Дамское танго. Сборник рассказов

Привет, Пахан

Рисунок автора

Что это за звуки?.. Я с трудом просыпался. Под чьей-то осторожной ногой медленно и жутко скрипел снег. За окном — на расстоянии вытянутой руки от моей кровати — кто-то стоял. В ночной тишине я, кажется, даже слышал его дыхание.

Но почему молчит Тарзан? Сейф с ружьём я открою и в такой тьме. Пули? Или картечь? Почему над головой одеяло? Неужели я в мешке?..

После неудачной попытки освободиться, чувствуя, как меня начинает обволакивать ужас, я судорожно рванул одеяло и, как утопающий, вынырнул наружу. В лицо неожиданно ударили свет и морозный, с пряным запахом ели, воздух. Я сидел действительно в спальном мешке, но за тысячи километров от дома и за сотни от ближайшей хантыйской деревни, и тупо смотрел на огромные валенки, заглядывающие в палатку.

Наконец они развернулись, и засеменили пятками вперед. Раздвигая сутулой спиной створки входа, в палатку задом, с охапкой дров втиснулся Витёк — вор-рецидивист с пятнадцатилетним лагерным стажем. Потоптавшись на полусогнутых ногах, он поводил по сторонам клочковатой, серой бородой, торчавшей из-под съехавшей на нос зэковской шапки, и с мелодичным звуком выгрузил поленья у печки.

Уже семь месяцев наш отряд в заобской тайге проводил изыскания трассы газопровода. Это был десятый по счёту лагерь. Собственно, работы мы закончили ещё неделю назад, но вылет каждый раз откладывался по разным причинам.

Предвкушая скорый отъезд, я мысленно был уже там, на Большой Земле…

Москва. Я выхожу из метро на «Арбатской», иду мимо кинотеатра «Художественный», и на Новом Арбате смешиваюсь с толпой, жадно всматриваясь в лица. Меня не тянет на выставки и спектакли. После длительной экспедиции реальный мир воспринимается острей и ярче иллюзорного.

На «Смоленской» я захожу в прокуренный, жужжащий пчелиным роем пивбар, залпом выпиваю первый бокал и потом долго беседую с пьяненькими московскими интеллигентами.

Вспомнилась побывка в июне. Солнечное утро в Столешниковом переулке. С таким же удовольствием, как пиво в «Ладье», я смаковал запах асфальта после моечной машины, щебет воробьёв в сквере… Затем — Донецк. Встреча с Анжелой на лестничной площадке. Если б я был писателем, вставил бы эту сцену в роман: «По тому, как молча и надолго, будто прощаясь, она положила голову ему на грудь, он понял: произошло что-то непоправимое. Стала понятной обронённая в последнем письме фраза: „Если я тебе нужна — приезжай в мае“. После, его не раз удивляла та лёгкость, с которой он тогда её отпустил».

«Нет женщины верней дороги» — вспомнил я строчку Евтушенко. И здесь, как бы желая поспорить с поэтом, заглушая треск дров в печке, зазвучал женский голос. В «Полевой почте «Юности» пели о верности. Субботин всегда в это время включал старенькую казённую «Спидолу». Начинался последний, как мы тогда думали, день полевого сезона.

— Игнатович, на, держи чайковского.

Витёк с первого дня своего поварства ублажал начальника отряда, подавая ему чай в постель, пока тот выходил на связь с базой. Субботин брал горячую кружку короткими, сильными пальцами и, пряча в прокуренные усы снисходительно-стеснительную улыбку, сиплым басом благодарил.

Щёлкнул тумблер рации, и Софию Ротару сменил начальник нашей экспедиции. Сквозь помехи в эфире с трудом можно было разобрать, что в одном из отрядов рабочий на рубке просеки поранил топором ногу и срочно требовал вертолёт. Мы знали, что этот парень, видимо, сосланный в Сибирь на исправление, племянник директора нашего НИИ. Даже если рана не опасная, запланированный нам вертолёт, наверняка пошлют за ним. Что ж, Варлаамова можно было понять. От волнения он заикался больше обычного:

— ЕРЛ п-п-полсотни два, ответьте У-К-К-К-К-Ка-Ка сорок один.

— Доброе утро, Михаил Сергеевич, — отвечаю. — Приём.

— Зд-д-дравствуй, Вячеслав. Что с продуктами и как погода?

— УКК — сорок один, я ЕРЛ — пятьдесят два, погода наладилась, продукты на нуле. Когда будет вертолёт?

— Да тут… б-б-б-блин… Чуть опять в эфире не заругался. Слава, потерпите до завтра, вертолёт будет за-за-за-за…

Всё! Подъём! Такого погожего дня я ждал давно. С первого дня на этом лагере мне не давало покоя одно место, помеченное мною на карте. Тогда, при перебазировке, я увидел с вертолёта среди старых елей в излучине реки крышу маленькой избушки. Кто знает, отчего нас так влечёт неизведанное… К тому же, вчера удалось, кажется, убедить Субботина в том, что если не будет «борта», мне стоит сходить к реке и попытаться подстрелить хоть рябчика — в голодном отряде уже чувствовалась нервозность.

На соседней раскладушке наш начальник по-купечески громко прихлёбывал чай, и глубокомысленно затягивался огромной «козьей ножкой». Самокрутка шкварчала, и приторно воняла. Витёк в фартуке из серого полотенца, скорее по привычке, колдовал над раскалённой печкой. Вообще изнутри наша шатровая палатка напоминала чум шамана.

На центральном колу висели оленьи рога, глухариный хвост и огромные щучьи челюсти, которые ещё весной покусали Витька, когда он полоскал в озерце ложки. Потом, Субботин пристрелил ту щуку, и оказалось, что до нашего повара, она проглотила ещё ондатру. Всё то время, пока Витёк залечивал руки, он шлифовал на этих челюстях свой лагерный фольклор. Таких замысловатых выражений до этого удостаивался от него только один человек — почему-то Ульянов-Ленин.

Кроме этих фетишей, всюду на верёвках висели полотенца и портянки, холщовые мешочки с кедровыми орехами и какие-то шкурки. За жестяной печкой на постаменте из брёвен, как на жертвеннике, в огненных бликах неподвижно лежали ещё три фигуры в мешках, будто на заклание. В углу на кольях, сиротливо стоял ненужный теперь обеденный стол, вызывавший усиленное слюноотделение одним фактом своего присутствия.

После коротких сборов, я с горячим чаем снова присел на раскладушку. Сахара не было, но зато в кружке размокала одна из двух последних, причитающихся мне галет. И если одна половина моего сознания слушала по «Голосу» разоблачения Сахарова — как партийные начальники покупают на базах пыжиковые шапки — то другая решала, сможет ли галета ещё увеличиться, или уже можно приступать.

Отчего в Донецке не продают галеты, куда их девают? Неужели они там, где и шапки — на базах?

— Пахан, пойдёшь со мной на охоту?

В палатку мгновенно, будто пёс ждал команду у входа, просунулась чёрная лохматая морда. Эта собака была из породы, редко встречающейся в Западной Сибири, но знакомой мне с раннего детства по отцовской книге «Фрам» в Полярном море». Пахан был копией последней ездовой собаки Нансена, которая в экспедиции не раз спасала его от гибели, и фото которой он поместил в тексте.

Пёс, будто извиняясь за появление на чужой территории, кротким взглядом покосился на Субботина. Взгляд начальника, казалось, отвечал: «Да чего уж там, я и сам тоже порядочное животное». Возможно, он вспомнил, как на праздновании Первого мая, салютуя ракетой, случайно, рикошетом попал Пахану в бедро. Тогда он так же виновато смотрел и чуть ли не дул на больное место псу под хвост.

У меня в кружке оставался ещё кусочек галеты, и я вмешался в мелодраму, поднеся его на открытой ладони к собачьей морде. Пахан, как корова, слизнул крошку и вопрошающе уставился мне в глаза.

— А сухой кусочек он бы погрыз, — тоном кота Матроскина заявил Витёк.

— Нет, разбухший больше места займет, — не согласился с ним Субботин.

— По чужим галетам вы специалисты…

Всё ли я взял? Скрутив «козью ножку» и насыпав в неё чаю, я прикурил, сделал глубокую затяжку, и… Чуда опять не произошло. Так начинающий курить школьник, каждый раз разочаровывается, но тщательно скрывает это от себя и друзей. Тем не менее, процесс увлекал, и дискомфорт под ложечкой удивительным образом рассасывался. Дай бог мягкой посадки тому бортинженеру, который по ошибке выгрузил нам ящик чая с последнего вертолета.

Повар наш, как всегда после утреннего чифира, был в прекрасном расположении духа.

— Володя, может, подождёшь? Луковый суп доходит — похаваешь…

— Спасибо, Виктор, оставь на ужин пайку.

О луковом супе Витёк узнал из первой, по его признанию, прочитанной им книги «Собор Парижской Богоматери». Это было три дня назад. По советской версии, как я успел заметить, в супе, кроме соли и сушеного лука, были: лавровый лист и горсть собранного по всем мешкам и коробам из-под крупы, порошка. Девятилитровая консервная банка с луком, которую мы провозили всё лето, была едва начата, и Витёк торжественно объявил, что хватит надолго.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.