КУЛЬТУРНЫЙ ДОМОСЕД (ЭПИКРИС)

Раздел 1. Введение

Отредактированный текст

«КУЛЬТУРА» (ЭПИКРИЗ)

Введение: «В идее чистого творчества»

Характеристика субъекта, симпатизирующего проявлениям искажения, который находится в пространстве общей морали благодаря собственной уязвимости в общественном самоопределении — субъекта, сформированного псевдоморалью, искажающей образ Бога в Человеке (Творца истины).

Мы имеем дело с искусственным сознанием, с помощью которого объект настраивается на принятие любого суждения, отклоняющегося от сути понятия «чистота». Протестная сентенция «противобога», бросающая вызов обществу, внедряется в материю нравственного каркаса через удовольствия, извращённые формы и сенсации, основанные на подмене красоты. Опираясь на идею бунтарства и протеста, она постепенно заменяет ответственность распущенностью, прикрываясь искажённым пониманием свободы, внушаемым уже эго. Субъект доходит до жалкого состояния в своём желании выделиться, порицая общественные истины.

Начав открыто, заняв позицию «противобога», он борется за свободу собственной глупости, нарушая основы мира и навязывая всем свою точку зрения. Он наносит всеобъемлющий урон миру, основой которого служит закон свободы и воли, — и при этом полностью сопричастен построению любой системы, кроме истинной. Навязывая её, он создаёт искажённую социальную форму — извращённое отношение к собственной сущности. Иначе говоря, формируется субъект, образующий меньшинство, основанное лишь на неуважении и агрессии — как протест против всеобщего блага и против создания индивида на основе той системы, против которой это меньшинство существует. То есть — против божественной доктрины самоопределения человека в чистоте его помыслов.

Аннигилируется закон всепричастности тех, кто находится внутри ячейки меньшинства. Они забывают, что есть нечто большее, чем личные желания и слабости. Словно создавая невидимый вакуум беспредельным отрицанием всего, что сам же ежесекундно создаёшь, субъект приходит к тому, что грубейшее отклонение принимается частью общества как формула гордости, достоинства и самоопределения.

Но невозможность подобного проистекает из того, что сам субъект своей слабостью разрушает основы мироздания — ровно так же, как происходит и разрушение самого субъекта.

Портрет субъекта, представляющего систему эгоцентричных ценностей, может выглядеть так: это объект, чьё сопротивление нравственному образованию выходит за рамки личного пространства и проявляется как сопротивление общественному строю. Эпатируя извращением естества, а не самовыражением в нём, он оказывается вплетённым в метафизику гея — как субъект, но не как личность в значении человека (концепция чистого творчества).

Любая идея, связанная с размягчением границ и кажущаяся новой, на самом деле навязана самим закостенелым отношением людей друг к другу. Так нам кажется. Но она не всегда направлена лишь на то, чтобы толкнуть нас ближе друг к другу, растворив окончательно то, что мы вдруг признали предрассудками прошлого. А ведь именно этими предрассудками мы на самом деле защищены — стыдом от нравственного провала, а значит, и от духовной смерти.

Новые определения свободы, формулы которых созданы эго, кричат нам, что общественные устаревшие правила игры не позволяют лучше понять друг друга. В их числе — и искусственная концепция любви, выраженная в извращённой форме сообществом ЛГБТ. Это очередная попытка ослабить общественную мораль, чтобы субъект стал более открытым. Но такая открытость — форма, которую пропагандирует данное сообщество, — связана с двумя противоречивыми факторами.

Первый фактор: эта идея открытости заносчива, и в её открытые двери спокойно проходит — точнее, лезет — всё, что попало. Фактически то, что связано с гей-культурой, ничему не сопротивляется внутри субъекта. Моральный кодекс становится настолько размытым и непостижимым, что не на что опереться — невозможно опереться хоть какой-то моралью в осмыслении свободы.

Любое обозначение границ свободы моралью для такого субъекта неприемлемо — поскольку болезненно. Субличность находится под влиянием низшей формы любви — получения удовольствий любой ценой. В итоге это выражается в зависимости и потребности в жалости к себе, замешанной на осознанном удовольствии от нахождения себя в уродливом виде — среди подобных или как существо, заглушающее собственное ничтожество в характере, то есть по рождению.

Вся эмоциональная база данного субъекта колеблется между самообороной и болью от поражения в вечной самоидентификации. Эго подстёгивает страдание, создавая врагов своей свободы, лишь бы не быть уличённым в неправоте — хотя субъект давным-давно (или даже ещё не приблизившись к этому) своим протестом нарушает реально существующие границы морали. Он не даёт себе подойти к тем самым границам, в рамках которых созревает тот, кого можно назвать человеком.

Нетрезвая сущность всегда бежит в мир, где не существует понятия нравственности. Потому что в такой среде она не сможет существовать без претензий к обществу — видя и, главное, находя себя в его отражении. А это значит, что не будет возможности для жалости к себе. Именно эта формула и есть доктрина порождения жестокости у представителей меньшинств.

Проще говоря, отрицание морального кодекса становится для такого субъекта проблемой № 1 на пути к становлению человека — и его зависимостью в смысле самоопределения.

Такая концепция — одна из многочисленных идей, призванных размягчить закостенелые устои, которые сегодня уже не работают, поскольку отброшены в ходе развития идеи свободы.

Возможно, это своего рода формула естествоиспытания — осмысления нового мира для общества в целом, мира, в идее которого заложена полная свобода и возможность выбора. Эту формулу нельзя гнобить или уничтожить одним ударом. Ведь всё неведомое, некогда новое, увлекает и притягивает, суля новые горизонты удовольствий и опыта.

Но и размножать, и поощрять подобное развращение, конечно, нельзя, поскольку в этом нет смысла — так же, как нет смысла менять природу на искусство. Любые проявления, побуждающие субъекта к подобным экспериментам — как в личностном, так и в общественном плане, — нужно держать под контролем и искоренять. Но не посредством открытого насилия, а лишь примером иной, подлинной свободы.

При этом не следует морализировать по отношению к тому или иному опыту; важно отдавать себе отчёт в последствиях и понимать, насколько сильно ты искажаешь собственный облик, становясь отражением общественной материи. Ты быстро поймёшь, что предпочёл бы встретиться не с персонажем с картины Пикассо, чья голова словно размозжена кувалдой — в знак возмездия предателю и перебежчику со стороны его бывших товарищей.

На мой взгляд, именно такое сходство демонстрирует деструктивный облик любого открытого представителя обусловленного прайда в метафизическом пространстве — как визуальное воплощение субъекта нового столетия. Его-то портрет, возможно, и писал Пикассо, сам в определённом смысле являясь тем же самым.

И всё же, если твоё восприятие истины достаточно устойчиво и ты отдаёшь себе отчёт в системе извращения, применяемой «противобогом» в отношении любого образа, созданного Творцом, то, думаю, ты предпочтёшь встречу с персонажем картины эпохи Ренессанса — если стремишься к человеко-божественному образу.

Поэтому альтернативы для подобных проявлений искусственной морали, основанной лишь на лени, протесте и тяге к удовольствиям, не существует. Необходимо искоренить такие открытые проявления, добиваясь, чтобы сама личность не транслировала подобные отклонения, не выдавала их за вольную слабость и не навязывала как норму поведения в общественном понимании нормальности — по крайней мере с точки зрения концепции «противобога».

Предисловие

Текст, который перед тобой, — это отражение давно назревших этических вопросов, тревожащих многих неравнодушных людей, наблюдающих за борьбой за права и свободы в обществе, в том числе — за правами нетрадиционных меньшинств.

Вопрос краеугольный с точки зрения жизненной статистики, которая, в свою очередь, не может сложиться с позиции разума без согласия, выраженного всеми группами общества.

Сегодня, как и всегда (с тем лишь отличием, что масштаб явления стал заметнее), речь пойдёт о развитии атмосферы нравственности — и об определении позиции каждого члена общества относительно неё, а также групп, борющихся за право свободно выражать свою позицию.

Нынешняя активность выражает уже не просто борьбу за права или равенство отдельных сообществ, оказавшихся под влиянием воли большинства. Речь скорее о доминировании определённых этических установок, которые современное сообщество выдвигает на первый план — порой в ущерб духовно-нравственному началу. О ситуации, когда у субъекта (и общества в целом) фактически отсутствуют осмысленные отношения с самой категорией нравственности.

При этом вопрос о духовно-нравственном измерении относится ко всем членам общества без исключения и по своей сути не связан с каким-либо частным доминированием. У него есть лишь одно абсолютное свойство: он раскрывает качества Человека — и остаётся значимым для любого времени. Значит, он не принадлежит какой-то одной стороне и не сводится к частной точке зрения. Он может быть представлен как личная позиция, основанная на характере автора и его взгляде на эпоху, но способен стать твёрдой точкой опоры перед любыми тезисами своего времени — потому что изначально не привязан к конкретному времени и потому не склонен искажаться под натиском нового. В этом и состоит его абсолютность.

Прецедент спора — это и есть основа этического начала: он рождается из точки зрения автора и его личных воззрений на затрагиваемые ниже вопросы.

Вся линия раскрытия темы изложена в форме так называемого «ноосферного письма» (авторская категория для обозначения стилистики изложения; грамматика при этом соблюдена).

Замысел работы сформирован в контексте идеи «чистого творчества», которую автор выносит на обсуждение. В рамках этой идеи предпринята попытка проанализировать тему нетрадиционных отношений в современном обществе — в оптике проблемы нравственного упадка, наблюдаемого в широких слоях общества.

Текст по своей природе — попытка осмыслить явление через постановку вопросов, а не через осуждение; в нём нет намерения оскорбить или унизить кого-либо. Учитывая деликатность темы, хочется заранее предостеречь всех, кто может увидеть в этих строках оскорбление в свой адрес.

«Лично я отдаю себе отчёт в том, что абсолютно любой субъект достоин внимания на уровне личности — при условии, что он сам способен к такому вниманию и готов к диалогу не только на поверхностные темы».

Поэтому без какого-либо скрытого умысла я обращаюсь к феноменам «свободы», «любви», «чистоты», «грязи», «ответственности», «морали», «нравственности», «этики» — и говорю не только об их субъективном отражении, но и о том скрытом смысле бытия, который проявляется в сообществе, обществе или меньшинстве: о феномене счастья. Он остаётся равно неосознаваемым вне связи с творческими смыслами, упомянутыми выше.

Размышления о том, что происходит с нами в целом, нередко ведутся с позиции падения мужской нравственности; именно в этой логике рассматриваются те или иные проблемы современного мира.

Автор придерживается следующей точки зрения: всё, что соотносится с реальной действительностью (как в её естественных проявлениях, так и в искажённых), в значительной степени определяется мужским началом. Образ современного общества и сообщества, по мнению автора, в полной мере отражает образ самого мужчины — именно на нём строится картина общества.

Женщина в данной системе рассмотрения не выделяется как самостоятельная сторона, ответственная за вектор нравственного падения; её роль затрагивается лишь косвенно — в связи с темой меньшинств.

Точка зрения на состояние современной культуры (условно — культуры «человека») исходит из того, что мужчина предстаёт скорее как подражатель дел Антагониста в концепции антагонизма, а не как Творец Истины в идее правды. Он — вершитель нравственности либо её проводник, в зависимости от того, чьим ценностям он служит.

Фабула авторской концепции: «Мужчина — первооткрыватель мира». Он выступает медиатором и триггером перемен; на нём лежит ответственность Мужа за общие воззрения в обществе. Именно он становится проводником всего сущего в мораль естества.

Поэтому в работе затронуто положение мужской стороны в контексте вопроса о гомосексуализме. Женщина здесь понимается как зеркало мужчины — отражение его воззрений. Следовательно, любые критические замечания, касающиеся её роли, следует воспринимать как следствие падения мужской нравственности и учитывать лишь для полноты картины тех обстоятельств, которые складываются в обществе в целом.

(Так я мыслю.)

Терпимость

Насколько далеко можно зайти в вопросе о терпимости, если речь идёт о чистоте — физической, духовной, а также о чистоте того или иного акта или действия?

Терпимость — вредный термин, обрекающий нас на претерпевание, или же это инструмент расширения границ познания себя как субъекта общества — за счёт осознанного понимания первопричин феномена, стоящего перед понятием терпимости? Например, того, что можно расценить как манипуляцию моралью со стороны субъекта меньшинства.

Ведь терпимость — это не то же самое, что терпение. Терпимость есть допущение в реальности того, что считается ненормальным с точки зрения нравственных представлений большинства. Иными словами, это отражение самого образа большинства, возникающее в определённый момент времени.

Ненормальность может быть обусловлена формой поведения или проявляться в чём-либо ином — например, как внутренний протест, выраженный в позиции меньшинства относительно того, как большинство удерживает понятие морали и критерии нравственности.

Что такое допущение? Это интереснейший вопрос, поскольку терпимость — инструмент, созданный из допущения и для допущения. Допущение рано или поздно возникает на уровне каждой развивающейся личности в отношении этических норм, выстраиваемых большинством.

Оно служит основой для формирования личных моральных ориентиров у отдельного субъекта. Однако при утрате контроля над этим процессом допущение из личного становится общественным, затем трансформируется в терпимость и в итоге воплощается уже в позиции субъекта меньшинства. Меньшинство представляет свою точку зрения на такое допущение и требует признать её в качестве нормы морали. Тем самым оно создаёт образ для подражания, который начинает существовать в действительности и претендует на легитимность своего допущения.

Отсюда я делаю вывод: терпимость — это полностью синтетическая концепция, посредством которой антагонист естества отрабатывает идею допущения в реальности. Так создаётся конфликт с естеством большинства, которое в этой ситуации обретает отрицательное значение своих свойств в действительности.

Меньшинство предстаёт как образ, отражающий аморальные качества большинства, — в качестве примера можно привести подобное сообщество.

Терпимость же выступает как индифферентный критерий значимости: она возникает в виде условного инструмента, помогающего осознать любые проявления «нового».

Концептуальная составляющая терпимости в конкретном случае, на мой взгляд, такова: под прикрытием идеи терпимости антагонизм в реальности проявляется как аморальное допущение — через позицию меньшинства, в частности сообщества ЛГБТ. Оно будто стремится расширить значение морали, но, если говорить точнее и честнее, искажает её смысл в понимании естества. Это происходит за счёт тезиса о равенстве и искусственной свободе — и является лишь следствием допущения со стороны большинства.

В данном тексте развивается риторика, раскрывающая происхождение и сам прецедент возникновения подобных сообществ внутри субъекта большинства — вопреки идее его нравственной целостности.

По мнению автора, все возникающие меньшинства, будучи олицетворением допущений в сфере безнравственности, изначально формируются внутри субъекта большинства.

Преамбула

Для рассмотрения предлагается лабораторный эксперимент действительности — в виде формирования «культуры», которая, на мой взгляд, вырастает из жизненных процессов посредством секса. В распущенности, связанной с ним, субъекту большинства приходится претерпевать собственное невежество перед естеством. Именно этот конфликт в становлении такой культуры и служит прецедентом для данного размышления.

Это натуральный антагонистический эксперимент, который проявил в реальности гомосексуализм как данность — и тем самым дал возможность осознанно наблюдать, как это явление воздействует на общество в ходе его развития. Например, можно проследить смещение критерия морали относительно свободы индивида — субъекта большинства.

Описываемый в тексте эксперимент (он же «данность») существует лишь в образной форме, созданной автором. Автор не претендует на буквальную трактовку событий и допускает, что возможна и иная трактовка тех же обозначений.

Задача автора — найти грань допустимого в реальности этого явления с учётом его моральных качеств и специфики времени. Это нужно, чтобы осмыслить феномен такого допущения: определить его корни и понять, насколько целесообразно его присутствие в реальности. Автор стремится отыскать причину возникновения этого феномена, чтобы вернуть понятию свободы в отношениях его истинное значение — в том числе в контексте дружбы.

Для этого за эталон человеческих отношений берётся понятие дружбы в его естественном значении — и всё, что не порочит это значение и укладывается в такое понимание отношений. За естество также принимается актуальное представление о физиологии человеческого тела — с учётом функций и назначения отдельных органов, а также их естественного применения. Так из поведения, связанного с телом и транслируемого в действительность, извлекается основная мораль и нравственная норма.

Интерес к процессу обусловлен феноменом, суть которого — в допущении со стороны субъекта большинства тех явлений, которые имеют разлагающий характер. Эти явления исходят из самой позиции допущения в отношении тела в контексте секса — будь то отношения между представителями разного пола или одного пола.

Механизм обращения к этой теме рождается из идеи, которую автор стремится раскрыть подробнее, — из воззвания о «чистом творчестве». Оно выступает противоположностью понятия «искусство» как институции, которой присуща «характеристика лжи» и которая, следовательно, обладает деструктивным потенциалом по отношению к укреплению морали в обществе.

Сегодня эта институция становится переносчиком и проводником идей антагониста, укореняющихся в этике. Говоря прямо, формируется утопия морально-нравственного общества, действующая как анестетик в споре о возможном. Именно так ложь и воздействует на общество — через извращение возможного. Отдельные проявления этой логики текст затрагивает априори.

Любое противодействие тому, что воспринимается как невозможное, оформляясь в утопию, фактически способствует отклонению от нравственных ориентиров. Протест, выстраиваемый институцией через идиомы прекрасного и через отношение к телу, укрепляет и само явление гомосексуализма — своим творческим пределом, собственной искусственной эстетикой, в которой отсутствует критерий оценки аморального.

При всём критическом отношении к институции искусства предлагается сохранить сам механизм эстетического мышления — как практику умения определять и достигать состояния прекрасного в «предмете искусства». Речь идёт о навыке, об опыте, отработанном институцией на конкретных вещах. Но саму институцию как формирующий феномен культуры следует устранить.

Предлагается перенести свойства этого механизма в контекст идеи «чистого творчества» и «прекратить искусство» — исходя из позиции, что теперь речь идёт о созидательном труде, в котором «прекрасное есть движение к соответствию, совершенное равенство образу». Образ этого движения и этого равенства автор планирует раскрыть позднее.

Уже сейчас можно сформулировать обобщённый тезис к этой идее: отныне лишь «естественная осознанность индивида» выступает как способность отвечать за развитие личности перед самой личностью — с учётом того результата, который даёт этот же инструмент осознанности на уровне общества. Это противопоставляется роли институции, где понятие таланта и судьба нравственной красоты определяются кругом «знатоков».

На чём основывается сама идея смысла «чистого творчества», будет раскрыто ниже.

Объект наблюдения

Появление синтеза «терпимость» в информационном поле говорит о том, что спорный объект уже возник и явлен — а раз так, то он имеет и собственную точку зрения на происхождение допущения. При этом он сотворён не кем-то извне, а самим большинством: вышел из него, но сразу же оформился в меньшинство.

На мой взгляд, такой процесс разобщения основан не на отдельном невежестве отдельных людей, а на общем отношении к значению морали и свободы — на позиции каждого участника жизненного процесса. Синтез терпимости — процесс естественный, как и любое значимое явление: ему требуется время, чтобы проявиться в жизни. По сути, это и есть сама жизнь — в её средствах и свойствах проявления.

Сегодня свойством этой жизни становится претензия к субъекту большинства в связи с его консерватизмом и косностью в трактовке понятий свободы и любви. Это предъявляет большинству своего рода доказательный факт — перед лицом собственного естества и тех допущений, которые оно само сделало. Об этих допущениях речь пойдёт с позиции их искажения.

Явившийся процесс (он же — эксперимент) есть не что иное, как проверка нравственности на прочность: она испытывается через допущение безнравственности каждым элементом общества. На мой взгляд, сегодня этот эксперимент подошёл к завершающей фазе и готов для подведения морального итога. Ведь допущение, постепенно нарастая, начинает требовать терпимости и, переходя в субъект меньшинства, являет в себе всё то, что большинство некогда допустило на личном уровне — испытывая мораль естества в контексте удовольствия либо в споре о границах допустимого. Теперь это позволяет увидеть и осмыслить суть допущения — как возможной или невозможной формы существования.

ЛГБТ-сообщество, по этой логике, просто завершило некогда начатое течение сексуальной революции: оно предстаёт как единое целое с тем процессом, в который включён и сам феномен меньшинств. Аналогичным образом, по восходящей, менялся критерий отношения к употреблению алкоголя, табака и наркотиков — они стали почти нормой для всех представителей сообщества. В той же логике трансформировалось отношение к пище, а значит, и к телу (организму) как главному инструменту отождествления человека с понятием нравственности.

Невероятно, но то, что проявлено как сообщество в идее гомосексуализма, оказывается, по сути, следующим этапом эволюции критерия «свободы» в отношении к пище и телу. Наркотики и секс, выступающие здесь как «орудия сотворения современной естественности», завершили вхождение в финальную фазу извращения свободы. Я считаю это критериями развития нравственной болезни: не переболев ею, противоядие не найти. А оно, на мой взгляд, содержится в новой «художественной» идее «чистого творчества» для каждого «художника» — как прецеденте качественного творческого преображения субъекта. Эта идея выступает антиподом «институции искусства» с её эстетикой, доведённой до искажений и тем самым потворствующей указанным деформациям во всех определениях этики естества.

Хотя весь процесс носит последовательный характер и существует как причинно-следственная цепь, связанная с развитием привычки, в данном тексте затрагивается лишь его крайняя стадия. Здесь рассматривается только финальная форма, которая вытекает из эксперимента с допущением большинства и находит выражение в сообществе меньшинства.

При этом я не хочу ограничиваться простой констатацией фактов: у меня есть намерение предложить вариант разрешения вопроса об искажении нравственности. Оно стало следствием малого допущения в привычке, которое разрослось до феномена меньшинства. По моему мнению, сегодня этот феномен требует завершения своего развития — чтобы мораль естества обрела новые значения в отношениях.

Для качественного завершения этого эксперимента необходимы три критерия, работающие вместе: осознанность, претерпевание, мораль. Опираясь на эти три творческих элемента опыта, следует осмысленно проживать каждую секунду — осознавая своё положение в действительности относительно этого эксперимента и стремясь к улучшению свойств нравственности.