Латинская Америка: путь к свободе

7.1. Иммигранты и рождение рабочего движения

В 1852 году аргентинский юрист Хуан Баутиста Альберди сформулировал программу, которая на полвека определила политику его страны: «Управлять — значит заселять». Пампа, отнятая у индейцев, должна была наполниться европейцами, и Альберди надеялся, что это будут трудолюбивые англичане, немцы и швейцарцы, которые принесут с собой порядок, протестантскую этику и уважение к собственности. Европа ответила на приглашение, но не так, как ожидалось. С 1870-х годов до Первой мировой войны в Аргентину переселились миллионы людей, но в основном это были крестьяне и ремесленники из беднейших провинций Италии и Испании — Калабрии, Сицилии, Галисии, Астурии, Каталонии. К 1914 году почти треть населения Аргентины родилась за границей, а в Буэнос-Айресе иностранцы составляли около половины взрослых мужчин. Миллионы итальянцев, испанцев и португальцев ехали и в Бразилию, на кофейные плантации Сан-Паулу, в Уругвай, на Кубу. Вместе с рабочими руками они привезли в Латинскую Америку то, о чём Альберди не думал: опыт европейского рабочего движения и идеи, которые в Италии и Испании конца XIX века были распространены среди бедноты больше всех других, — идеи анархизма.

Жизнь, которую новая родина предложила иммигрантам, мало походила на обещания вербовщиков. Землю в пампе, как мы видели, уже раздали держателям облигаций и друзьям правительства, и большинство переселенцев стали не фермерами, а арендаторами, батраками-«ласточками», приезжавшими на сезон уборки урожая, рабочими мясохладобоен, портов и железных дорог. Советский учебник описывает их положение так: рабочий день «не менее 10, а иногда и 15 часов», никакого рабочего законодательства, детский труд, пониженная оплата женщин, никаких пособий за увечья, а зарплата «нередко выдавалась бонами в хозяйскую лавку», так что «авансы и задолженность делали рабочего долговым рабом» (Альперович, Слёзкин, с. 127). В городах иммигранты жили в «конвентильос» — бывших особняках и наспех построенных доходных домах, где семья занимала одну комнату, а на десятки семей приходились одна кухня и одна уборная во дворе. Крупнейшие предприятия — мясохладобойни, банки, железные дороги — принадлежали иностранцам, в Буэнос-Айресе около 92 процентов всех промышленных предприятий (с. 127). Новые рабочие Латинской Америки оказались чужими дважды: для местной олигархии они были иностранцами, а хозяевами их фабрик часто были иностранцы другого рода — английские и американские компании.

Первые рабочие организации возникли почти одновременно с массовой иммиграцией. Уже в 1872–1874 годах в Буэнос-Айресе действовали французская, итальянская и испанская секции Международного товарищества рабочих — Первого Интернационала. В 1878 году бастовали типографские рабочие, в 1882 году немецкие социалисты основали клуб «Форвертс», а 1 мая 1890 года в Буэнос-Айресе впервые прошла первомайская демонстрация (Альперович, Слёзкин, с. 127). С 1885 по 1889 год в Буэнос-Айресе жил итальянский анархист Эррико Малатеста, бежавший от преследований на родине, и при его участии был создан профсоюз пекарей, один из первых боевых профсоюзов страны. Аргентинцы до сих пор едят к завтраку сладкие булочки, названия которых, по устойчивой традиции, придумали тогда пекари-анархисты, чтобы посмеяться над церковью, армией и полицией: «бомбочки», «пушечки», «монашьи яички», «вигилантес» — «полицейские». Советский учебник признаёт, что испанские и итальянские иммигранты были «в значительной мере пропитаны идеями анархизма и анархо-синдикализма», но видит в этом главным образом причину раскола и «ослабления единства пролетариев» (с. 128). Мы смотрим на это иначе. Почему анархизм, а не парламентский социализм, на тридцать лет стал главным течением рабочего движения Аргентины, Уругвая, Кубы, юга Бразилии?

Мы предполагаем, что ответ лежит в самом положении иммигранта. Большинство переселенцев не принимали гражданства и не могли голосовать, а избирательная система до 1912 года всё равно оставалась в руках олигархии, которая фальсифицировала выборы. Социалисты, ориентированные на парламентскую борьбу, предлагали рабочим ждать, пока они станут гражданами и получат представительство. Анархисты предлагали действовать сразу: создавать профсоюзы, общества взаимопомощи, кооперативы, библиотеки и школы, объявлять стачки и бойкоты, добиваться своего прямым действием, не прося ничего у государства, которое и так их не замечало. Для человека, у которого не было ни голоса, ни земли, ни отечества в этой стране, это было не утопией, а практической программой. В 1907 году десятки тысяч жильцов конвентильос Буэнос-Айреса отказались платить за жильё, требуя снизить квартплату на треть. Забастовку квартиросъёмщиков начали женщины и дети, они выгоняли судебных приставов мётлами, и движение поддерживали анархистские организации. Полиция выселяла семьи на улицу, но в части домов квартплату действительно снизили. Государство ответило законом. Уже в 1902 году Аргентина приняла «Закон о проживании», позволявший без суда высылать из страны иностранцев, «угрожающих общественному порядку», а в 1910 году — «Закон о социальной защите», запрещавший анархистские организации и печать. Иммигрант, приглашённый «заселять» страну, становился нежелательным, как только начинал защищать себя.

На Кубе рабочее движение родилось из другой среды, но пришло к тем же идеям. Его колыбелью стали табачные мастерские Гаваны, где тысячи торседорес — крутильщиков сигар — работали в больших залах. Историк кубинского анархизма Франк Фернандес рассказывает, что ещё в 1865 году, когда на острове сохранялось рабство, рабочий-астуриец Сатурнино Мартинес основал первую рабочую газету и ввёл в табачных мастерских «чтение»: рабочие сами нанимали чтеца, который, сидя на возвышении, читал им вслух газеты, романы и книги, пока они крутили сигары (Фернандес). Фернандес считает, что первые общества взаимопомощи, светские школы и рабочие ассоциации Кубы были созданы под влиянием идей Прудона. В 1880-е годы на смену прудонизму пришёл анархизм в его испанской, бакунинской версии, который приносили на остров эмигранты и газеты из Барселоны. Тогда же выдвинулся Энрике Роиг Сан-Мартин, редактор газеты «Эль Продуктор», которого Фернандес называет самой значительной фигурой кубинского анархизма. Под его влиянием в 1887 году собрался первый рабочий конгресс Кубы, провозгласивший отказ от «всякого следа власти» в рабочих организациях и их объединение через «федеративный пакт». Анархисты организовали стачки табачников в Гаване и связали их с рабочими-кубинцами в Тампе и Ки-Уэсте во Флориде, куда переехала часть табачной промышленности. Когда Роиг умер в 1889 году, вскоре после выхода из колониальной тюрьмы, его слова, как пишет Фернандес, ещё долго читали вслух «чтецы табачных мастерских» от Гаваны до Нового Орлеана. А в 1892 году Рабочий конгресс в Гаване, на котором собрались 74 делегата, объявил себя «связанным со всеми угнетёнными земли» и записал, что рабочие Кубы не будут препятствием для освобождения своего народа от Испании.

Чтец в табачной мастерской — может быть, лучший символ того, чем было раннее рабочее движение Латинской Америки. Это было движение самообразования, взаимопомощи и солидарности, которое рабочие создавали сами, без партий и без государства, и в котором книга значила не меньше, чем стачка. Анархисты открывали рабочие библиотеки, вечерние школы, театры, издавали десятки газет на испанском и итальянском языках. В Буэнос-Айресе в начале XX века выходила ежедневная анархистская газета «Ла Протеста» — одна из немногих ежедневных анархистских газет в мире. Многие из этих газет печатали Кропоткина. И здесь сибирский читатель может заметить, как замыкается круг. Кропоткин стал анархистом в Сибири. Молодым офицером он пять лет служил в Иркутске и Чите, ездил по Забайкалью и Амуру, составлял проекты реформ ссылки и местного управления и, как он сам потом рассказывал в «Записках революционера», понял там бесплодность административной работы сверху и увидел, на что способна самоорганизация простых людей, — например, переселенцев-духоборов, устраивавших свою жизнь братски, без начальства. Идея, вынесенная из сибирской тайги, через несколько десятилетий вернулась к людям, жившим в том же положении, что и сибирские переселенцы, — в положении людей, приехавших на чужую землю работать и не имевших там голоса, — и стала их идеей.

Сибирь и сама была краем переселенцев и ссыльных, и именно ссыльные, как мы писали в первом томе, во многом создали сибирскую интеллигенцию. Различие в том, что ссыльные в Сибирь были образованными людьми, приехавшими не по своей воле, а иммигранты в Аргентину — бедняками, приехавшими по своей воле, но без образования. Первые принесли в Сибирь народничество и областничество, вторые — профсоюзы и анархо-синдикализм. И тем и другим государство отвечало одинаково: ссылкой и высылкой. Аргентинский «Закон о проживании» делал то же, что российская административная ссылка, только в обратном направлении: не привозил неблагонадёжных, а увозил их.

Из обществ взаимопомощи, профсоюзов пекарей и печатников, из анархистских кружков и газет на рубеже веков выросла организация, ставшая самой сильной анархистской федерацией рабочих за пределами Испании. В 1901 году в Буэнос-Айресе собрался её первый конгресс.

7.2. ФОРА и анархо-синдикализм

В августе 1905 года в Буэнос-Айресе собрался пятый конгресс Региональной федерации рабочих Аргентины — ФОРА. Делегаты сотен профсоюзов — пекарей, портовых грузчиков, извозчиков, каменщиков, печатников, моряков — приняли решение, которого не принимала ни одна массовая рабочая организация в мире ни до, ни после. Конгресс рекомендовал всем своим членам распространять и изучать «экономические и философские принципы анархического коммунизма», чтобы рабочие, борясь за улучшение своей жизни сегодня, ясно видели и конечную цель — общество без собственности, без государства и без хозяев. Профсоюзная федерация, объединявшая значительную часть рабочих крупнейшего города Латинской Америки, официально объявила своей целью анархию. В истории рабочего движения её с тех пор так и называют — «ФОРА пятого конгресса».

Начало ей положил конгресс, собравшийся в мае 1901 года, где представители профсоюзов создали «Рабочую федерацию Аргентины». Как пишет советский учебник, она находилась «под большим влиянием анархистов», и через два года сторонники Социалистической партии вышли из неё и основали собственный Всеобщий союз трудящихся (Альперович, Слёзкин, с. 131). В 1904 году анархистская федерация приняла название Региональной федерации рабочих Аргентины. Слово «региональная» вместо «национальная» было выбрано сознательно, как и на Кубе за десять лет до этого: анархисты не признавали нации и государственной границы, и Аргентина была для них лишь одним из регионов мира, где живут рабочие. Профсоюзы ФОРА строились снизу: рабочие одной профессии в одном городе объединялись в «общество сопротивления», общества — в местную федерацию, местные федерации — в региональную. Платных функционеров не было, большие забастовочные фонды не собирались — их заменяла солидарность других профессий, готовых поддержать бастующих собственной стачкой. ФОРА отвергала государственный арбитраж и договоры, заключённые при посредничестве властей, и признавала только прямое действие: стачку, бойкот, саботаж и, как высшее оружие, всеобщую стачку.

Это оружие она применяла часто. Всеобщие стачки 1902, 1904, 1905, 1907, 1909 годов парализовали Буэнос-Айрес и Росарио. Советский учебник, неохотно признающий успехи анархистов, отмечает, что стачки «становились обычным средством борьбы», «чаще приносили победу», а в 1905 году «значительное число рабочих объединений впервые за десять лет борьбы добилось повышения заработной платы в 1,5–2 раза» и обязательного воскресного отдыха (Альперович, Слёзкин, с. 131). 1 мая 1909 года полиция под командованием начальника Рамона Фалькона открыла огонь по анархистской демонстрации на площади Лорея, убив несколько человек. ФОРА ответила недельной всеобщей стачкой, которую назвали «Красной неделей». А в ноябре того же года восемнадцатилетний анархист Симон Радовицкий бросил бомбу в экипаж Фалькона и убил его. Радовицкий родился в еврейской семье на Украине, в Российской империи, подростком участвовал в революции 1905 года в Екатеринославе и бежал в Аргентину от преследований. Его, несовершеннолетнего, не смогли казнить и отправили на двадцать один год в тюрьму Ушуаи на Огненной Земле — аргентинскую каторгу на краю света, которую сами аргентинцы называли «Сибирью». В 1910 году, накануне пышного празднования столетия независимости, правительство объявило осадное положение, сожгло редакцию «Ла Протесты», выслало сотни иностранных рабочих и приняло «Закон о социальной защите», запрещавший анархистские организации.

Внутри самого рабочего движения шёл свой спор, важный и для нашей книги. Рядом с анархо-коммунистами ФОРА пятого конгресса существовали революционные синдикалисты, считавшие, что профсоюз должен быть идеологически нейтральным и объединять всех рабочих, независимо от их взглядов, а сам по себе станет основой будущего общества. В 1915 году на девятом конгрессе синдикалисты взяли верх и отменили рекомендацию анархического коммунизма. Анархисты вышли и сохранили свою «ФОРА пятого». Спор этот кажется схоластическим, но за ним стоял вопрос, который будет решаться во всех рабочих движениях XX века: может ли организация рабочих, ставшая большой и сильной, сохранить цель освобождения, или она неизбежно превратится в инструмент торга о заработной плате, в котором победит тот, кто лучше договорится с государством? Аргентинские анархисты отвечали, что без ясной цели профсоюз выродится в бюрократию, синдикалисты — что без единства всех рабочих цель останется сектантской мечтой. История, как мы увидим, подтвердила опасения обеих сторон. Кропоткин в эти годы в целом сочувствовал синдикализму и видел в рабочих синдикатах зародыш самоуправляемого производства будущего, но предупреждал, что без анархистского содержания профсоюзное движение легко станет реформистским.

Анархо-синдикализм не был только аргентинским явлением. В Уругвае в 1905 году возникла родственная ФОРА федерация ФОРУ. В Бразилии, как признаёт советский учебник, поскольку основная масса рабочих-иммигрантов прибывала из Португалии, Италии и Испании, «идеи анархо-синдикализма получили преобладающее влияние и в бразильском рабочем движении» (Альперович, Слёзкин, с. 110), и в 1906–1908 годах была создана Рабочая конфедерация Бразилии. На Кубе анархисты руководили табачниками. В Перу анархо-синдикалисты организовали пекарей и текстильщиков Лимы, и в январе 1919 года всеобщая стачка добилась введения восьмичасового рабочего дня. Самым интересным для нас был перуанский опыт, о котором коротко пишет Мариатеги. В 1923 году, после нескольких конгрессов индейских общин, была создана Региональная рабочая индейская федерация, «которая ставила своей целью организовать индейцев, руководствуясь при этом принципами и методами анархо-синдикализма». Мариатеги, марксист, видел в этих методах причину неудачи: «дальше простой попытки дело не пошло». Но тут же признавал, что сама федерация «свидетельствовала о ясно выраженных революционных тенденциях индейского авангарда», а кончилась она не только из-за методов: «два лидера индейцев были сосланы, а другие запуганы» (Мариатеги, с. 387–388). Попытка соединить рабочий синдикат с индейской общиной — то, о чём потом будет думать сам Мариатеги, — впервые была сделана анархистами.

В Уругвае история пошла по другому пути, и он очень поучителен. Президент Хосе Батлье-и-Ордоньес в 1903–1907 и 1911–1915 годах провёл реформы, которые сделали Уругвай самым социально развитым государством континента: восьмичасовой рабочий день, введённый законом раньше, чем в Соединённых Штатах, пенсии, бесплатное образование, государственные предприятия, разрешение развода (Галеано, с. 295–296). Многие требования анархистов исполнило государство — и рабочее движение лишилось части своего смысла. Галеано замечает, что Батлье при этом «не затронул власти землевладельцев» и не национализировал ни банков, ни внешней торговли (с. 296). Мы предполагаем, что это одна из главных развилок всей истории латиноамериканских левых, которую мы ещё не раз увидим — в перонизме, в мексиканской Институционно-революционной партии, в бразильском варгасизме. Государство, которое берёт на себя исполнение рабочих требований, отнимает у рабочих их самостоятельность. Анархисты требовали, чтобы рабочие добывали свои права сами и сами ими распоряжались. Социальное государство давало те же права сверху — и вместе с ними контроль.

Мы предполагаем, что самоорганизация ФОРА найдёт отклик у сибирского читателя, хотя в Сибири того времени не было ни больших городов, ни массового пролетариата. Но в те же самые годы, когда в Буэнос-Айресе росли общества сопротивления, сибирские крестьяне строили свою сеть самоорганизации — кооперацию. Маслодельные артели Западной Сибири объединились в Союз сибирских маслодельных артелей, потребительские общества — в союзы «Закупсбыт» и «Центросибирь», и к 1917 году сибирская кооперация была одной из крупнейших в мире. Она строилась так же, как ФОРА, — снизу, от артели к районному союзу и к общесибирскому, — и её деятели, связанные с эсерами и областниками, в 1917–1918 годах стали опорой сибирского самоуправления. Сибирская кооперация, как и аргентинская федерация рабочих, доказывала, что люди, которых государство привыкло считать тёмной массой, способны сами организовать огромное хозяйство и огромное движение. И, как и ФОРА, она не пережила встречи с государством, решившим, что эта работа принадлежит ему: в 1920-е годы советская власть сначала подчинила кооперацию, а затем превратила её в часть государственного аппарата.

Самоорганизация, которой гордились анархисты, имела и обратную сторону: у неё не было армии, и государство, решившее с ней покончить, не встречало ничего, кроме мужества безоружных людей. В первые десятилетия XX века по всей Латинской Америке прошла череда расправ над рабочими, и три из них — в Чили, в Буэнос-Айресе и в Патагонии — стали частью народной памяти.

7.3. Икике (1907), «Трагическая неделя» (1919), «Патагония бунтующая» (1921)

В 1970 году чилийский композитор Луис Адвис и группа «Килапаюн» записали «Народную кантату Санта-Мария-де-Икике». В ней нет ни героев, ни победы, только рассказ о том, как в декабре 1907 года рабочие селитряной пампы пришли в портовый город просить о справедливости и были расстреляны в школьном дворе. Кантата стала одной из самых известных песен чилийской «новой песни», и её пели на митингах Народного единства, а после переворота 1973 года её авторы оказались в изгнании. Латиноамериканское рабочее движение первых десятилетий XX века помнит свою историю прежде всего по расстрелам. Мы расскажем о трёх из них. Они случились в разных странах и при разных правительствах — олигархическом и демократическом, — но устроены были одинаково, и в каждом из них анархисты играли главную роль и среди жертв, и среди тех, кто потом не дал забыть.