Под кровью грязь

Палач

Ноябрь в этом году начался во второй половине сентября. За короткие промежутки времени, когда по недоразумению солнцу удавалось протиснуться в просветы между тучами, земля не успевала ни прогреться, ни просохнуть. Вода была везде – в земле, в воздухе, в небе.

Тучи тяжело ворочались, прижимаясь к земле, и выдавливали из себя влагу. Ливней не было, просто с туч сочилось на землю, стекало по деревьям, стенам зданий и лицам людей.

Бабье лето закончилось, так и не начавшись, и разом побуревшие листья падали с деревьев тяжело. Даже листопад толком не получился. Кроны просто расползались прядями выпадающих волос под холодными пальцами непрерывного мелкого дождя.

Палача это устраивало. Люди прятали свои лица под капюшонами и зонтами, и можно было не отводить взгляда от пустых глаз прохожих. Тучи, дождь и туман пригибали людей к грязи, и в этом Палач видел только проявление справедливости. Грязь к грязи.

Палач был далек от цитирования святого писания. Люди не вышли из грязи – они и были грязью. Такие же липкие, скользкие, засасывающие. Как каждая лужа мнила себя болотом, так и каждый человек мнил себя вершителем судеб и центром вселенной.

Каждая лужа с жадным всплеском хваталась за ноги, надеясь, что уж вот этого то она точно затащит в бездну, прохожий спокойно шел дальше, а лужа разочаровано всхлипывала, забывая что всей бездны в ней – несколько сантиметров. А люди думали, что в них скрыта целая вселенная, что они могут распоряжаться собой и другими… И вселенной в них было только на несколько сантиметров, и могли они только, подобно грязи, лишь испачкать. И подобно грязи, могли они брать только массой.

Затопить все вокруг, залепить, изгадить – в этом смысл существования грязи и людей.

Палач любил ходить по залитым дождем улицам, рассматривать людишек, копошащихся в грязи под дождем. Придя домой, он яростно отчищал обувь от налипшей грязи, и ему в этот момент казалось, что он делает то, ради чего родился, ради чего живет. Ему казалось, что он убивает.

Палач понимал, что жить ему осталось недолго. Он и так уже украл у них несколько лишних месяцев. Он должен был остаться лежать в яростной духоте июльского ада, там, где остались… Палач научился не думать об этом. Так вышло. Был ли он виноват, не был – Палач не думал об этом.

Он помнил, как земля скрипела под лопатой, как дождь, теплый июльский дождь, стучал по прошлогодней опавшей хвое, как капли стекали по лицу и какими умиротворенными выглядели лица мертвых, омытые водой.

Палач даже не пытался понять, ощущает ли он вину перед теми, кого забросал землей. Он помнил, что кто-то должен расплатиться за это и знал, что ТЕ, отдающие приказы, тоже понимают это.

Он всегда считал себя оружием. И он продолжал оставаться оружием. Только вот этому оружию очень хотелось уничтожить того, кто считает себя стрелком. И Палач знал, что сделает это. Скоро. Еще не сейчас, но очень скоро.

И не будет никакой жалости, потому что он в своей жизни жалел только двух человек и все-таки дал им умереть.

Тогда, в июльском лесу, Палач почувствовал, как одиночество обрушилось на него, затопило сознание и окончательно отделило Палача от всех остальных. Он остался один. Совсем один. И ему осталось только одно – дождаться момента и отдать долги. Он подождет. Он умеет ждать.

Грязь

Бог создал любовь и дружбу, а черт – караульную службу. И еще дождь. И холод. И долбаную армию. И…

Много чего создал черт, чтобы испоганить жизнь рядового Агеева. Под ногами хлюпает, в сапогах тоже уже плещется, как ни старался Агеев обходить лужи.

Хрен их обойдешь, эти лужи, весь пост – одна сплошная лужа, местами сапоги проваливаются почти по голенища. И ветер еще. Мерзкий, пронизывающий насквозь осенний ветер, от которого ни шинель, ни плащ не спасают. Даже зимой и то лучше. Если морозец опускается ниже пяти – положено выдавать тулуп. В таком тулупе даже можно спать в сугробе, Агеев пробовал, нормально.

Может быть, и этот дебил Шустов спал бы на своем посту и все бы получилось гораздо проще.

Проще. Агеев поморщился и сплюнул. Раньше надо было думать, до того как все так обернулось. Козел, какой козел. Руки совсем застыли на автомате, желтый свет фонаря отражался в капельках на стволе и штык-ноже.

Агеев сунул руки в карманы шинели, чтобы хоть как-нибудь вернуть пальцам чувствительность. Потом спохватился и поднес запястье левой руки к глазам. Три сорок. Чуть не проворонил.

Агеев вытащил из подсумка телефонную трубку, подошел к розетке и подключился. Начальник караула ответил не сразу, Агееву пришлось подождать секунд десять. Спит прапор, нарушает кусок устав, нарушает. А сам, сука, цепляется к оторванной пуговице.

– Да? – голос прапорщика сонный и недовольный, но никуда не денешься – сам требовал, чтобы с постов докладывали часовые не реже одного раза в двадцать минут.

– Докладывает часовой первого поста второй смены, за время несения службы на посту происшествий не произошло.

– Неси службу, – сказал прапорщик, – через двадцать минут смена.

Через двадцать минут смена. Это Агеев и сам знает, прапор всегда выгоняет смену с разводящим за десять минут до положенного времени. Уже больше года Агеев тянет лямку. Через день – на ремень. Ничего, все когда-нибудь кончается. Кое-что кончится сегодня.

От этой мысли Агееву даже стало жарко, в желудке засосало. Сейчас. Агеев потер руки, потом лицо. Господи, сейчас.

Все произойдет именно сейчас, и отменить этого уже нельзя. В часть уже приходил военный дознаватель, задавал вопросы и, если верить ротному писарю, интересовался графиком увольнительных. Не нужно этого, не нужно. И ведь понимал, что рано или поздно все закончится, и ничего не мог с собой поделать.

Агеев оглянулся через плечо в ту сторону, откуда должна была появиться смена. Дорожка между проволочными заграждениями освещена, дождевые капли, словно бы возникают под фонарями, покрывают лужи сетью оспин. Как на лице Шустова.

Нужно поторопиться. Время поджимает и нужно успеть сходить на второй пост к Шустову, а потом вернуться и встретить смену с разводящим напротив холодильника. Там всегда шумела вода. Продовольственным складам нужен мощный холодильник, тут все понятно, только вот зачем пост расположили сразу возле вечно шумящего решетчатого сооружения. Если часовому пришло бы в голову стрелять в том месте, то выстрела никто бы не услышал.

Полгода назад это проверяли сами солдаты. В караулке никто ничего не услышал.

Агеев поскользнулся и упал на правое колено. Ногу обожгло холодом, струйки воды побежали в сапог. Твою мать, задумался. Агеев зло отряхнулся и пошел быстрее. Времени уже почти не осталось. За поворотом, возле границы постов было темно. Слева смутно белела кирпичная стена, справа, за колючей проволокой виднелся фонарь над воротами продсклада.

Агеев на несколько секунд остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. Еще один идиотизм. Пост освещали тщательно, так тщательно, что все за постом терялось в кромешной темноте. Это чтобы супостат случайно не проглядел часового, шутили солдаты. Шутили и регулярно падали, споткнувшись об остатки заграждения.

Возле границы постов, в единственном на всем периметре охраны неосвещенном месте никак не могли обрезать металлические остатки опор старого заграждения. Поэтому лучше всего здесь было либо вообще не ходить, либо дать глазам освоиться с темнотой.

Агеев чуть не запаниковал, не обнаружив силуэта Шустова возле границы постов. У этого дебила могло вполне хватить глупости перед самой сменой отойти в противоположный край поста. А что ему, он, наверное, и холода не ощущает.

Нет, стоит. Молодец, Шустов, хоть что-то ты сделал правильно. Первый раз в жизни. И…

Агеев оборвал свои мысли и пошел навстречу Шустову. Шагов тридцать. Правая рука легла на цевье автомата, левая – перед магазином. Двадцать пять шагов. Шустов движется, что-то сказал, но Агеев не расслышал – в ушах шумела кровь, и бухало сердце. Двадцать шагов.

Краем глаза заметил, как прошел мимо знака. Ушел с поста. Юридически он уже ушел с поста, совершил преступление. Все часовые делали это регулярно, сам Агеев неоднократно делал это, чтобы поболтать с часовым второго поста, но сегодня это словно подстегнуло его. Сделало его решение бесповоротным.

Десять шагов. Во рту пересохло, Агеев облизал губы. Сейчас. Сейчас. Хорошо еще, что лица Шустова в темноте не видно. Просто светлое пятно под капюшоном.

– Чего гуляешь, блин, смена же сейчас пойдет, – наконец разобрал Агеев.

– Я… – попытался было придумать что-то Агеев, но пересохшее горло подвело.

– Чего? – не понял Шустов и остановился.

Поздно. Два шага, до него только два шага. Все, все, все, все… Сердце замерло, подкатившись к самому горлу. Агеев мысленно делал это уже неоднократно, но сейчас на него словно что-то нашло, он не мог двинуть ни рукой, ни ногой.

– Чего хрипишь, как с хером в заднице? – спросил Шустов.

Руки Агеева с силой подались вперед, штык – нож легко вошел в горло Шустова. Снизу вверх. Агеев почувствовал, как тяжесть наваливается на его автомат, как конец клинка со скрипом уткнулось в черепную кость.

Агеев шагнул в сторону, автомат весом убитого развернуло и наклонило к земле. Тело упало навзничь, сразу слившись с темнотой. В нос ударил сильный запах. Агеев вздрогнул, но к своему удивлению не почувствовал в этот момент ничего, кроме странного удовлетворения.

Получилось. У него и не могло не получиться. Он не зря ходил в увольнения, и не зря военный дознаватель приходил к ним в роту.

Вдалеке сдвоено лязгнули затворы автоматов. Смена.

Его идут сменять. Ничего, он успеет. Он успеет и встретит разводящего и караульных возле вечно шумящего холодильника. Агеев наклонился к телу Шустова, вытащил из подсумка магазин. Нашарил отлетевший в сторону автомат и отстегнул магазин с него.

На ходу засовывая магазины в свой подсумок, почти побежал. Смену надо встречать.

Наблюдатель

Самое трудное – ждать и догонять. Догонять – это пусть голова болит у парней из оперативной группы. Если у них голова может болеть в принципе. Оперативников уважают в Конторе вовсе не за голову. Оперативникам думать не положено. Наблюдателям, кстати, думать тоже противопоказано. Думать должны аналитики. Сидеть и думать. Наблюдатель нужно сидеть, стоять, лежать, ходить, ползать – нужное подчеркнуть – и наблюдать.

И ждать. Вот ждать, это таки да, это таки о наблюдателях. Самые наблюдательские болезни – геморрой и радикулит. Это кроме нервных расстройств и психозов.

Хочу быть оперативником, тоскливо подумал Гаврилин. Знай себе, оперативно реагируй. Прибежал, насовал, кому следует, и домой. До нового вызова.

Гаврилин отложил в сторону журнал, на разворот которого бессмысленно пялился последние пятнадцать минут, и встал. Мы писали, мы писали, наши пальчики устали… Нет, не писали, так просто сидели и старались не смотреть на пульт связи. Мы сидели, мы сидели, наши … гм … попы отсырели… заболели…

Ждать. Гаврилин помахал руками, несколько раз присел. Совсем с ума сошел. Между прочим, уже четыре часа утра. Или еще четыре часа. Еще, это если слишком рано проснулся. Уже – если не ложился.

Значит – уже. Уже четыре часа, а он еще даже не прилег. Гаврилин задумчиво посмотрел на стоящий возле стены диван. Это, наверное, специальное начальское издевательство. На-чаль-ственное. Обожаю бессонные ночи, подумал Гаврилин, в них так хорошо думается и наблюдается. К четырем утра особенно славно произносить трудные слова и смотреть на диваны.

Интересно, подумал Гаврилин, если я лягу, через сколько секунд усну? Совсем оборзел, салага. Упал, отжался двадцать раз! Будем возвращать мышечную радость засидевшемуся телу наблюдателя. Раз, два, раз, два, раз-два, раз-два, раз-два…

На милицейской волне что-то хрюкнуло, Гаврилин замер на полусогнутых руках, прислушался. Ничего особенного, это на другом конце города. Это не у складов.

Гаврилин встал, задумчиво посмотрел на руки. Полы у нас в конторе не моют по принципиальным соображениям безопасности. Или это грязи натаскали всего за один день? Вопрос по существу с переходом в риторический.

Пойти бы помыть руки. Или умыть? Понтий Пилат нашелся. С понтом Пилат. Умывальник, между прочим, в туалете, туалет в конце коридора, а у нас в любой момент могут начаться неприятности.

Вернее, неприятности будут в любом случае, но лучше, чтобы не у нас. И не у наших подопечных. Гаврилин отряхнул руки и вернулся на стул перед пультом.

Так жить, в общем-то, можно. Сидишь в тепле, в сухости. Ребята из наружки сейчас топчутся по колено в грязи и по трусы в дожде. Это просто замечательно, что наблюдатели не занимаются наружным наблюдением. Наблюдатель – это как наблюдающий врач, главная задача которого вести историю болезни и расписаться в свидетельстве о смерти.

Гаврилин взял со стола листок распечатки. Агеев Андрей Иванович, девятнадцати лет отроду, второй год службы, характеризуется положительно, семья… Семья как семья. Не был, не привлекался, не состоит. Не замечен.

Хрен там не замечен! Еще как замечен. Если бы не Контора – уже сидел бы в следственном изоляторе. Или на гауптвахте, пока решался бы вопрос о передаче гражданским властям. Шкодливая сволочь. Мягко сказал, сказывается недосып.

Гаврилин положил распечатку на место. Сволочь, конечно, редкостная, если верить бумаге, а ей верить стоит. Почему именно его выбрал Палач из всего обилия вариантов? Загадка природы.

Палач никому ничего не объясняет. Ему, кстати, тоже ничего не объясняют. И Гаврилину тоже никто ничего объяснять не собирается. И все бы ничего, только вот высокое начальство совершенно спокойно может спросить господина Наблюдателя, а чего это, собственно, Палач выбрал Андрея Агеева и что, собственно, Андрей Агеев собирается делать в карауле? И почему это, собственно, Палач выбрал для ухода Агеева именно караул.

Дали бы сучонку увольнительную, и пусть себе гуляет. Хватились бы солдата только почти через сутки. Над этим стоило бы поразмышлять. Только голова думать не хочет, голова хочет спать. Спа-а-а-ать. Вот еще не хватало вывихнуть челюсть.

На милицейской волне оживленно общались, но не по нашему делу, отметил удовлетворенно Гаврилин. Вот если бы по нашему, тогда пришлось бы посуетиться, поднимать оперативников, дергать координатора и так далее и тому подобное, что, естественно, внесло бы некоторое оживление в предрассветное бдение, но особой радости не доставило бы.

Лето прошло. Словно и не было. Какое лето? Я и слова то такого не знаю. Хотя нет, что-то такое, припоминаю, лет сто назад. Солнце помню, жару, потные женщины, теплая водка. Хотя о женщинах – не стоит. Или не стоит?

Не стоит вспоминать июль. Совсем не стоит. Гаврилин встал со стула. Увлекся воспоминаниями, козел. Сколько раз себе говорил – забудь. Так нет же, снова туда же. Упал – отжался.

Грязь

Смена еле идет. Как в замедленном кино. Разводящий спереди, смотрит под ноги, главное не поскользнуться и не загреметь физиономией в грязь. Младший сержант Иванов у нас очень печется о своей внешности.

Это ж какое падение авторитета – вляпаться в грязь на глазах у салобонов. А те еще толком не проснулись. Всего двадцать минут назад их подняли с топчанов. У них соображения хватило только на то, чтобы зарядить автоматы под контролем разводящего. Хлюпают, не разбирая дороги, брызги летят во все стороны.

Медленно, не торопясь, идут, Агеев поднял автомат к плечу, прицелился. Медленно, не торопясь. Иванов никак не посмотрит перед собой, урод. Агеев попытался подстегнуть себя, разозлить. Не думал, что будет так трудно это сделать.

А тут еще пальцы совсем застыли. Приклад поплотнее вжался в плечо. Сейчас… Черт, Агеев чуть не выругался в голос. Мушка совсем не видна на темном фоне силуэта.

Один из караульных все-таки поскользнулся, но не упал. Идущего впереди разводящего обдало водой из лужи. Оборачивается. Медленно, как будто движется в чем-то вязком. Сейчас он будет объяснять молодому, что нужно смотреть под ноги, что он ему покажет в казарме почем фунт лиха, слов не слышно – шумит холодильник, только штыки в бисеринках дождя подрагивают в свете фонаря.

А у меня штык темный, подумал Агеев. Это от крови. От крови Шустова, который лежит сейчас возле колючей проволоки, как куча дерьма. И вообще, хрен с ней, с мушкой. Тут всего метров десять.

Агеев набрал в грудь воздух и нажал на спуск. Автомат вздрогнул, и в плечо ударила отдача. Разводящего словно в спину толкнуло. Он резко качнулся вперед, караульный не успел его подхватить, тело младшего сержанта ударилось о подставленную руку и упало на землю.

Караульные выстрелов не услышали. Тот, который стоял впереди, решил, что разводящий поскользнулся и наклонился, чтобы помочь ему подняться. Второй караульный ничего подумать не успел. Он вдруг увидел, как впереди полыхнуло и почувствовал, как огонь ввинчивается ему в грудь.

Агеев увидел, как караульный, которого он решил убить первым, наклонился, но на спуск все – равно нажал. Пули попали в заднего и опрокинули его на спину.

Мысль о том, что караульный пригнулся, чтобы уклониться от пули мелькнула и исчезла. Агеев шагнул вперед и длинной очередью прошил темные силуэты. Внезапно нога потеряла опору, Агеев потерял равновесие и с размаху, не успев даже выставить руки, упал лицом вниз.

Боли не было, был только ужас, охвативший Агеева в тот момент, когда грязь мгновенно ослепила его. Он чуть не захлебнулся ледяной жижей, закашлялся, попытался вскочить, снова упал, забил ногами по грязи и перевернулся на спину.

Сейчас его убьют, мелькнула паническая мысль. Сейчас оставшийся в живых караульный расстреляет его в упор. А он ничего не видит, грязь залепила глаза, он даже не услышит выстрела, шум от холодильника перекрывал все звуки. Агеев опрокинулся на бок, лихорадочно оттирая лицо, перекатился в луже уже не ощущая того, что вода холодная. В тень, за дерево, быстрее.

Выстрела не было. Не было. Агеев, наконец смог открыть глаза. Никто не шевелился и не целился в него. В темных кучах грязи человеческие силуэты угадывались с трудом. Лежат.

Агеев встал. Где-то здесь должен быть его автомат. Не видно. Чертова лужа. Блин, что теперь делать? Агеев даже наклонился, чтобы поискать автомат.

Твою мать, чего это он? Совсем голова отказала. Вон же три автомата лежат, дожидаются. Агеев подошел к лежащим. Фонарь освещал неплохо, но увиденное не произвело на Агеева особого впечатления. Крови не было видно. Темное на темном. Один караульный лежит на спине, глаза открыты, а на лице даже нет удивления. Только в уголке рта появилась темная струйка, но падающие капли дождя уже размывали ее.

Второй караульный лежал лицом вниз, на брезентовом плаще было видно несколько темных пятен вокруг аккуратных отверстий. Повезло.

Повезло мне, подумал Агеев, случайно его достал. А ведь все могло быть иначе. Все вообще могло быть иначе, если бы он смог удержать себя в руках и не трогать ту малолетку.

Потом обо всем подумаю, потом. Сейчас нужно в караулку. Нужно, чтобы времени не прошло больше чем обычно нужно для смены двух часовых.

Агеев стащил автомат с плеча убитого, сдвинул флажок предохранителя в среднее положение, на автоматический огонь. Оттянул затвор, отпустил. Автомат лязгнул. Агеев еще раз наклонился над убитыми, чтобы забрать магазины с патронами. Потом мельком взглянул на часы. Четыре ноль пять. Успеваю, подумал Агеев и, не торопясь, пошел к караульному помещению.

Палач

Палач был спокоен. Все мероприятие, которое он несколько раз проговаривал с этим мальчишкой, вызывало в нем легкую брезгливость, как, собственно, и сам мальчишка.

Типичный представитель человечества – мелкий, скользкий и с жаждой делать пакости. Он даже не пытался выкручиваться, когда Палач изложил ему краткое описание того, что этот солдат вытворял, вырвавшись за пределы части. Андрюша сразу сник, побледнел, и на висках его выступили капельки пота.

Только когда Палач сказал, что может предложить выход из тупика, Агеев оживился и уже не сводил преданных глаз с Палача. Он даже не поинтересовался, зачем все это нужно делать.

Мальчишка подробно и с пристрастием выспросил все, касающееся свой дальнейшей судьбы, поинтересовался очень по-деловому некоторыми техническими деталями и даже внес свои предложения. Он очень вдумчиво относился к вопросам своей безопасности, юный гаденыш.

А чего, собственно, ожидать? Люди… Ничего, просто некоторое время Палачу придется потерпеть вынужденное близкое общение с людьми, даже самому придется притворяться человеком. Потерпит.

Палач посмотрел на часы – четыре ноль пять. Осталось совсем немного ждать. Наверное, если сопляк не передумал в последнюю минуту, все уже началось и минут через пятнадцать Агеев вынырнет из темноты под свет уличного фонаря на повороте. Палач усмехнулся.

Это хорошая мысль – заставить солдатика постоять в круге света, после того, как он все это сделает. Пусть почувствует себя мишенью, осознает свою беззащитность. По своему опыту общения с людьми, Палач знал, что именно испуганные и затравленные люди способны на все что угодно, выпускают наружу свою сущность, перестают даже пытаться контролировать себя.

Палач закрыл глаза. Ему совершенно не хотелось спать, он великолепно контролировал себя, просто за последние два часа полутемный проезд перед ним, с фонарем в конце и пошарпаным жигуленком впереди несколько поднадоел. Интересно, кстати, как там, в жигуленке Жук. Вот уж кому хочется поспать, наверняка. Четыре часа утра – самое трудное время.

Если уснет… Палач открыл глаза. Если уснет Жук, у Палача будет хороший повод провести перед группой показательную акцию. Они еще не до конца поверили в то, что он им говорил. Осознали, Палач видел это по их глазам, но не поверили. И кстати, если Жук не заснет, то в любом случае придется подобрать кандидатуру.

Все вокруг виделось расплывчатым и туманным, стекла были залиты водой, но Палач «дворников» не включал. Успеет, он и так прекрасно чувствует все происходящее, это пусть наружное наблюдение беспокоится о хорошем обзоре.

Палач уже давно не пытался определить, следят за ним или нет. Наверняка следят. Они хотят контролировать его – пусть потешатся. Они смогут смотреть, а вот смогут ли они увидеть… А, увидев – смогут ли понять?

Ничего, очень скоро он им все объяснит. Очень подробно и доходчиво. Даже для людей.

Им кажется, что они могут в любой момент ему приказать? Могут. Приказать могут. Вот сейчас он выполняет их приказ, только вот как им понравятся способ его выполнения? А если даже не понравится, что с того? Они проглотят эту пилюлю и сделают вид, что так все и должно было происходить.

Палач попытался себе представить, как кто-то сейчас сидит в ожидании сообщения обо всем происходящем и боится, что все может сорваться. И сам даже не представляет, что должно произойти. Ну что ж, это будет для него сюрпризом. Это будет сюрпризом для них всех.

Дождь усилился, по лобовому стеклу стекали уже не капли, а потоки. По крыше стучало. И еще ветер. Великолепная безумная погода. Палач включил, наконец, «дворники». Скрип – скрип, скрип – скрип, скрип – скрип. Напоминает замедленные удары сердца.

В салоне машины Жука мигнул свет. Не спит, закурил. Он тоже толком не знает что происходит. Сидит, наверняка, весь напряженный, крутит головой, волнуется. Или нет, Жуку уже довелось повидать и самому наворотить. Нет, все равно волнуется. Вот Наташка, та сидела бы совершенно спокойно, жевала свою неизбежную жвачку и напевала что-то беззвучно. И это не от бесстрашия. Ей просто на все наплевать, она и в группу попала только потому, что ей действительно было на все наплевать и это позволило ей вытворять такое, что даже Палач на долю секунды не поверил в это.

Ей тоже сегодня найдется дело. И она сегодня ждет. Бедняга Агеев, который сейчас работает для спасения своей драгоценной жизни, даже не представляет, что это вовсе не финал, это только начало.

Грязь

Возле караулки Агеев остановился. Теперь нужно действовать особенно осторожно. В караульном помещении еще трое: прапорщик и двое караульных, Зимин и Жильников. Прапор дремлет на топчане у себя в комнате, Зимин и Жильников мечтают о том, чтобы лечь покемарить. Значит сейчас прислушиваются, не пришла ли смена.

Агеев положил на асфальт возле крыльца два автомата, которые забрал у убитых. Третий снял с предохранителя и дважды передернул затвор. Два патрона отлетели в сторону. Это значит, что караульные оружие разрядили. Сейчас или Зимин, или Жильников откроют дверь. Лучше, чтобы Зимин.