Латинская Америка: путь к свободе
- -
- 100%
- +
Индейские общества юга не были ни дикими, ни слабыми. Мапуче — «люди земли» — три века отстаивали свою независимость от Испании, и испанская корона в конце концов признала её. На больших переговорах-«парламентах», начиная с Килина в 1641 году, королевские губернаторы договаривались с вождями мапуче, и граница по реке Био-Био разделяла испанское Чили и свободную Арауканию, как называли её испанцы. По восточную сторону Анд, в пампе, мапуче и союзные им народы создали в XIX веке сильные объединения. Вождь Кальфукура из своей ставки в Салинас-Грандес десятилетиями то торговал и договаривался с правительством Буэнос-Айреса, получая за мир скот, муку и серебро, то совершал набеги-«малоны» на пограничные эстансии. Мы видели, что Росас вёл с ними ту же двойную политику. Республиканские правительства продолжали её до тех пор, пока земля к югу от фортов не понадобилась мировому рынку. Пампа, где росла трава для скота и могла расти пшеница, стала нужна Англии и эстансиям Буэнос-Айреса, и судьба её жителей, как и предсказывает закон, о котором мы писали во втором томе, решилась тем, насколько их земля была нужна другим.
Сначала аргентинское правительство попыталось отгородиться. В 1876 году военный министр Адольфо Альсина приказал выкопать через пампу ров длиной в несколько сотен километров, чтобы индейские всадники не могли угонять скот. Его преемник Рока счёл, что граница должна не защищаться, а двигаться. В 1878 году конгресс принял закон о финансировании военной экспедиции, и деньги на неё собрали, продавая облигации, обеспеченные землёй, которую ещё только предстояло завоевать. Земли индейцев продали раньше, чем отняли. В 1879 году шесть тысяч солдат с винтовками «ремингтон», поддержанные телеграфом и железной дорогой, двинулись к Рио-Негро. Сопротивления, способного остановить такую армию, не было. По собственным отчётам армии, к концу кампании было убито больше тысячи воинов, около четырнадцати тысяч человек взяты в плен; последний крупный вождь Патагонии Сайуэке сдался в 1885 году. Пленных разделяли семьями. Мужчин отправляли на сахарные плантации Тукумана и в армию, женщин и детей раздавали «в услужение» семьям Буэнос-Айреса — списки раздачи печатали в газетах. Завоёванные земли, десятки миллионов гектаров, перешли в собственность нескольких сотен человек: держателей облигаций, офицеров, друзей правительства. Рока на волне этой славы в 1880 году стал президентом, и, по словам советского учебника, в стране установилась «неограниченная власть крупных землевладельцев и наиболее состоятельных торговцев, связанных с латифундистами и английским капиталом» (Альперович, Слёзкин, с. 125). Галеано пишет об этом коротко: в Аргентине и Уругвае «охота на индейцев производилась войсками», которые загоняли их «в леса или пустыни, чтобы те не мешали организованному развитию скотоводческих латифундий» (Галеано, с. 81). Дальше на юге, на Огненной Земле, овцеводческие компании платили охотникам за головы индейцев селькнам, и к середине XX века этот народ почти перестал существовать.
В Чили завоевание Араукании растянулось на двадцать лет. В 1860-е годы чилийские войска начали продвигать линию фортов на юг от Био-Био, а мапуче отвечали восстаниями. Последний удар нанесли сразу после победы над Перу: армия, ещё не распущенная после Тихоокеанской войны, двинулась на юг, и в 1881–1883 годах, как пишут Альперович и Слёзкин, «опытные солдаты, располагавшие современным оружием, сломили сопротивление арауканов» (Альперович, Слёзкин, с. 163). Чилийская официальная история назвала это «умиротворением Араукании». Земли мапуче объявили государственными. Самим мапуче оставили небольшие «редукции» с коллективными титулами — по разным подсчётам, около пятисот тысяч гектаров, малую долю того, чем они владели до войны. Остальное продавали с аукционов чилийским землевладельцам и раздавали европейским колонистам, прежде всего немцам и швейцарцам. Спор о земле, начатый тогда, не закончен до сих пор: в начале XXI века на юге Чили общины мапуче занимают земли лесопромышленных компаний, а государство применяет против них антитеррористический закон, принятый ещё при Пиночете.
В Мексике последними непокорёнными оставались яки — народ, живший в плодородной долине реки Яки в Соноре. Иезуиты в XVII веке собрали их в восемь деревень-пуэбло, и яки считали эту землю дарованной им навеки. В 1870–1880-е годы их вождь Хосе Мария Лейва, по прозвищу Кахеме, создал в долине фактически самоуправляющуюся территорию с собственной администрацией и налогами. В 1887 году его схватили и расстреляли, но война в горах Бакатете продолжалась. Правительство Диаса хотело отдать долину под орошаемое земледелие американским и мексиканским компаниям, и, как пишет Галеано, индейцы яки «подверглись кровавой расправе. Это потребовалось для того, чтобы их богатые… плодородные земли могли быть беспрепятственно проданы нескольким североамериканским капиталистам. Выживших отправили на плантации Юкатана» (Галеано, с. 81). С 1902 по 1908 год армия хватала яки — не только бойцов, но и мирных работников с асьенд Соноры, женщин, детей — и отправляла их в товарных вагонах и на пароходах через всю страну на хенекеновые плантации. Американский журналист Тёрнер видел этих людей и узнал, что их продавали плантаторам по шестьдесят пять песо за голову. Галеано пишет, что две трети депортированных яки погибли в первый же год (с. 82). Число высланных историки оценивают от нескольких тысяч до пятнадцати тысяч человек — значительную часть народа.
Три войны в трёх странах были устроены одинаково. Сначала землю объявляли пустой, хотя на ней жили люди, — «пустыней», «бесхозной», «государственной». Затем её завоёвывали армией, вооружённой продуктами прогресса: скорострельными винтовками, телеграфом, железной дорогой. Затем землю продавали или раздавали узкому кругу собственников и европейским колонистам, а побеждённых не уничтожали полностью, а превращали в рабочую силу — на сахарных плантациях Тукумана, на хенекеновых полях Юкатана, в домах Буэнос-Айреса. Позитивистское различие между «цивилизацией» и «варварством» было не просто оправданием завоевания, а инструкцией к нему. Мы предполагаем, что именно здесь, на южной и северной границах Латинской Америки конца XIX века, внутренний колониализм проявился в чистом виде: независимые республики вели против коренных народов те же войны, что европейские империи в Африке, — в те же самые годы и тем же оружием.
Сибирскому читателю эта история напомнит прежде всего чукчей, которым во втором томе мы посвятили главу «Непокорённые». В XVIII веке Российская империя пыталась завоевать Чукотку силой, Сенат в 1742 году приказал «искоренить вовсе» немирных чукчей, экспедиции майора Павлуцкого жгли стойбища, но чукчи отбились, и в 1778 году империя перешла к переговорам. Устав Сперанского 1822 года вписал их в особую категорию «не совершенно зависящих» инородцев, которые платят ясак добровольно и живут по своим законам. Мапуче и чукчи — два народа на двух концах света, которых старая империя не смогла покорить и с которыми была вынуждена договориться. Различие в том, кто пришёл потом. Мапуче лишила земли не испанская корона, а чилийская республика, получившая независимость под лозунгом свободы. Чукчей подчинила не империя, а советская власть в 1930-е годы, через коллективизацию оленьих стад и борьбу с «кулаками» в тундре. В обоих случаях то, чего не смогла сделать старая монархия, сделало новое модернизирующее государство, говорившее от имени прогресса. Ещё ближе к Аргентине другой сибирский сюжет: переселенческое управление начала XX века тоже размечало «свободные» земли казахов и алтайцев заранее, на картах, и продавало или раздавало их до того, как хозяева узнавали о решении. «Свободная земля свободна только с точки зрения переселенца или чиновника», — писали мы во втором томе. Аргентинские облигации 1878 года — та же мысль, выраженная на языке биржи.
Но не все побеждённые принимали свою участь молча и не все искали спасения в оружии своих отцов. В тех же 1890-х годах в засушливой глубинке бразильского Северо-Востока бедняки, бывшие рабы и индейцы-метисы ушли за странствующим проповедником и построили посреди каатинги собственный город, где не было ни помещиков, ни сборщиков налогов. Республика, провозгласившая «порядок и прогресс», ответила на это четырьмя военными экспедициями.
5.6. Канудус (1896–1897)
В 1902 году в Рио-де-Жанейро вышла книга, которую бразильцы до сих пор считают одной из главных книг своей литературы, — «Сертаны» Эуклидиса да Куньи. Её автор, военный инженер и журналист, воспитанный на позитивизме Конта и на вере в «порядок и прогресс», за пять лет до этого поехал корреспондентом газеты в армию, осаждавшую поселение Канудус в глубине штата Баия. Он ехал, уверенный, что республика воюет с монархическим мятежом фанатиков. Вернулся он с другой уверенностью и закончил книгу словами, которые бразильские школьники знают наизусть: «Канудус не сдался. Единственный во всей истории пример, он сопротивлялся до полного истощения. Взятый пядь за пядью, в полном смысле этого слова, он пал 5 октября, к вечеру, когда пали его последние защитники, погибшие все до одного. Их было всего четверо: старик, двое взрослых мужчин и ребёнок, перед которыми яростно ревели пять тысяч солдат». А в предисловии он написал проще: эта война «была, в полном значении этого слова, преступлением. Обличим же его». Советский учебник, рассказывая о Канудусе, почти дословно повторяет финал да Куньи: поселение было взято «5 октября 1897 г. в сумерки, когда пали его последние защитники» (Альперович, Слёзкин, с. 108).
Сертан — засушливая глубинка Северо-Востока Бразилии, страна колючих кустарников-каатинги, пастухов-вакейро и периодических засух, о которых мы уже писали, когда речь шла о каучуке. Земля здесь принадлежала немногим фазендейро, а остальные жили на ней как пастухи, арендаторы, подёнщики, без прав и без надежды. После отмены рабства в 1888 году к ним прибавились бывшие рабы, которым, как мы помним, не дали ни земли, ни денег. С 1870-х годов по сертану странствовал проповедник Антониу Висенти Мендис Масиэл, которого народ прозвал Антониу Консельейру — «Советчиком». Он строил и чинил церкви и кладбищенские стены, проповедовал покаяние и близкий конец света. Советский учебник видит в его учении «своеобразную „ересь“ тёмных и суеверных крестьян-бедняков», в которой «отчётливо проявился протест против существующего строя» (Альперович, Слёзкин, с. 107). Сам Консельейру считал себя верным католиком. Республику, провозглашённую в 1889 году, он не принял, потому что она отделила церковь от государства, ввела гражданский брак и новые налоги, и называл её делом антихриста. Когда в 1893 году в одном из городков сертана вывесили объявления о новых муниципальных налогах, его последователи сорвали их и сожгли. После этого Консельейру увёл своих людей на заброшенную скотоводческую ферму Канудус на берегу реки Вазы-Баррис.
За четыре года Канудус, который его жители называли Белу-Монти — «Прекрасная гора», — превратился в один из крупнейших городов штата Баия. По оценкам современных историков, в нём жило от двадцати до тридцати тысяч человек: вакейро, бедные крестьяне, бывшие рабы, индейцы и метисы сертана. Советский учебник описывает Канудус как общину, где главными принципами были «совместный труд, общая земля, равенство её членов, обязанность работать», а «частная собственность признавалась незаконной и преступной», и называет его «своеобразной неосознанной попыткой воплощения идей примитивного коммунизма, скрывавшихся под религиозной оболочкой» (Альперович, Слёзкин, с. 108). Американский историк Роберт Левин, изучивший Канудус по документам, рисует картину сдержаннее: собственность в Белу-Монти не была отменена, люди торговали с соседними городками, нанимались на окрестные фазенды, и у общины были свои распорядители и своя иерархия вокруг Консельейру. Но главное верно и в той, и в другой версии. В Канудусе не было ни помещика, ни сборщика налогов, ни полиции, люди сами строили дома, церковь и укрепления, делились землёй и урожаем, а пришедший отдавал общине то, что принёс. Мы предполагаем, что Канудус не был ни коммунистической утопией, ни монархическим заговором, а был тем, чем не раз становились общины беглецов во всех колониальных обществах: попыткой бедняков уйти от господ и жить своим миром на незанятой земле.
Именно поэтому он был невыносим для республики. Фазендейро жаловались, что их работники уходят в Канудус. Церковь беспокоилась из-за проповедника, не подчинявшегося епископу. Столичные газеты писали о монархическом заговоре, якобы связанном с эмигрантами и иностранными державами. В ноябре 1896 года против Канудуса выступил первый небольшой отряд, и его разбили. В январе 1897 года разбили и второй. В марте третья экспедиция под командованием полковника Морейры Сезара, которого в армии прозвали «рубителем голов» за расправы над федералистами на юге, бросилась на штурм — и была разгромлена, а сам Морейра Сезар убит. Это поражение армии республики от отряда сертанежу вызвало в Рио-де-Жанейро панику и погромы монархических газет. Четвёртая экспедиция, около десяти тысяч солдат с крупповскими пушками, осаждала Канудус с июня по октябрь. Консельейру умер в сентябре от болезни и ран. После падения города пленных, включая женщин и детей, массово казнили — им перерезали горло, что солдаты называли «красным галстуком». Погибло, по разным оценкам, от пятнадцати до двадцати пяти тысяч человек. Поселение сожгли дотла, а через шестьдесят лет его развалины затопило водохранилище.
Канудус — не единственная история такого рода в Бразилии. В 1912–1916 годах на юге страны, в спорном районе Контестаду, крестьяне, согнанные с земли американской компанией, которая строила железную дорогу и получила вдоль неё полосу леса, тоже собрались вокруг народных проповедников и тоже создали свои «святые города», и тоже были раздавлены армией — на этот раз с применением аэропланов. Сюжет был одинаков: модернизация, железная дорога, иностранная компания, сгон с земли, религиозная община как ответ и армия республики как окончательный довод. Да Кунья, ехавший на войну с «варварами», понял в сертане главное: армия «цивилизации» оказалась в Канудусе более жестокой, чем «варвары», против которых её послали, а сами сертанежу были, по его словам, «ядром нашей национальности», которое побережье не знало и не хотело знать. Позитивист увидел, во что превращаются «порядок и прогресс», когда их несут штыками в мир, который о них не просил.
Сибирский читатель знает подобные общины по собственной истории. В XVIII веке беглые крестьяне и старообрядцы уходили в горы Алтая, в долины Бухтармы, и жили там «каменщиками» — без помещиков, без податей, без начальства, — пока в 1791 году империя не согласилась признать их, сделав ясачными. Среди старообрядцев жила легенда о Беловодье — стране свободы и праведной веры где-то за горами, и люди веками отправлялись её искать. Потанин в «Нуждах Сибири» описал маленький сибирский Канудус: общину старообрядцев, «сошедшихся из разных мест», которые поселились в тайге Мариинского уезда, расчистили лес под пашню и «создали культурный уголок», пока не явился чиновник, нарезавший землю переселенцам, и не отрезал у них все расчищенные поля, оставив только усадьбы (Потанин, с. 110). Вместо армии тут хватило землемера. А в 1930-е годы советская власть разыскивала и разоряла старообрядческие скиты в тайге с той же уверенностью, с какой бразильская республика штурмовала Белу-Монти: община, живущая по своей вере и своим законам, для модернизирующего государства всегда выглядит заговором.
Канудус завершает рассказ о полувеке экспортного бума и внутреннего колониализма. Пора объяснить это понятие, которое мы уже несколько раз употребляли. Его ввели в 1960-е годы мексиканские социологи Пабло Гонсалес Касанова и Родольфо Ставенхаген, размышляя над положением индейцев в собственной стране. Они заметили, что колониальные отношения не исчезли с независимостью, а переместились внутрь государств: индейские районы Мексики по отношению к городам и к мексиканской нации занимали то же положение, какое колония занимает по отношению к метрополии, — их земли и труд служили чужому богатству, их язык и культура считались низшими, а решения о них принимались без них. Ставенхаген писал, что «внутренний колониализм» — одна из причин, по которым Латинская Америка не может стать демократической, сколько бы конституций она ни принимала. Галеано, как мы видели, употреблял то же понятие, говоря о Гватемале, где индейцы страдают от внутреннего колониализма «белых и метисов», как сама страна — от иностранного (Галеано, с. 153). Сибирскому читателю это понятие знакомо под другим именем. Ядринцев назвал свою книгу «Сибирь как колония» за восемьдесят лет до Гонсалеса Касановы, и областники всю жизнь доказывали, что Сибирь находится в колониальном положении внутри собственной страны. И именно в те десятилетия, о которых шла речь в этой главе, это положение изменилось сильнее всего. С 1891 года через Сибирь строили Транссибирскую магистраль, и по ней в край хлынули миллионы переселенцев. Они осваивали «свободные» земли, а государство, как мы писали во втором томе, отрезало «излишки» у бурят, казахов, алтайцев и хакасов. Сибирь, оставаясь колонией по отношению к центру, сама превращалась в метрополию для своих коренных народов. В этом двойном положении — колонии и колонизатора одновременно — и состоит главное сходство Сибири с Латинской Америкой, и главный вопрос, который мы задавали с самого начала книги: самостоятельность кого и по отношению к кому?
Первым в Латинской Америке на этот вопрос с оружием в руках ответил крестьянский юг Мексики. В 1910 году, когда Порфирио Диас праздновал столетие независимости, внутренний колониализм Мексики взорвался революцией, которая длилась десять лет и впервые на континенте поставила в центр политики не флаг и не конституцию, а землю.
Глава 6. Мексиканская революция (1910–1920)
6.1. Мадеро и конец Порфириата
В сентябре 1910 года Мексика праздновала столетие «Клича Долорес», с которого началась её независимость. Порфирио Диасу исполнилось восемьдесят. В столицу съехались делегации всех держав мира, на проспекте Реформы открыли колонну Независимости с золотым ангелом, а на балах, как напоминает Галеано, «элегантные кабальеро в смокингах» представляли официальную Мексику, не желавшую знать ту, другую, которая их кормила (Галеано, с. 171). Через два месяца в стране началась революция, а через восемь месяцев старый диктатор уплыл из Веракруса в Европу, чтобы умереть в Париже. По преданию, поднимаясь на борт, он сказал: «Мадеро выпустил тигра. Посмотрим, сможет ли он его укротить». Мексиканская революция стала первой большой социальной революцией XX века, на семь лет раньше русской. Она длилась десять лет, унесла, по оценкам, около миллиона жизней (с. 177) и впервые на континенте поставила в центр политики землю. Для нашей книги она важна ещё и тем, что в ней с особенной ясностью видно то, о чём мы говорили с первых глав: революцию начинают снизу, а заканчивают сверху.
Человек, который выпустил тигра, меньше всего на свете хотел быть революционером. Франсиско Мадеро родился в 1873 году в одной из самых богатых семей северного штата Коауила. Как пишет советский учебник, семье принадлежали поместья, металлургические заводы, медные рудники, текстильные фабрики, винокуренные заводы, банки (Альперович, Слёзкин, с. 251). Он учился во Франции и в Калифорнии, увлекался спиритизмом и гомеопатией, был вегетарианцем, лечил своих пеонов бесплатно и платил им больше, чем соседи. В 1908 году Диас в интервью американскому журналисту Джеймсу Крилмену неосторожно сказал, что Мексика созрела для демократии и он приветствовал бы оппозиционную партию. Мадеро поверил ему и в том же году выпустил книгу «Президентские выборы 1910 года», где предлагал бороться с режимом только законными средствами. Его программа сводилась к лозунгу, которым когда-то пришёл к власти сам Диас: «Действительное избрание, никаких переизбраний». Земельный вопрос в ней занимал очень скромное место (с. 251). Когда Мадеро стал собирать на митинги десятки тысяч людей, его арестовали, и на выборах в июне 1910 года Диаса «единогласно» переизбрали в восьмой раз (с. 251).
Выпущенный под залог, Мадеро бежал в Техас и оттуда опубликовал «План Сан-Луис-Потоси». Он объявлял выборы недействительными, себя — временным президентом и назначал всеобщее восстание на 20 ноября 1910 года. В план вошёл и один пункт о земле: захваты крестьянских земель при Диасе объявлялись незаконными и земли обещали вернуть прежним владельцам (Альперович, Слёзкин, с. 252). Двадцатого ноября почти ничего не произошло: полиция заранее арестовала заговорщиков в городах, а сам Мадеро, перейдя границу, не нашёл обещанных отрядов и вернулся в Техас. Но этот единственный пункт о земле услышали те, кому не было дела до избирательного права. Зимой 1910–1911 года восстала деревня. На севере, в Чиуауа, против федеральных войск поднялись погонщик мулов Паскуаль Ороско и бывший разбойник Франсиско Вилья. На юге, в Морелосе, поднялись общинники во главе с Эмилиано Сапатой. В мае повстанцы взяли пограничный город Сьюдад-Хуарес, и 25 мая 1911 года Диас подписал отставку (с. 252–253).
Здесь и проявилась главная черта Мадеро. Он победил благодаря крестьянским армиям, но не собирался ничего менять в той части порфирианского порядка, которая касалась собственности. По соглашению в Сьюдад-Хуаресе федеральная армия Диаса сохранялась, временным президентом стал порфирианский дипломат, а повстанцам предложили сложить оружие и разойтись по домам. В октябре 1911 года Мадеро был избран президентом «подавляющим большинством голосов», но, как признаёт советский учебник, его правительство «отказалось возвратить крестьянам захваченные у них земли, настаивая вместе с тем на разоружении и роспуске партизанских отрядов» (Альперович, Слёзкин, с. 253). Против Сапаты, отказавшегося разоружиться, он послал ту самую армию Диаса во главе с генералом Викториано Уэртой. Свободные выборы, свобода печати, честный суд — всё это Мадеро действительно дал Мексике, и пятнадцать месяцев его правления остались в памяти страны единственным в её истории временем подлинной парламентской свободы. Но людям, которые сделали революцию, нужна была земля.
Мадеро погубили не те, кому он не дал земли, а те, кому он оставил оружие. В феврале 1913 года в столице восстали порфирианские генералы. Уэрта, которому Мадеро поручил подавить мятеж, при поддержке американского посла Генри Лейна Уилсона перешёл на сторону мятежников, арестовал президента и вице-президента, и через несколько дней обоих застрелили «при попытке к бегству» (Альперович, Слёзкин, с. 254). Католическое духовенство отслужило благодарственные молебны (с. 254). Либеральная революция, остановившаяся на смене лиц, оказалась беззащитной перед старым порядком, который она не тронула.
Русскому читателю эта история кажется знакомой по другой стране. В феврале 1917 года в России к власти тоже пришли образованные и благородные либералы, объявившие свободы, но отложившие земельный вопрос до Учредительного собрания и требовавшие от крестьян ждать. Через восемь месяцев их смели. В Мексике смели Мадеро не слева, а справа, но причина была одна: в аграрной стране политическая демократия без земли не имеет защитников. Тем, у кого нет земли, нечего защищать, а тем, у кого она есть, демократия не нужна. Мы предполагаем, что именно Мадеро впервые в Латинской Америке показал эту закономерность, которую потом повторит не один честный либерал. Тигр, которого он выпустил, к тому времени уже не подчинялся никому. И раньше всех и твёрже всех его волю сформулировал крестьянский вожак из маленькой деревни на юге.
6.2. Сапата и План Айялы
В 1909 году жители деревни Аненекуилько в штате Морелос выбрали старостой тридцатилетнего Эмилиано Сапату. Он был из небогатой, но уважаемой семьи, лучше всех в округе объезжал лошадей и одно время служил конюхом у богатого зятя Диаса в столице, где, по его словам, увидел, что лошади там живут лучше, чем крестьяне в его деревне. Старейшины передали ему на хранение главное богатство общины — колониальные грамоты на землю, полученные ещё от испанских вице-королей. Сапата хранил эти бумаги до самой смерти. Это важная деталь, без которой нельзя понять его движение. Аненекуилько, как пишет Галеано, был общиной, где крестьяне-индейцы «7 веков не разгибаясь трудились на своей земле… ещё до прихода Эрнана Кортеса» (Галеано, с. 173). Сапата воевал не за новое общество из книг, а за землю, на которую у его деревни были бумаги старше мексиканской республики.
Морелос был самым маленьким и самым «современным» сельским штатом Мексики. Его плодородные долины к югу от столицы занимали сахарные гасиенды, принадлежавшие, по данным Галеано, всего семнадцати собственникам. При Диасе гасиенды переоснастились, построили механические сахарные заводы и спиртовые фабрики, протянули железные дороги, и им понадобились земля и вода деревень. Галеано описывает «настоящую охоту за землями, водными источниками и людьми, необходимыми сахарным плантациям». Кто жаловался громко, того отправляли в лагеря принудительных работ на Юкатан, а закон 1909 года позволил отбирать у деревень новые земли (Галеано, с. 173). Перед нами в чистом виде то, что мы описывали в главах о либерализме и экспортном буме: община против модернизированной гасиенды, работающей на мировой рынок, и государство на стороне гасиенды.