Золотой лосёнок

5.

Молочные братья шли навстречу солнцу, пробираясь к центру города по Николаевскому проспекту.

Утро было ясное и тихое. На карнизах домов прогуливались серые голуби. Спрыснутые водой деревянные тротуары были чисты и прохладны. Человеку с неотягчённой совестью приятно в такое утро выйти из дому, помедлить минуту у ворот, вынуть из кармана коробок спичек фабрики «Сибирь», на котором изображены бело-зелёный флаг и надпись «Покупай сибирское!», полюбоваться на свежую пачку папирос «Ермак» и закурить, спугнув кадильным дымом пчелу с золотыми позументами на брюшке.

Бендер и Балаганов подпали под влияние утра, опрятных улиц и бессребреников-голубей. На время им показалось, что совесть их ничем не отягчена, что все их любят, что они женихи, идущие на свидание с невестами в маркизетовых платьях.

Город украшался. По Николаевскому проспекту, на столбах и на балконах, висели бело-зелёные флаги. Через улицу, от дома к дому, были натянуты гирлянды из пихтовых веток. На фасаде Коммерческого клуба рабочие прибивали огромный портрет пожилого человека с седой бородкой клинышком, в пенсне, с добрым и усталым лицом, и надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ!»

— Это кто? — спросил Балаганов.

— Это, Шура, Вологодский, — сказал Остап. — Президент. Тот самый, который обещает счастье за углом. Сегодня, по-видимому, он приехал в Новониколаевск лично.

Внезапно дорогу братьям преградил человек со складным мольбертом и полированным ящиком для красок в руках. Он имел взбудораженный вид, словно только что выскочил из горящего здания, успев спасти от огня лишь мольберт и ящик.

— Простите, — звонко сказал он. — Тут только что должен был пройти господин президент. Вы его не встретили? Он здесь не проходил?

— Мы таких никогда не встречаем, — грубо сказал Балаганов.

Художник толкнул Бендера в грудь, сказал «пардон» и устремился дальше.

Не успел Остап поправить шарф, как прямо на него выскочили два человека с чёрными мольбертами и полированными этюдниками. Это были совершенно разные люди. Один из них, по-видимому, держался того взгляда, что художник обязательно должен быть волосатым, и по количеству растительности на лице был прямым заместителем кержака-старовера в живописи. Другой, напротив, был брит, худ, в берете и в очках, и держался, видимо, взгляда, что художник должен быть похож на парижанина.

— Простите, — сказали они хором. — Президент не пробегал?

— Пробегал, — сказал Остап. — Туда.

И указал наугад.

Художники умчались. Но за ними уже бежали другие. Они бежали поодиночке и группами, с мольбертами, этюдниками, папками, рулонами холста и подрамниками под мышкой. Бежали старые и молодые, бородатые и бритые, в блузах, в толстовках, в пиджаках и в беретах. Один бежал с треножником для фотоаппарата. Другой нёс на голове пустую раму в золотом багете. Третий катил перед собой тачку, на которой лежало что-то большое, накрытое мешковиной.

— Что случилось? — спросил Остап у одного из бегущих, пожилого человека в пенсне, который отстал от остальных и остановился перевести дух. — Вы все за президентом?

— За ним, — пропыхтел пожилой. — Общественные работы, понимаете ли. По программе помощи безработным. Губернское земство заказало две тысячи портретов президента Вологодского. Для школ, для управ, для волостных правлений, для народных домов и для изб-читален. По три рубля за портрет. А за портрет с натуры — по шесть! Вдвое! А президент в городе один день. Открывает новый элеватор. Вот мы и бегаем. В губернии восемьдесят безработных художников. А он один. И ему шестьдесят восемь лет. Но он очень быстро ходит.

— Вы бы попросили его посидеть, — посоветовал Остап.

— Просили. Он сказал, что у него нет времени. Что у него в одиннадцать элеватор, в двенадцать дамба, в час обед с кооператорами, а в три — поезд на Томск. Он предложил, чтобы мы писали его по газетным фотографиям. Но по газетным фотографиям — три рубля. А нам надо шесть.

6.

Остап и Балаганов пошли дальше, туда, откуда доносился гул. Гул шёл со стороны Соборной площади. Там, у собора Александра Невского, было людно, как на ярмарке.

На площади, на деревянных помостах, на скамейках, на складных стульях, а то и просто на земле, сидели и стояли художники. Перед каждым был мольберт, на каждом мольберте — портрет. И на каждом портрете был изображён президент Сибирской республики Пётр Васильевич Вологодский.

Но как изображён!

Кризис, обрушившийся на Сибирь, обрушился и на искусство. Две тысячи одинаковых портретов, по три рубля штука, не могли прокормить восемьдесят художников. Чтобы заказ достался именно тебе, нужно было выделиться. А выделиться, когда пишешь одного и того же человека в одной и той же бородке, в одном и том же пенсне, — задача почти неразрешимая. И сибирские художники разрешали её кто как мог.

Здесь был Вологодский в манере Сурикова: в кольчуге, на струге, с бердышом в руке, в виде Ермака, покоряющего Сибирь. Ермак-Вологодский смотрел с холста строго и устало, сквозь пенсне.

Здесь был Вологодский-охотник: в малице, в унтах, с двустволкой за плечом, с лайкой у ног и с убитым соболем в руке. Соболь был нарисован лучше президента.

Здесь был Вологодский-кержак: с бородой до пояса, в зипуне, с лестовкой в руке, на фоне раскольничьего скита. Борода была своя, президентская, только удлинённая в четыре раза.

Здесь был Вологодский-ямщик, на облучке тройки, с кнутом и в треухе, а в санях за его спиной сидели три фигуры в шубах, подписанные «эсеры», «областники» и «эсдеки», и тройка мчалась по снежной равнине неизвестно куда.

Здесь был Вологодский-шаман, с бубном, в бурятском халате, на фоне Байкала, — работа молодого художника из Верхнеудинска, который объяснял всем, что президент, по сути, и есть шаман, потому что мирит духов трёх партий.

Здесь был кубистический Вологодский — работа молодого человека в берете, — составленный из трёх граней, повёрнутых в разные стороны, и подписанный «Президент трёх партий». Каждая грань была непохожа на президента, но все три вместе были похожи на него удивительно.

И здесь же, на тачке, которую давешний художник катил по Николаевскому проспекту, на почётном месте у самого собора, стоял бюст.

Бюст был в натуральную величину. Он изображал президента Вологодского с бородкой, в пенсне и в сюртуке. И он был целиком, от макушки до пьедестала, сложен из прошлогодних кедровых шишек.

Шишки были подобраны по размеру и по цвету. Тёмно-бурые шли на сюртук. Светлые, обветренные, почти серебряные — на бородку и на седые волосы. Мелкие, недозрелые — на брови и усы. Пенсне было сделано из двух колечек кедровой смолы, застывшей до прозрачности. А глаза — из двух крупных отборных орешков, вставленных в шишки так, что президент смотрел на площадь с выражением мудрым и слегка удивлённым.

Возле бюста стоял автор — коренастый мужчина лет сорока, в брезентовой куртке, с руками, исколотыми шишками, и с лицом человека, сделавшего открытие.

— Шишка сейчас ничего не стоит, — объяснял он толпе, собравшейся вокруг. — Кризис. Кедровый орех никто не покупает, ни Лондон, ни Шанхай. Шишки в тайге лежат, гниют. Мужики их на растопку жгут. А материал благородный! Сибирский! Свой! Вечный! Мрамор итальянский, бронза американская, а шишка — наша! Покупай сибирское! Я уже двадцать бюстов заказал. Себе заказал, то есть себе сделал. Шишки мне бесплатно из тайги привозят, лишь бы забрал. Буду рассылать по управам. А там, где нет денег, можно в уплату брать тоже шишками.

— А если белки? — спросил кто-то из толпы.

Автор помрачнел.

— Белки — проблема, — признал он. — Один бюст в Колывани белки обглодали за ночь. Остался только сюртук. Председатель управы очень расстроился. Но я придумал. Буду пропитывать скипидаром.

— Это, Шура, — сказал Остап, разглядывая бюст с профессиональным уважением, — и есть кризис жанра. Когда искусство не может прокормить художника, художник начинает лепить президентов из шишек. В Совдепии, говорят, лепят вождей из зерна, которого там не хватает. А у нас президента лепят из шишек, которых девать некуда. Скульптура, Шура, — самое точное зеркало экономики.

7.

В эту минуту по площади пронёсся вздох, потом крик, потом топот.

— Идёт! Идёт! Президент!

Художники вскочили. Мольберты закачались. Кто-то уронил палитру. Кто-то наступил на соседа. Автор бюста из шишек загородил своё творение руками.

Из-за собора, со стороны Николаевского проспекта, быстрым шагом шёл невысокий пожилой человек в чёрном сюртуке, в мягкой шляпе, с седой бородкой клинышком и в пенсне. Это был президент Сибирской республики Пётр Васильевич Вологодский. За ним, отставая на два шага, поспевали губернатор, председатель городской думы, начальник земской милиции, секретарь с папкой и два журналиста, один из которых на ходу записывал что-то в блокнот, а другой на ходу фотографировал.

Президент шёл быстро, мелкими шагами, слегка наклонив голову, как ходят люди, которые всю жизнь куда-то опаздывают. Ему было шестьдесят восемь лет. Двенадцать из них он провёл на посту президента республики, которой, по мнению всех европейских газет, не могло существовать. За эти двенадцать лет он помирил три партии ровно четыреста одиннадцать раз — так подсчитал «Бурундук». Он выступил на тысяче открытий, юбилеев, похорон и съездов. Он перерезал сотни ленточек. И он устал. Но шёл он прямо и бодро, и в глазах его за пенсне было что-то, что заставило даже Остапа на мгновение подтянуться.

Восемьдесят художников ринулись к нему с мольбертами.

— Господин президент! — кричали они. — Господин президент! Одну минуту! Только одну! С натуры! Анфас! В профиль! Три четверти! Господин президент!

Вологодский остановился. Он посмотрел на художников, на мольберты, на Ермака в пенсне, на охотника с соболем, на шамана с бубном, на кубистического президента трёх партий. Потом он посмотрел на бюст из кедровых шишек. Бюст смотрел на него глазами из орешков. Президент снял пенсне, протёр его платком, снова надел и посмотрел на бюст ещё раз.

Губернатор кашлянул и сказал, что машина ждёт.

Вологодский кивнул. Потом повернулся к толпе художников, приподнял мягкую шляпу и сказал — негромко, но так, что услышали все, — ту самую фразу, которую он произносил на каждом открытии, на каждом юбилее и на каждом съезде вот уже двенадцать лет:

— Трудовая Сибирь, господа, будет процветать.

И он быстро пошёл дальше, через площадь, мелкими шагами, наклонив голову. Свита поспешила за ним. Художники с мольбертами бросились следом. Президент дошёл до края площади, где на углу двухэтажного каменного дома висел свежий, вчера только прибитый к приезду гостя плакат: «ПРОЦВЕТАНИЕ — ЗА УГЛОМ!», и свернул за этот угол.

Когда художники, толкаясь и роняя этюдники, добежали до угла и заглянули за него, там уже никого не было. Только отъезжал, поднимая пыль, чёрный президентский автомобиль, единственный «Паккард» в губернии, не отобранный банком, потому что был куплен на казённые деньги и за наличные.

Восемьдесят художников стояли на углу и смотрели вслед.

— Ну вот, — сказал Остап, который вместе с Балагановым тоже добежал до угла. — Теперь всё ясно, Шура. Процветание действительно за углом. Только оно туда всё время убегает.

— А как же мы? — спросил пожилой художник в пенсне, тот самый, с которым Остап разговаривал на проспекте. — Как же портрет с натуры? Шесть рублей!

— Пишите с натуры угол, — посоветовал Остап. — Угол, за которым процветание. Это будет символично. Земство купит.

И, к его удивлению, художник задумался всерьёз.

8.

Москательная лавка «Краски, олифа, кисти. Т. Шмаков» помещалась на Базарной площади, в полуподвале, и пахла так, как пахнут все москательные лавки мира: олифой, скипидаром, сухой охрой и надеждой на ремонт.

Хозяин, сам Т. Шмаков, тощий человек в фартуке, измазанном всеми цветами радуги, встретил покупателей без восторга.

— Краски нет, — сказал он сразу, прежде чем Остап успел открыть рот. — Всю краску выбрали. Президент же приехал. Вся губерния неделю красила. Заборы красили, вывески красили, флагштоки красили, трибуны красили. Кончилось всё. Красного нет. Синего нет. Жёлтого нет. Охры нет. Сурика нет. Даже чёрного нет — чёрную забрали молодые люди в чёрных рубашках, у них знамёна.

— Что же есть?

Шмаков вздохнул и отодвинул занавеску в углу. За занавеской стояли две бочки.

— Белая, — сказал он, указывая на одну. — И тёмно-зелёная. — Он указал на другую. — Флажная. Остатки от флагов. Её губернская управа заказала на сто флагов, а нашили девяносто, ткани не хватило. Вот и осталось.

Остап посмотрел на бочки. Потом на Балаганова. Потом снова на бочки. И лицо его медленно озарилось той светлой улыбкой, какой улыбаются полководцы, увидевшие слабое место в обороне противника.

— Обе, — сказал он. — Мы возьмём обе.

9.

Перекрашивали весь день, в сарае Хворобьева, при открытых воротах.

Работой руководил Остап. Он начертил мелом на боках Сайгака-аги диагональ — от правого верхнего угла к левому нижнему — и объяснил:

— Флаг Сибирской республики, господа. Верхний правый треугольник — тёмно-зелёный, это тайга. Нижний левый — белый, это снег. Так утверждено Учредительным собранием девятнадцатого года. Каждый школьник знает. Козлевич, вам доверяется тайга. Вы с ней лучше знакомы. Балаганов, вам — снег. Паниковский, вам — кисть номер три и та часть радиатора, которую никто не увидит.

Козлевич красил благоговейно, мелкими мазками, разговаривая с машиной. «Потерпи, Сайгак-ага. Сейчас будешь красивый. Как флаг. Тебя все уважать будут». Балаганов красил размашисто, обрызгав белым свою новую стетсоновскую шляпу и бороду Козлевича. Паниковский красил медленно и с обидой и всё время пытался выяснить, сколько стоит краска и нельзя ли продать оставшуюся.

К вечеру Сайгак-ага стоял посреди сарая обновлённый. Он был теперь двухцветный: правый верхний треугольник каждого борта — тёмно-зелёный, левый нижний — белый, а между ними — ровная диагональ, проведённая Остапом по мелу. Радиатор был белый. Капот — зелёный. На дверцах, поверх старого закрашенного «Эх, залётная!», красовались аккуратные бело-зелёные треугольники. Машина стала похожа на флаг, наброшенный на старого верблюда.

— Кто станет задерживать машину цвета государственного флага? — сказал Остап, обходя Сайгака-агу со всех сторон. — Это всё равно что арестовать флаг. А флаг, господа, в правовом государстве арестовать нельзя: для этого нужно постановление думы, а дума в отпуске до осени. Кроме того, телеграмма мистера Пибоди ищет машину зелёную. А наша — бело-зелёная. Формально приметы не совпадают. А в правовом государстве, господа, формальности — это всё.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.