- -
- 100%
- +
Тум предложил устроить концерт прямо под окном.
Но если бы селькупские музыканты просто встали рядом, хозяева увидели бы пятерых путников и могли опять показать дубинки. Поэтому Кета придумала расположиться так, чтобы из комнаты нельзя было понять, кто именно играет.
Порга встал у самого окна. Варг забрался ему на плечи. Кета поднялась выше и устроилась за спиной Варга. Кай уселся на самом верху, цепляясь за оконную раму своими птичьими пальцами.
Тум посмотрел на получившееся сооружение и решил, что чего-то не хватает.
Он поднялся в воздух и завис позади остальных, широко расправив крылья.
Теперь в освещенном окне отражалось огромное существо с несколькими головами, множеством рук, хвостом, перьями и двумя громадными крыльями.
Тум остался доволен.
— Начинайте.
Порга ударил в барабан.
Варг завыл в свирель. Кета изо всех сил провела по струнам. Кай запел самым громким голосом, каким когда-либо приветствовал восход солнца. Тум захлопал крыльями по оконным ставням.
Стекла задрожали.
В доме кто-то закричал.
Музыканты, воодушевленные успехом, заиграли еще громче. За окном прыгало чудовище, какого не видывали ни в одной старой книге: медвежье, волчье, кошачье и птичье разом, да еще с крыльями.
Люди внутри решили не выяснять, чего оно хочет.
Они опрокинули стол и бросились к задней двери. Через несколько мгновений последний из них исчез между деревьями.
Селькупские музыканты перестали играть.
Некоторое время в лесу стояла полная тишина.
— А ведь получается, — сказал Тум.
На этот раз никто с ним не спорил.
Они вошли в дом, убрали с пола перевернутую посуду и доели оставленный ужин. Потом нашли комнаты для путников и устроились на ночь.
Только Варг перед сном долго прислушивался к лесу.
Те, кого они напугали, ушли недалеко.
Ночь в старом хозяйстве была тихая. Селькупские музыканты выбрали себе комнаты, Порга поставил барабан возле кровати, Кета забралась на самый теплый чердак, Кай устроился под крышей, а Тум лег возле открытого окна. Только Варг долго не спал.
Он слышал лес лучше остальных. Слышал, как в траве пробежала мышь, как на дальней сосне шевельнулась птица и как за ручьем несколько человек шепотом спорили о том, кто должен вернуться к дому.
Наконец один согласился.
Вскоре на опушке появился человек, которого музыканты вечером напугали своим концертом. Он шел очень медленно, держа в руках толстую палку, и всякий раз останавливался, когда в лесу хрустела ветка. Остальные остались ждать его далеко за деревьями.
Разведчик добрался до дома и увидел, что свет погашен.
«Чудовище ушло», — решил он.
Он тихонько открыл дверь и вошел.
В кухне было темно. Разведчик вспомнил, что возле печи вечером видел два маленьких красноватых огонька, и подошел туда, надеясь раздуть угли.
Но это были глаза Кеты.
Она любила спать днем, а ночью все равно уже проснулась. Когда неизвестный наклонился к ней и протянул руку, Кета решила, что это крайне невежливо, и полоснула его когтями по щеке.
Человек отшатнулся и наступил Варгу на ногу.
Варг проснулся мгновенно и укусил его за штанину.
Разведчик закричал и бросился к двери, но в темноте налетел на Поргу. Медведеподобный селькуп спросонья решил, что на дом снова напали, и так толкнул незнакомца, что тот перелетел через лавку.
Человек кое-как поднялся и выбежал во двор.
Там под крышей спал Кай.
От шума он проснулся, увидел бегущую фигуру и спросил своим громким голосом:
— КУДА?
Разведчику послышалось, что это кричит то самое многоголовое существо.
Он побежал еще быстрее.
Тум, которого разбудили последним, выглянул из окна и увидел только человека, исчезающего между деревьями.
Утром Варг рассказал, что остальные тоже ушли. Видимо, разведчик сообщил им нечто настолько страшное, что возвращаться к хозяйству они больше не собирались.
Музыканты позавтракали и стали решать, что делать с домом. Порга предложил оставить все как было до появления захватчиков. Они сняли с ворот доску с надписью «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ», а под ней снова открылся старый знак для путешественников.
Пищевые автоматы работали исправно, в теплицах росли овощи, комнаты были целы. Варг связался с ближайшим синдикатом и сообщил, что дорожным хозяйством снова можно пользоваться.
Когда их спросили, куда делись люди, объявившие его своим, Порга ответил, что те познакомились с селькупской музыкой и решили пересмотреть свои жизненные планы и в особенности идиотскую идею объявлять что-то собственностью.
На этом дело сочли законченным.
Музыканты снова отправились в путь, но после ночного приключения играли уже гораздо увереннее. Они поняли важную вещь: если их музыка способна обратить в бегство целую шайку, то уж одна девушка ее наверняка заметит.
К полудню лес начал редеть. Показались старые дороги, заросшие кварталы и высокие дома, между которыми за прошедшее столетие выросли настоящие рощи. Над ними поднимались редкие новые постройки, мастерские и башни небольших томских синдикатов.
Тум взлетел повыше.
Вдали блеснула Томь. На ее берегу виднелся Храм Бакунина, дальше — старые корпуса Музея капитализма, а среди деревьев стояло здание Синдиката интеллекта.
Где-то там была Мила.
Тум опустился на дорогу и поправил одежду.
Порга подтянул ремень барабана. Варг проверил свирель. Кета настроила струны. Кай расправил перья и прокашлялся.
До сих пор они играли для себя, для леса и однажды — против частной собственности.
Теперь им предстояло дать первый настоящий концерт.
В Томск селькупские музыканты вошли после полудня.
Город встретил их тишиной, к которой здесь давно привыкли. Там, где прежде стояли тесные ряды домов, теперь росли березы и молодые кедры, через старые площади тянулись тропинки, а некоторые улицы использовались главным образом для того, чтобы переходить с одной стороны леса на другую. Людей было немного, зато почти каждый знал остальных хотя бы в лицо.
Поэтому появление пятерых селькупов заметили сразу.
Порга шел впереди с огромным барабаном. Варг нес свирель, Кета — свой струнный инструмент, Кай время от времени взлетал на деревья и оттуда проверял, достаточно ли хорошо его слышно. Тум шел вместе со всеми, хотя крылья за спиной постоянно напоминали, что он мог бы добраться до места гораздо быстрее.
Возле Музея капитализма показались Нифниф, Нафнаф и Нуфнуф. Три историка проводили процессию долгими взглядами. Нифниф предположил, что селькупы собираются устроить какой-нибудь старый обряд. Нафнаф решил, что это музыкальная экспедиция. Нуфнуф ничего не сказал и пошел следом, потому что знал: если по Томску идет крылатый жених с медведеподобным барабанщиком, лучше сначала посмотреть, а объяснения искать потом.
У Храма Бакунина к процессии присоединились несколько братьев Бакуниных.
Так к Синдикату интеллекта Тум подошел уже во главе небольшой толпы.
Гайтан сидел во дворе под деревом и что-то разбирал на столе. Рядом с ним лежали инструменты, несколько старых деталей и раскрытое устройство, которое, судя по его виду, не хотело чиниться уже много лет.
Увидев селькупов, Гайтан отложил работу.
Тум выступил вперед и сообщил, что пришел просить руки его внучки Милы.
Гайтан посмотрел сначала на него, потом на музыкантов, потом на собравшихся томичей.
— У меня-то зачем просишь?
Тум несколько растерялся.
Он объяснил, что так делали женихи в старых сказках. Сначала они являлись к отцу, деду или королю, совершали подвиг, а потом получали девушку в жены.
Гайтан сказал, что королей в Томске давно нет, а внучек здесь никому не выдают.
— Милу спроси.
Это было разумно, хотя несколько портило торжественность сватовства.
Милу нашли неподалеку. Она пришла вместе с несколькими программистами, увидела Тума, четырех необычных музыкантов и половину населения Томска, уже собравшуюся вокруг, и спросила, что случилось.
Тум приготовился.
За время дороги он успел придумать хорошую речь. Он рассказал Миле о Зырянке, о реке и лесах, о мастерских, где люди меняли собственные тела так же свободно, как когда-то меняли одежду, о летающих селькупах и разумных зверях. Рассказал, что там можно утром подняться над тайгой, днем спорить с трехголовым Кум-Кым-Кемом, а вечером сидеть возле воды и смотреть, как солнце уходит за лес.
Потом предложил Миле отправиться туда вместе с ним.
Мила выслушала внимательно.
— Красиво говоришь.
Тум решил, что дело сделано.
Но Мила добавила, что красивых рассказов она слышала много.
Тогда Тум оглянулся на своих спутников.
И понял, зачем старые женихи брали с собой музыкантов.
Порга поставил барабан. Варг поднял свирель. Кета приготовила струны. Кай взлетел на низкую ветку, чтобы его было лучше видно.
Первый удар Порги прокатился между пустыми домами.
Потом вступила свирель. За ней зазвенели струны, а над ними поднялся голос Кая. За время дороги музыканты и в самом деле научились слышать друг друга. Барабан больше не заглушал мелодию, Варг не пытался исправить каждую ноту, Кета не убегала вперед, а голос Кая впервые оказался не просто громким, но красивым.
Тум тоже запел.
Пел он хуже остальных, зато искренне.
Музыка разнеслась над заросшим Томском. Из мастерских выходили люди, возле Храма Бакунина остановились монахи, на крыльце музея уселись три историка. Даже несколько роботов прекратили работу и повернули головы к музыкантам.
Мила сначала слушала серьезно, потом улыбнулась.
К концу песни она уже отбивала ногой ритм.
Когда стих последний удар барабана, Тум снова подошел к ней.
На этот раз длинной речи он не приготовил.
— Ну что, поедешь?
Мила посмотрела на него, на музыкантов и на старого Гайтана, который наблюдал за происходящим из-под дерева.
— В Зырянке я еще не жила, — сказала она. — Поеду.
Так сватовство завершилось успешно.
Гайтан заметил, что впервые видит жениха, которому для сватовства понадобились четверо генномодифицированных музыкантов и концерт посреди Томска.
Тум ответил, что зато все получилось по сказочным правилам.
А братья Бакунины, стоявшие неподалеку, эти слова запомнили.
В тот вечер в Томске устроили праздник. Особого повода для праздника томичам обычно не требовалось, а тут имелись сразу и сватовство, и новые музыканты, и Мила, собравшаяся в Зырянку. Поэтому на площади между старыми деревьями поставили столы, принесли еду, зажгли фонари, а селькупов попросили сыграть еще раз.
На втором концерте они играли уже совсем смело. Порга так полюбил барабан, что окончательно перестал сожалеть о грузовой машине, занявшей его прежнее место. Варг обнаружил, что музыка отличается от шума главным образом тем, что ее хочется слушать. Кета играла до глубокой ночи, что вполне соответствовало ее привычкам, а Кай наконец нашел людей, которые не просили его петь потише.
Утром Мила собрала вещи.
Гайтан помог ей уложить несколько приборов и долго объяснял Туму, какие из них нельзя ронять в реку. Тум обещал не ронять. Гайтан посмотрел на его крылья и попросил также не ронять внучку.
Мила сказала, что прекрасно способна следить за собой сама.
На этом все необходимые наставления закончились.
Обратно в Зырянку отправились тем же путем. Только теперь впереди шли музыканты, за ними Мила, а Тум большую часть дороги летел над всеми и время от времени спускался, чтобы убедиться, что путешествие по-прежнему достаточно похоже на старинную сказку.
У старого хозяйства они остановились. Доски с надписью о частной собственности уже не было, двери стояли открытыми, а во дворе отдыхали несколько путников. Никто больше не пытался присвоить себе дом, и потому селькупы решили, что их первый концерт принес пользу не только искусству.
К вечеру добрались до Зырянки.
Там Милу встретили так, словно знали заранее, что она согласится приехать. Тум потом утверждал, будто это свидетельствовало о всеобщей уверенности в его достоинствах. Старые селькупы говорили, что просто хорошо знали Милу.
Так она и поселилась в Зырянке.
А Селькупские музыканты после этого не раз выступали на праздниках по всей округе. Люди особенно любили просить их сыграть ту самую песню, которой Тум убедил Милу отправиться с ним. С каждым годом песня становилась длиннее, путешествие в Томск — опаснее, а лесное чудовище, которым музыканты напугали захватчиков, — страшнее.
Со временем начали рассказывать, будто Тум и Мила прожили в Зырянке вместе много счастливых лет.
Так бы эта сказка, наверное, и закончилась, если бы однажды в Зырянку не пришел брат Бакунин.
Он собирал старые рассказы и услышал о знаменитых Селькупских музыкантах. Весь вечер ему рассказывали о Туме, четырех его спутниках, захваченном доме, концерте в Томске и Миле. Брат Бакунин все записал, а потом перечитал последние страницы и нахмурился.
— Тут что-то не сходится.
Селькупы спросили что.
Брат Бакунин напомнил, что Мила, как известно, ушла вместе с Ваней в прошлое и там осталась. Значит, она никак не могла прожить с Тумом в Зырянке столько лет, сколько утверждала сказка.
Селькупы подумали.
Один сказал, что в Томске действительно рассказывают именно так. Другой слышал совсем другую историю. Третий заметил, что сам при тех событиях не присутствовал, а потому поручиться ни за что не может.
— Так как же мне записывать? — спросил брат Бакунин.
Старый селькуп, рассказывавший большую часть истории, пожал плечами.
— Как услышал, так и записывай.
— Но тогда получится неправда.
— Конечно, — ответил старик. — Это же местная легенда.
Брат Бакунин посмотрел на свою книгу. Потом на селькупов. Потом снова на книгу.
Исправлять ничего не стал.
Так в собрании братьев Бакуниных появилась сказка о Селькупских музыкантах.
А если вы хотите узнать, что случилось с Милой на самом деле, можете спросить в Томске.
Только в Зырянке вам все равно расскажут вот так.
Глава 5. Рапунцель
Далеко к востоку от Томска, там, где среди лесов стоял огромный и почти опустевший Новосибирск, жил технический синдикат Лады. Когда-то в городе были заводы, склады и бесконечные кварталы, а теперь людей осталось немного, и многие старые корпуса давно заросли травой и молодыми березами. Но несколько заводов по-прежнему работали. Там собирали машины, ремонтировали роботов и занимались такими сложными устройствами, что даже томские программисты иногда приезжали посмотреть.
Синдикатом руководила Лада. Колдуньей она себя, конечно, не называла. Колдуньями ее называли в других местах, потому что никто толком не понимал, как ей удается соединять живую плоть с металлом, выращивать новые нервы вокруг электронных проводников и заставлять искусственные части тела чувствовать тепло, холод и боль почти так же, как настоящие. Сама Лада говорила, что никакого колдовства тут нет и просто надо хорошо знать свое дело.
Но люди все равно считали ее колдуньей.
Лучшим ее творением была Рапунцель.
Никто уже не мог точно сказать, сколько в Рапунцель осталось от обыкновенного человека. Сердце у нее было живое, легкие тоже, кровь текла самая настоящая. Зато часть костей заменили легкими искусственными конструкциями, в глазах появились дополнительные слои, позволявшие видеть то, чего не замечали другие люди, а рядом с мозгом работало столько электронных устройств, что сама Лада иногда путалась в старых схемах.
Особенно удивительными были волосы Рапунцель. Они росли золотыми, густыми и необычайно длинными, спускаясь почти до земли. Среди настоящих волос тянулись тончайшие чувствительные волокна, способные передавать сигналы, соединяться с машинами и даже ощущать прикосновение. Когда Рапунцель подключалась к заводским системам, золотая коса светилась едва заметными теплыми искрами.
Жила она в высокой заводской башне.
Когда-то там находился пункт управления огромным производством. Теперь большая часть завода молчала, зато из башни Рапунцель могла видеть и слышать все работающие мастерские. Она следила за автоматами, распределяла энергию, замечала неисправности раньше ремонтников и могла одновременно разговаривать с десятками машин.
Лада часто поднималась к ней.
Обычной лестницей она почти не пользовалась. Башня была старая, лестницы давно разобрали при одной из перестроек, а новую так и не сделали. Когда Ладе требовалось наверх, она подходила к подножию и звала:
— Рапунцель, спусти волосы!
Из высокого окна падала золотая коса. Лада закрепляла на ней маленькое подъемное устройство, и чувствительные волокна сами втягивали его наверх.
Так продолжалось много лет.
Рапунцель никогда не считала себя пленницей. Ей давали все необходимое, Лада заботилась о ней, ремонтники относились с уважением, а весь завод был открыт перед ней через тысячи датчиков. Она знала температуру воды в Оби, видела птиц над городом через наружные камеры и могла за несколько секунд узнать, что происходит хоть в Томске, хоть на другом конце света.
Когда кто-нибудь спрашивал Ладу о девушке в башне, та обычно отвечала:
— Это не девушка. Это Рапунцель.
А если собеседник не понимал, добавляла, что Рапунцель — самая совершенная кибернетическая система, какую когда-либо создавал их синдикат.
Сама Рапунцель долго не видела в этих словах ничего странного.
Но однажды вечером работа закончилась раньше обычного. В мастерских погас свет, люди разошлись по домам, роботы замерли возле зарядных станций. Рапунцель отключилась от заводской сети и подошла к окну.
Над заросшими кварталами Новосибирска садилось солнце. Далеко внизу блестела Обь, за ней темнели леса, а еще дальше начинались дороги, которых из башни уже нельзя было увидеть.
Рапунцель смотрела туда долго.
Она могла запросить карту любой из этих дорог. Могла узнать ее длину, состояние покрытия, высоту каждого подъема и даже посмотреть изображения мест, через которые она проходила.
Но вдруг ей показалось, что это совсем не то же самое, что пройти по дороге самой.
Мысль была совершенно бесполезная.
Поэтому Рапунцель решила никому о ней не говорить.
А потом села у окна и запела. Ни завод, ни Лада никогда не учили ее петь.
В те времена по Сибири ездил человек по имени Ерофей. Постоянного дома у него не было, зато был вездеход «Ермак», старый, тяжелый и надежный. На нем Ерофей возил между синдикатами людей, инструменты, семена, книги, детали и вообще все, что почему-либо нельзя было отправить по воздуху. Иногда он жил неделю в Томске, иногда месяц возле Енисея, а иногда исчезал на дорогах так надолго, что знакомые начинали гадать, куда его опять занесло.
Однажды «Ермак» привез Ерофея в Новосибирск.
Он доставил на завод Лады несколько тяжелых деталей, получил взамен оборудование для другого синдиката и собирался уехать на следующее утро. Но вечером обнаружилось, что одна из опор вездехода треснула. Ерофей мог бы заменить ее кое-как и отправиться дальше, однако Лада, увидев такой ремонт, велела ему не заниматься глупостями и отправила деталь в мастерскую.
Так Ерофей задержался.
После ужина он пошел гулять по старому городу. Новосибирск ему нравился. Здесь можно было пройти несколько кварталов и никого не встретить, потом неожиданно выйти к работающей мастерской, а еще через полчаса оказаться среди деревьев, выросших там, где прежде проходила широкая улица.
Когда начало темнеть, Ерофей услышал песню.
Голос доносился сверху.
Он остановился возле старого заводского корпуса и увидел высокую башню. Почти все окна в ней были темными, только одно светилось далеко наверху. В нем сидела девушка с длинными золотыми волосами и пела.
Ерофей долго слушал. Потом решил, что завтра обязательно узнает, кто это такая.
Но утром пришлось заниматься «Ермаком», потом грузом, потом еще чем-то, и о девушке он вспомнил только вечером. Возле башни как раз появилась Лада.
Она подошла к стене и крикнула:
— Рапунцель, спусти волосы!
Из окна развернулась длинная золотая коса.
Ерофей даже присел за старой бетонной плитой, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Лада прикрепила к волосам небольшое устройство, и через несколько мгновений оно подняло ее к окну.
Ерофей решил, что в Новосибирске встречал вещи и страннее.
На следующий день деталь для «Ермака» была готова.
Ерофей загрузил все необходимое, проверил машину и сообщил, что выезжает утром. Но вечером снова пошел к башне.
Рапунцель опять пела.
Он постоял внизу, посмотрел наверх и подумал, что уезжать, так и не узнав, кто живет в башне, было бы обидно. Поэтому подошел ближе и повторил слова Лады:
— Рапунцель, спусти волосы!
Пение оборвалось.
Долго ничего не происходило. Потом из окна показалась голова.
— Лада?
— Нет.
Голова исчезла.
Ерофей решил, что знакомство закончилось неудачно, но через несколько мгновений золотые волосы все-таки начали спускаться вниз.
Он нашел то самое подъемное устройство, которое видел у Лады, пристегнул его и осторожно взялся за косу. Волокна под пальцами оказались теплыми.
Устройство пришло в движение.
Когда Ерофей поднялся к окну, Рапунцель уже ждала его.
Она была совсем не похожа на заводскую машину. Перед ним стояла молодая девушка с золотыми волосами, только в глубине ее глаз время от времени пробегал слабый свет, а среди прядей виднелись тончайшие нити, похожие на золотую проволоку.
Рапунцель рассматривала его с не меньшим любопытством.
— Ты кто?
Ерофей назвался.
— А я Рапунцель.
Они помолчали.
Ерофей спросил, почему она живет в башне.
Рапунцель удивилась вопросу. Она объяснила, что отсюда управляет заводскими системами, здесь находятся ее основные соединения с сетью, оборудование и рабочее место. Башня была удобна для того, для чего ее создали.
Ерофей спросил, давно ли она отсюда выходила.
Рапунцель задумалась.
Сначала она хотела назвать точную дату, но вдруг поняла, что не помнит ее сразу. Пришлось обратиться к памяти системы.
Оказалось, давно.
Ерофей подошел к окну. Внизу, среди деревьев и старых корпусов, стоял его покрытый дорожной пылью «Ермак».
Он показал на машину и сказал, что завтра собирается ехать дальше.
Рапунцель спросила куда.
Ерофей назвал несколько мест.
Она знала их все. Тут же могла сказать расстояние, высоту над уровнем моря, численность жителей и состояние дорог.
Но потом спросила:
— А там красиво?
Вот на этот вопрос в заводской системе готового ответа не было.
Ерофей подумал и сказал, что местами очень красиво, а местами такая грязь, что лучше не выходить из машины. Потом начал рассказывать.
Он рассказывал про тайгу, про маленькие поселения, про реки, через которые весной приходится искать новую переправу, про Томск, где деревья уже спорят со старыми домами за место, и про людей, которых встречал на дорогах.
Рапунцель слушала.
Она знала обо всем этом гораздо больше Ерофея.
И впервые поняла, что почти ничего этого не видела.
Когда он наконец собрался уходить, ночь уже давно наступила.
— Ты завтра уезжаешь? — спросила Рапунцель.
Она посмотрела на темную дорогу за заводом.
— А послезавтра?
Ерофей тоже посмотрел туда.
— Послезавтра тоже можно.
Так «Ермак» задержался в Новосибирске еще на один день.
На следующий день Ерофей нашел у «Ермака» еще одну неисправность.
Она была такой незначительной, что прежде он проехал бы с ней половину Сибири, но теперь решил, что хороший хозяин обязан следить за машиной. Новосибирские мастера посмотрели на него с некоторым удивлением и дали нужную деталь.
Вечером Ерофей снова пришел к башне.
На этот раз ему не пришлось звать. Рапунцель заметила его раньше и сама спустила золотую косу.
Так начались его вечерние посещения.
Ерофей рассказывал о дороге. Рапунцель больше всего любила истории не о знаменитых местах, которые и без того хорошо знала, а о вещах совершенно бесполезных: как однажды «Ермак» три часа вытаскивали из весенней грязи; как возле Енисея ему пришлось ночевать под открытым небом; как в одном маленьком синдикате дети разрисовали борт вездехода и он несколько месяцев ездил с зеленым медведем на двери.
Рапунцель смеялась.
Иногда она просила описать дождь в тайге или запах реки утром. Тогда Ерофей говорил, что такие вещи словами объяснять трудно.
Она тоже рассказывала ему о своей жизни. Через заводские системы Рапунцель могла одновременно следить за сотнями процессов, видеть в темноте, слышать сигналы машин и замечать неисправность прежде, чем человек почувствовал запах перегретого металла. Ерофей слушал и постепенно переставал понимать, с кем именно разговаривает.