Сечь. Но он был из того же теста.

И ещё он думал: никто им не приказывал. Он не приказывал — не имел права и не хотел. Никакой урядник, никакой исправник, никакой генерал-губернатор не мог бы приказать двум мужикам и мальчику пересечь версту бешеной воды в долблёнке. Они знали, почему он торопится, — про баржи, про муку, про голод в низовьях, — и сами решили, что можно попробовать. И сделали.

Такие переправы были у них несколько дней подряд. Каждый раз гребцы сами решали, в какую минуту можно. Каждый раз говорили «семи смертей не бывать», крестились и брались за вёсла.

Через несколько дней он добрался до места главного крушения.

Буря разбила сорок четыре баржи. Они лежали вдоль крутого берега на протяжении нескольких вёрст — разбитые, перевёрнутые, полузатопленные, с проломленными бортами. Груз размыло. Разгрузить их во время бури было невозможно, и спасли лишь очень небольшую часть провианта. Около ста тысяч пудов муки погибло в Амуре.

Казаки из ближней станицы были уже здесь. Они вылавливали из воды уцелевшие мешки, вытаскивали их на берег, вспарывали, и казачки рассыпали подмокшую муку на холстах сушиться на ветру. Вся станица работала на берегу. Пётр спросил атамана, кто велел.

— А кто велит? — удивился тот. — Своя же мука. Нам же её есть. Что спасём — то наше.

Пётр записал цифры: сколько барж разбито, сколько пудов погибло, сколько спасено. Цифры были страшные. С этой грустной вестью он тронулся дальше.

Через несколько дней их нагнал пароход, медленно ползший вверх по течению. Пётр причалил к нему.

От пассажиров он узнал, что капитан допился до чертей и прыгнул за борт. Его вытащили, и теперь он лежал в каюте в белой горячке. Пароход шёл как-то сам, без капитана. Пассажиры и команда, увидев офицера с бородой, стали просить его принять команду.

Пётр согласился. Ему было двадцать лет. Он ничего не понимал в пароходах.

К своему великому изумлению, он скоро убедился, что всё идёт так прекрасно само собою, что ему делать почти нечего. Он прохаживался торжественно весь день по капитанскому мостику — и только. Лоцман разбирал карту и вёл судно по фарватеру. Механик следил за машиной. Кочегары топили. Матросы делали то, что знали. Каждый делал своё дело, которое ему было знакомо и понятно, и в результате пароход шёл вперёд.

Были, правда, несколько действительно ответственных минут, когда надо было приставать к берегу за дровами. Да ещё порой два-три одобрительных слова кочегарам, чтобы убедить их трогаться с рассветом, как только выступят из утреннего тумана очертания берегов. Больше ничего.

— Да вы, ваше благородие, не беспокойтесь, — сказал ему как-то лоцман, старый амурский волк. — Мы сами. Капитан-то, он и при здоровье больше в каюте сидел.

Пётр стоял на мостике и смотрел на пароход, на кочегаров, вылезающих на палубу глотнуть воздуха, на матросов у бортов, на лоцмана с картой. Он вспоминал отца. Как отец кричал на дворовых: «Я с тебя шкуру спущу!» Как за всякий недосмотр — записка в часть и сто розог. Всю жизнь он видел, что без барина, без начальника, без палки дело не пойдёт. Барин был нужен, чтобы приказывать, наказывать, грозить. А здесь барином был он сам — и ничего этого не требовалось.

Дисциплина хороша на военных парадах, подумал он. Здесь она не нужна. Здесь нужно, чтобы каждый знал своё дело и понимал, зачем оно.

В Хабаровке он сдал пароход Амурской компании и пересел на другой.

То пароходом, то верхом он добрался до верхнего Амура. Всё время его мучила одна мысль — о голоде, который начнётся весной в низовьях. Заметив, что пароход идёт вверх по реке очень медленно, он сошёл и поехал верхом, вдвоём с казаком, горной тропой вдоль Аргуни.

Эти триста вёрст через Газимурский хребет были одним из самых диких мест в Сибири. Тропа то поднималась на перевалы, то падала в пади, то шла по самому краю обрыва над рекой. Ехали весь день. Только в полночь останавливались где попало в лесу, разводили костёр и спали до рассвета, завернувшись в бурки. Так он выгадывал всего десять или двенадцать часов. Но и они имели значение: с каждым днём приближался конец навигации. По ночам на реке уже шла шуга — первое осеннее сало, мелкий плывущий лёд.

Казак, спутник его, был немолодой забайкалец, молчаливый, с медным крестиком на гайтане. Однажды ночью, у костра, он спросил:

— А чего ты, ваше благородие, так гонишь? Тебе-то что? Баржи-то казённые.

— В низовьях весной люди голодать будут.

Казак подумал, подбросил в огонь сучьев.

— Это верно, — сказал он. — Голод — он никого не разбирает.

И больше не спрашивал. Наутро сам поднял Петра затемно.

На Каре, на каторжных промыслах, он встретил забайкальского губернатора и своего приятеля полковника Педашенко.

Он рассказал всё — про тайфун, про сорок четыре баржи, про сто тысяч пудов муки на дне Амура. Педашенко слушал, не перебивая, потом встал.

— Сейчас же, — сказал он.

И сейчас же, в тот же день, позаботился о немедленной отправке нового транспорта.

Пётр поспешил с докладом в Иркутск. Там все удивлялись, как это он смог проехать такой длинный путь так быстро. А он совсем выбился из сил и проспал почти неделю — так много, что потом даже стыдно было сказать.

Когда он проснулся окончательно, был уже октябрь. За окном сыпал первый снег.

Он лежал и думал о сплаве. Об этом лете, о реке, о людях.

Начальство потеряло флотилию. Всю, почти целиком. Сорок четыре баржи, сто тысяч пудов. Никто в этом не был виноват — ни Малиновский, ни он, — виноват был тайфун. Но виновата была и вся машина, которая гнала муку на нижний Амур в неуклюжих плоскодонках, потому что так было заведено, потому что так решили в Петербурге, где Амура никто не видел, потому что морем было бы дешевле, но морем — это другое ведомство. Каждую весну полторы сотни барж, каждую осень голод в низовьях, каждый год переселенцы пашут лопатой между пнями.

А люди — люди делали всё сами.

Сотня казаков и казачек под Чёртовым утёсом. Приятель-сплавщик на пустой барже из голубого тумана. Ерёма у руля, пока он спал, и нетронутая сумка с серебром. Мужики, которые корчуют лес артелью. Деревни, которые сами давали гребцов и сами решали, кому ехать. Мальчик Гаврюшка на корме посреди бешеной протоки. Станичники, сушащие на холстах подмокшую муку. Лоцман и кочегары, которые вели пароход без капитана. Молчаливый казак на Газимурской тропе, который поднял его затемно.

Никто из них не ждал приказа. Никто не спрашивал разрешения. Они знали, что нужно, — и делали.

Много лет спустя он напишет, что в Сибири понял разницу между действием на началах дисциплины и на началах взаимного понимания. Что в серьёзных делах командованием и дисциплиной немногого достигнешь. Что люди личного почина нужны везде, но раз толчок дан, дело должно идти не по-военному, а мирским порядком, путём общего согласия.

Тогда, в октябре 1863 года, лёжа в иркутской гостинице и глядя на первый снег, он ещё не умел сказать этого словами. Но он уже знал это. Знал руками, которые черпали воду ковшом. Знал спиной, которая затекла на ночной корме. Знал горлом, которое лаяло над чёрной водой, пока с невидимого берега не отзовутся собаки.

Он встал, оделся и пошёл к генерал-губернатору. В дверях его кабинета он ещё не знал, что через полчаса услышит: «Можете ли вы выехать завтра курьером в Петербург?»