- -
- 100%
- +
— Так от. Слухай дальше. Оказалось. Что этот горил… её… — следующее слово он громко шепчет на ухо товарищу.
— Та ты шо?? — у недоверчивого дедка глаза едва не вылазят из орбит.
«Бессовестные… Я для них — пустое место.»
Дед опять наклоняется к товарищу и делится сокровенным:
— Если хочешь знать, если б не секс, я к своей Анютке и близко не подошёл бы.
— Тю! То за горила казав, то…
«Нет! Это уже слишком!» — Вероника уходит со своей сумочкой в конец вагона, где тихонько пристраивается среди молчаливых и, видимо забывших дома очки, пассажиров.
Зачем она едет? Мучает себя: для чего-то расковыривает рану каждый раз, как только та начинает затягиваться. На что можно надеяться с таким лицом! Кому она нужна? Даже двойник давно её оставил.
К тамбуру потянулась череда мешочников.
На освободившиеся рядом с Вероникой места неожиданно садятся уже знакомые ей старички. К их компании примкнул краснощёкий молодец, который закатывается от смеха после каждой фразы рассказчика.
— А то еще сон приснился.
— Опять вещий? Ему вещие сны снятся, — оборачивается дедок к смешливому парню.
— Помню, стоим с генералами вокруг стола. Може, оперативную обстановку на карте изучаем… Но точно не в Кремле, потому шо сразу за палисадником стадо баранов ходит по склону горы. Солнышко, птицы в кипарисах поют, — как в раю.
Вдруг, из-за поворота горной дороги, медленно так, мусорная машина выезжает. Приблизилась. Затаились — ждем, шо дальше будет.
Смотрю, сверху открывается люк, и длинная рука кидает в нашу сторону неопознанный объект.
Все, конечно, попадали… В гробовой тишине задзилинчало шо-то по брусчатке — такая, как на Красной площади — и я, как младший по званию, ползу разведать. Вижу: пустая банка, и написано «пиво».
— Ха-ха-ха… — взрываются дружным хохотом дедок с молодцом. — Пиво в банке. И приснится же такое!
— Так от. А рядом нашёл круглый алюминиевый… ну, как номерок в раздевалке у клубе дают. Доложил. Он взял в кулак…
— Сталин?
— Не. Без усов. Потом ладонь раскрыл, а на жетоне, как в волшебном зеркальце, чей-то памятник с фотокарточкой.
Шо-то знакомое? — спрашиваю по культурному.
Он коротко, одним словом: «конечно», и губы так поджал.
Ну, а после улыбнулся и говорит: «Давайте выпьем по пятьдесят грамм».
Ординарец налил всем больше, как по полстакана. Такой водки я ещё не пил. Да так мягко идёт!..
— Та ще й холоднинькая! — добавил добродушный дедок и благоговейно — как на причастии — закрыв глаза, глотнул слюну.
— Дальше не помню, но потом мы с ним оказались на космодроме. Он стоит уже на лестнице и говорит: «Шесть дней меня не будет! Стену буду разрушать».
Мешок белый, как с под импортного сахара, за плечо закинул, и отак рукой..
— А шо ж у мешку було? Кувалда?
— От деревня!.. — аж всплеснул руками Молодец. — Чёрный чемоданчик это называется. Там все атомные и водородные кнопки!
— А… — нехотя согласился дедок.
— Отак я проводил и был последним человеком, хто его видел.
— А хто ж то був? — опять спросил после небольшой паузы занудный дедок.
Но тут все заспешили к выходу, и ответ она уже не услышала.
⠀
За какие-то полдня Вероника увидела столько новых лиц, сколько не видела, казалось, за всю свою жизнь. Картинки менялись так быстро, как узоры из цветных стекляшек в вертящемся калейдоскопе.
Внезапно гомон затих, и суровые лица расплылись в улыбках. Курчавый цыганёнок лет четырех не совсем окрепшим голоском старательно выводил слова частушки:
— С неба звездочка упала Прямо на пеленку. Валентина Терешкова Родила Аленку. Ай нэ нэнэ-нэнэ Ай нэнэ.При этом ногами он потешно выделывал замысловатые коленца.
Выбрав Веронику, малыш подошел с ладонью лодочкой вплотную к ней и вопрошающе застыл.
— Дашь копеечку?
Растерянная и счастливая, как влюбленная девушка, она обеими руками сжала маленькую теплую ладошку и молча приложила её к своей щеке. Сразу вспомнились кадры из фильма, который всегда трогал её до слез, где маленького побирушку Ванятку решает усыновить такая же одинокая душа.
«— Батянька, я знал, что найду тебя!»
Сидящий рядом весельчак заполняет паузу:
— Куда кочуешь, Чавэлла? Не в Индию?
— Нет. Нас Индия хотела забрать к себе, но Хрущёв не отдал, — и малыш доверчиво прислонился к Веронике, будто она была той загадочной, обетованной Индией.
Поезд замедлил ход и со скрипом остановился. В окно Вероника увидела, как от их вагона прямо через рельсовые пути к отправляющейся электричке побежали люди.
«А что если… Всего десяток метров. Успею! И будь, что будет!»
В тот миг, когда Вероника уже готова была подхватить малыша, за его спиной чёрной тенью возникла девочка-подросток и отстранила брата.
— Красавица, дай погадаю — всю правду расскажу.
Вероника машинально подала руку, но пришла в себя только когда цыганка пророчила:
— И будет у тебя два сына, но между ними вырастет стена до неба.
«Ну да, только она не знает, что сказали врачи. После такого аборта, при отрицательном резусе, о ребенке нужно забыть.
Поезд подъезжал уже до конечной станции, а перед глазами Вероники всё еще стоял оглядывающийся на неё и увлекаемый сестрой «Ванятко». Сестрица Алёнушка и братец Иванушка. А кто же она в таком случае? Ну конечно баба Яга.
Город юности встретил Веронику транспарантом «Добро пожаловать в столицу Донского казачества». Судя по обилию казаков на вокзале, здесь проходил какой-то их съезд.
Ночь была тёплая, и Вероника осталась коротать её на перроне. Возле багажного отделения присела на залитую лунным светом скамейку под старой туей, волнистой и островерхой, как вангоговский кипарис. Здесь сильнее пахло креозотом от шпал и хлоркой от привокзального туалета, зато не так остро, как среди людей, ощущалось одиночество.
«Ну вот. Приехала. И что дальше?»
— На пятый-тый-тый путь-уть-уть — разнесся множимый эхом голос диспетчерши и тут же заговорчески подмигнул зеленый глаз семафора. Стартуя, залязгал буферами товарняк, и Вероника подумала:
«А может это и есть выход? На пятом пути. Нет, это не для такой трусихи. Тоже мне — Анна Каренина.
От навязчивой мысли её отвлекла обычная лужа, оставшаяся возле скамейки после недавнего дождя.
Отражённое в ней звездное небо напомнило Веронике морскую гладь при полном штиле. Сухое пятно асфальта превратилось вдруг в заросший тропическим лесом остров со знакомой песчаной косой. Почти как на её рисунке.
Вот и пришвартованная у берега яхта белеет в лунном свете. Том, как всегда, встретит её возле трапа и проводит к шезлонгу на палубе, где…
Детские голоса вдруг возвращают её на ночной перрон. Белая яхта в один миг превращается в измятый папиросный окурок, как карета Золушки в тыкву, а цветущий остров опять становится куском асфальта посреди лужи.
На соседней скамейке, запрокинув головы, два мальчика рассматривают луну. У нее ведь могли быть такие же сыновья, думает Вероника, вспоминая слова цыганки. Младший — белобрысый лобастый крепыш — перекатывает во рту леденец и от удовольствия болтает ногами. Второй — худенький черноволосый вундеркинд — делится знаниями:
— А знаешь, что на ней нарисовано? Как два брата дерутся. Один был силач и спросил у брата: «Скажи мне, в чём правда?» Тот говорит: «Не знаю».
«А я знаю! Правда в силе». И убил брата. Вилами.
— А мой папа, — силач самый сильный в мире! Он как достанет свою шашку! Как даст ему! И… и победит того брата! — тут маленький казак, не в силах усидеть на месте, вскакивает и, сердито размахивая кулачком с воображаемой шашкой, крушит врага налево и направо.
До рассвета Вероника ещё несколько раз проваливалась в сон, будто в пуховую перину. Но вспомнить ей удалось только последнее видение: безвольно склонённую к её щеке головку младенца, его ни с чем не сравнимый запах. Почти физически она ощутила, как растворяется в необыкновенной нежности и любви.
Наступал рассвет. Вероника посмотрела на поблекшую луну с едва различимыми фигурами, на соседнюю пустую скамейку, где ещё недавно сидели мальчики.
«Кто даёт им сабельки в руки — Бог или дьявол? Неужели людям так трудно отличить одного от другого?! А может, всё это мне тоже приснилось?»
В городе, волнуясь как перед свиданием, первым делом она направилась в парк.
Вот уже видна старинная довоенная арка над входом. Будто наяву зазвучал духовой оркестр.
«В парке Чаир Распускаются розы, В парке Чаир Сотни тысяч кустов. Снятся твои Золотистые косы, Снится мне смех твой Весна и любовь…»Праздничной каруселью завертелись воспоминания: фруктовое мороженое возле летнего кинотеатра, шипящая газировка с вишнёвым сиропом, тир с «воздушкой», пристрелянной Леоном «под яблочко»… И, конечно, танцплощадка — центр и сердце городского сада.
Но, пройдя по главной аллее, Вероника почувствовала разочарование. Всё было другим: обыденным и приземлённым. Каким-то чудом сохранилась лишь старая скульптура, под которой они часто назначали свидания.
Женщина, символизирующая Родину-мать или просто счастливое материнство, одной рукой прижимала к себе ребенка, а на ладони другой вытянутой руки держала голубя. Но пол ребенка уже невозможно было определить, а длинношеий голубь мира с отбитой головой напоминал то ли маленького змея Горыныча, то ли динозавра.
Вероника вдруг подумала, что легко отдала бы остаток жизни за возможность хоть на несколько минут оказаться здесь в тот майский вечер, когда после дождя они впервые поцеловались в дальней беседке.
Так, мечтая, она не заметила, как подошла к танцплощадке, но увидев там свору собак, повернула обратно. С ними всегда были сложные отношения: каждая встречная дворняга чувствовала её робкий характер и стремилась показать своё превосходство.
На улицах города Вероника не смотрела в лица прохожих — боялась встретить знакомые. Будто её смог бы кто-то опознать.
В бакалее возле «Дома счастья» выпила любимый когда-то молочный коктейль, но вкус его был уже не тот. И пахло здесь не малиновым киселём и корицей, а прокуренными продавщицами.
Знакомый запах она ощутила только в безлюдных залах исторического музея, где среди бессменной экспозиции остановилось, казалось, время.
По соседству располагалось еще одно место, где она когда-то была счастлива: городская библиотека. Зеркало в резном окладе возле гардероба, которое раньше притягивало её как магнит, теперь стало «кривым». Бесшумно ступая, она поднялась на второй этаж, но в читальный зал заглянуть не решилась.
Как голодный воробей прыгает, выискивая на земле хлебные крошки, так Вероника собирала по всему городу кусочки былой жизни, которые грели её душу.
В трамвае она садилась к окну, надевала на вздёрнутый ожогами нос огромные чёрные очки, и с улицы становилась похожей на какую-то диковинную глубоководную рыбу, наблюдающую за людьми из аквариума. На существо, которое не может не быть изгоем даже в аквариуме.
Поколесив по старому городу, Вероника лишь под вечер решила пройти к институту. Только посмотреть на него с бульвара. Там от трамвайной остановки всего один квартал.
Вместо старых акаций к уходящему солнцу теперь тянулись молодые клёны. Под ними, по обе стороны от Вероники, череда глазастых скамеек. Глаза детские, взрослые…
Всем хочется в выходной день увидеть что-то интересное.
— Мама, смотри-смотри… Это кто?
— Эта тётя забирает маленьких детей, которые плохо себя ведут.
Вероника почти научилась ограждать свой мир тёмными стеклами очков. Только ниже опустила голову.
Дальше случилось то, чего она больше всего опасалась. Вдруг её кто-то окликнул:
— Княжна?
Она остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Медленно обернулась и узнала Татьяну Судакову, письмо от которой лежало на дне сумки. Вокруг стояли и сидели на скамейках её одногрупники. Не зная, что ответить, она открыла рот и почувствовала, что сейчас потеряет сознание.
— Женщина, вам плохо? — ей уступили место на скамейке.
— Может, скорую вызвать?
Поняв, что её не узнали, стараясь не выдать себя голосом, Вероника жестами запротестовала.
— Наверно немая.
— Может, это от голода?
— Короче, я ей отослала письмо еще осенью, — продолжала прерванный разговор Судакова. — Но поскольку не ответила…
— А кто знает, чем у них с Леоном закончилось? Поженились?
— Вы что не в курсе? Она же загуляла с каким-то, пока он в Армии служил.
— Да ты что?! Вот так Княжна…
Вероника до хруста стиснула зубы, чтобы не закричать «неправда»! Затем, пытаясь сдержать слезы, закрыла глаза.
— В тихом болоте черти водятся.
— Слишком высокого мнения о себе была. Говорит мне: «семечки с арбуза нужно сначала в руку плевать, а потом уже в тарелку класть». Тоже мне… учитель жизни.
— Я слышал, что Леон там, в Германии, и остался.
— Он может вечером прямо в ресторане появиться. Такие эффекты Леон любит.
По голосу Вероника узнавала не всех, но на лица смотреть не хотела — пусть остаются в памяти прежними. Тихонько встала, осторожно обошла стоявших и пошла, скукоженная вверх по бульвару. Вспомнила, что забыла взглянуть на здание института, но возвращаться не стала.
В ресторан на «Московской» в этот воскресный вечер было не пробиться. Самые возбуждённые прикладывали к сверкающему неоном стеклу купюры разного достоинства, соблазняя бородатого швейцара, но тот лишь мрачно взирал на публику со своего трона возле гардероба.
Наконец он поднялся, оправил ливрею и разгладил бороду. Толпа притихла. Проходя мимо колонны, на которой висело кашпо, швейцар замедлил шаг и приблизил горбатый нос к горшочку с геранью.
Открыв стеклянную дверь, он жестом поманил Веронику. «Обознался, что-ли?» — терялась в догадках она.
За спиной щёлкнул замок и в толпе опять зашумели.
— Отец Сергий, пусти! — кричали в замочную скважину, — пусти Христа ради!
Проходя возле цветка, Вероника ощутила сладковатый, странный для герани аромат.
— Да ведь это ладан…
Ресторанный зал встретил её безудержным весельем.
«— Поспели вишни в саду у дяди Вани, У дяди Вани поспели вишни, А дядя Ваня с тётей Груней нынче в бане, А мы под вечер погулять, как будто вышли…»— неслось с эстрады.
Время от времени то там, то тут, салютовали выстрелами шампанского.
Свободных мест не оказалось — разве бывают свободные места в раю? Но слащаво-приторный официант предложил Веронике за дополнительную плату приставной стульчик.
«А еще за моральные издержки возьмет», — подумала она, следуя за молодым человеком через служебный ход.
Стул он приставил к небольшому столику возле кухни, который предназначался для грязной посуды.
Так даже лучше, — подумала Вероника, усаживаясь чуть ли не спиной к залу — хотелось немного освоиться.
— Пить будете? — с ударением на первом слове, зевая, спросил официант и покосился сверху вниз.
— Сынок, я в завязке, — неожиданно для самой себя тоном хозяйки воровской малины ответила Вероника и добавила: — Два крепких кофе, и погорячее! — Подумала: Что ей терять? Всё, что могла, она уже потеряла. А к хамству была чувствительной всегда и ранимость свою связывала с комплексом неполноценности.
Не успел скрыться официант, как из-за дверного косяка начали выглядывать другие работники ресторана.
Если бы у нее был наган, по закону жанра она должна была, якобы случайно, его показать. Но у неё не было нагана.
Когда за спиной перестали плясать и разгорячённая публика расселась, она нашла взглядом в центре зала своих.
«Здесь. Он здесь!» — предчувствие её не обмануло.
Она обернулась к столику, чтобы смочить пересохшее горло, но кофе ещё не принесли.
«А он в неплохой форме. Стал импозантнее. Интересно, жена подбирала галстук, или сам? Отчего с возрастом у людей так меняются выражения лиц? — подумала Вероника. — Они становятся самодовольными, иронично — насмешливыми, часто вульгарными. Это их сущность или защитные маски?
Татьяна не изменилась — сама непосредственность, и вот результат: Леон уже второй раз приглашает ее на танец. Хотя, возможно, это тоже маска — она всегда была умненькой».
Столик Вероники недалеко от эстрады, и ей видно, как их пара в медленном танце подходит всё ближе. Вот её подруга что-то шепчет Леону на ухо и Веронике кажется, что Татьяна специально увлекла его сюда, чтобы показать «невидаль».
Вероника отворачивается. Она вдруг вспомнила прочитанное где-то, как богатые парижские дамы для прогулок нанимали уродливых компаньонок, чтобы на их фоне выглядеть красавицами.
А заскучавший народ уже требует свою любимую «Москва златоглавая». Не рабы, чтобы плясать под любую дудку. Другое время настало.
На последнем куплете Вероника решительно встаёт и за спинами пляшущих подходит к эстраде. Она понимает безумность затеи, но если сейчас не сделает этого, будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Оказалось, что песню «Не спеши» музыканты не знают, но вместо нее могут исполнить «Сиреневый туман».
Едва она отошла, как за спиной прозвучало:
— Объявляется дамское танго!
Если б сейчас с небес громогласно объявили о конце света, это взволновало бы её меньше. Теперь главное, успеть подойти к его столику раньше Татьяны. Та уже встаёт! Осталось всего несколько шагов…
— Смотри, Леон! Это по твою душу! И-и-и-хи-хи-хи… — истерично закатывается знакомым фальцетом его товарищ.
— Заткнись!!
— Да это же та тётка с бульвара!
По тому, как меняется лицо Леона, его глаза, Вероника понимает: он узнал её.
Возле его столика она слегка замедляет шаг и… проходит мимо.
«Зачем я, дура, сняла очки, — ругает она себя. — Окликнет или нет?»
Сдерживаясь, чтобы не побежать, она своей княжеской походкой прошла к лестнице и там уже застучала каблуками вниз по ступенькам.
Мысли теснились, отталкивая и исключая одна другую:
«Чего я хотела? Оправдаться? Тогда почему убежала? Что ещё я должна сделать, какие круги ада пройти, чтобы… Да ничего я ни кому не должна. Плевать! И мне никто не должен. Ни кто не обязан тебя понимать. И не поймёт. Тут сама себя…
Говорят, что смерть — это плата за жизнь. Не-е-ет… Она — избавление. как раз жизнь и есть плата за рождение».
По пути на вокзал, когда вагоновожатый трамвая уже закрывал двери на остановке «Автостанция», в памяти Вероники вдруг всплыла фраза слепого из электрички: «Поезжай автобусом».
— Подождите!!
Растолкав удивленных пассажиров, она прыгнула с подножки вагона в темноту, как в омут.
Вскоре, смирившаяся и покорная судьбе, с билетом в расслабленной руке, она сидела в автобусе, прислонившись лбом к прохладному стеклу.
За окном молодой человек по-собачьи преданными глазами ласкал девушку, расположившуюся в кресле перед Вероникой. Когда-то так же провожали и её этим ночным рейсом.
Наконец «Икарус» тронулся, и Вероника попыталась представить, что прощаются с нею — испытать пусть подобие тех чувств. Она через силу улыбнулась и под оконной занавеской даже слегка, незаметно, помахала рукой парню в ответ.
«Нет — забыла».
Когда за окном перестали мелькать городские огни, она заснула. Только иногда вздрагивала во сне.
Проснулась Вероника от ощущения, будто её кто-то окликнул. Салон возле водителя был освещён, и она увидела, как в автобус вошёл человек в линялой камуфляжной куртке с полупустым рюкзаком на плече. Когда он обернулся, Вероника опешила. Она подумала, что видит сон.
Это был Том. В своих грёзах она представляла его именно таким. Разве что… появился багровый шрам через всю щеку.
Он что-то сказал водителю и направился вглубь салона.
— У вас свободно? — спросил негромко знакомым баритоном.
— Да, — беззвучно ответила она, все ещё не веря в реальность происходящего.
Когда он забросил на полку рюкзак правой рукой и уселся, положив на колени неподвижную левую в чёрной перчатке, Вероника внутренне ахнула.
«Бедный, он потерял руку. Вот отчего не удалось тогда её нарисовать.
Нужно что-то сказать, а то подумает: мало что страшная, так ещё и немая. Но что? Спросить, какая на улице погода? Нет. Может быть, он устал и уже спит».
Скосив глаза, в свете фар промелькнувшей встречной, она успела увидеть его откинутую назад голову и закрытые глаза.
Дорога убаюкивала, но перед тем как уснуть, Вероника слегка прижала своё левое плечо к тёплому плечу «Тома», будто это могло помешать ему незаметно исчезнуть.
Спала она чутко. Когда автобус останавливался, в испуге открывала глаза, но убедившись, что «Томас» рядом с ней, засыпала снова.
Вдруг она услышала негромкую музыку и не сразу поняла: то ли она звучит в её больном воображении, то ли водитель, чтобы не уснуть за рулём, включил радио.
— Ты спеши, ты спеши ко мне, Если я вдали, если трудно мне. Если я словно в страшном сне, Если тень беды в моем окне…В конце куплета она решилась: осторожно, будто приглашая на танец, коснулась его ноги своей вздрагивающей от волнения коленкой.
Видимо, приняв это за случайность, он деликатно отодвинул ногу, но когда автобус в очередной раз накренился, Вероника, собрав всю свою смелость, придвинулась снова.
Их ноги всё теснее прижимались одна к другой и, сблизившись, уже вместе покачивались в медленном ритме танго.
— Не спеши, не спеши, когда Мы с тобой вдвоем и вдали беда. Скажут «да» листья и вода, Звёзды и огни, и поезда… Не спеши, когда глаза в глаза… Не спеши, когда спешить нельзя… Не спеши, когда весь мир в тиши… Не спеши… Не спеши…— Автовокзал, конечная! — громко объявил водитель, и Вероника открыла глаза.
Голова лежала на плече «Тома», который терпеливо ждал её пробуждения.
— Спасибо, услышали! — откликнулся он и первым направился к выходу из пустого автобуса.
— Афганистан? — кивнул водитель на его протез, когда «Том» проходил мимо.
— Нет, — нехотя промолвил немногословный пассажир и, помогая сойти, подал Веронике руку.
Светало. Наступало утро.
«Соображай быстрее, пока закуривает! Он же сейчас уйдет!! — криком кричал стоявшей столбом Веронике вдруг объявившийся двойник.
— Меня Вероникой зовут, а вас? — спросила, будто бросилась в прорубь она.
— Меня Леонид. А скажите-ка мне, Вероника, где у вас здесь ближайшая гостиница?
— А…а я как раз сдаю замечательную комнату. Здесь пешком недалеко. И почти даром, — засуетилась Вероника.
— Ну, что ж.… Показывайте дорогу, — согласился он после небольшой паузы.
В этот ранний час встречались лишь редкие прохожие.
«Жаль, не видят меня сейчас сослуживицы», — мелькнула у нее мысль.
На переходе через улицу им зазвонил первый трамвай, и Веронике захотелось помахать рукой вагоновожатой.
Когда они вошли в свой двор, утренний туман почти рассеялся. Верхушка старого тополя осветилась первыми лучами солнца, и сразу радостно заворковала горлица.
Проходя мимо куста сирени, Вероника сорвала душистую ветку и осторожно положила на маленький холмик. На вопросительный взгляд спутника ответила глазами: «я потом расскажу».
В сквере на всех умытых туманом листьях маленькими лампочками вдруг загорелись капельки росы. Будто кто-то невидимый зажёг разноцветные праздничные гирлянды.
Удивительное, неповторимое утро.