Развод с горцем (не)возможен. Мне придётся бежать

Глава 10

День свадьбы наступил слишком быстро — я всё ещё не была готова к тому, что сегодня моя жизнь изменится раз и навсегда.

С раннего утра дом гудел, словно улей. Пахло свежей выпечкой, сладостями, чем-то пряным и тёплым — тем самым запахом, который обычно ассоциируется с праздником. И только для меня этот запах был удушающе горьким.

Амина бегала по дому, как маленький солнечный зайчик. Наряженная в роскошное платье, она напевала песенку, крутилась перед зеркалом, радовалась шуму, подаркам и гостям.

— Мама, у нас праздник? — спросила она, с восторгом принимая очередную милую безделушку, которые дарили ей женщины.

— Да, — ответила я, заставив себя улыбнуться. — Праздник.

Она ничего не знала. И не должна была узнать. А я должна была сохранить лицо спокойным и не дать пролиться слезам, хотя бы ради неё. Она ещё слишком маленькая…

Для неё это был праздничный день — когда дом оживает, когда взрослые наряжаются, когда можно бегать и смеяться, не получая замечаний. Я смотрела на неё и ловила себя на том, что хочу запомнить эту её беспечность и смех — на тот случай, если впереди нас ждут тяжёлые испытания…

Служанка помогла мне надеть платье, которое подарил мне Ислам. Я посмотрела на своё отражение в зеркале и не узнала себя.

Оно сидело идеально. Ткань струилась по фигуре, вышивка мягко ловила свет, камни мерцали, подчёркивая каждое движение. Это было платье женщины, которой можно позавидовать. Женщины, у которой, по мнению окружающих, есть всё — богатый и влиятельный муж, дом — полная чаша, чудесные дети.

А я смотрела на себя и чувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, солёная, невыносимая.

«Только не плачь, — повторяла я себе. — Только не сегодня. Ислам не простит тебе этих слёз!»

Но глаза всё равно предательски щипало. Горло сжималось из-за подступающих рыданий. Я стояла, вцепившись пальцами в край туалетного столика, и дышала глубоко, пытаясь успокоиться.

Сегодня мне будет очень трудно не заплакать.

Сегодня тысячи глаз будут впиваться в моё лицо, пытаясь понять, что же я на самом деле чувствую. Но я ни за что на свете не должна показать своих истинных чувств.

Я гордо подняла подбородок, выпрямила спину и заставила своё отражение смотреть мне прямо в глаза.

Если этот день нельзя отменить, я должна пережить его достойно. Нельзя позволить себе рассыпаться — хотя бы ради дочери.

Я прикрыла глаза — всего на мгновенье, чтобы не дать слезам пролиться — и память вдруг отбросила меня на несколько лет назад.

Тогда моя мама начала болеть. Сначала её мучала усталость, потом бессонные ночи, затем резкая худоба, которую она пыталась скрыть под просторной одеждой. Когда она обратилась за помощью к врачам, было уже слишком поздно. Лечение было возможно, но стоило таких космических денег, что мне становилось плохо от одной только мысли.

Помощи ждать было неоткуда. Окружающие сочувствовали, но сочувствие не оплачивало счета.

И тогда, в отчаянии, я сделала то, что казалось почти унизительным.

Я обратилась к родственникам отца.

Мы не общались. После его смерти связь оборвалась сама собой — просто потому, что моя мать была «не из их мира». Я, ребёнок того брака, который не одобрили его родители, была для них невидимкой. И уж точно у них не было ровным счётом никаких причин для того, чтобы помогать моей матери. Она была им никто.

Но отчаяние стирает гордость и дарит безумную, глупую надежду.

Я нашла контакты и позвонила. Нервничая и задыхаясь, объясняла, что мне больше не к кому обратиться. Я не ждала чуда. Я даже не ждала ответа — скорее, просто закрывала последнюю дверь, прежде чем остаться в полном одиночестве и отчаянье.

«К тебе заедет Ислам, — сказали мне вдруг. — Он как раз живёт в вашем городе. Он разберётся…».

Я помню тот день до мелочей.

Был ясный полдень. Я стояла у окна, когда во двор въехала чёрная машина и оттуда вышел высокий, статный молодой человек. Он тогда был намного моложе, чем сейчас, но уже настолько же самоуверен. Прямая спина, спокойный, пронзительный взгляд, уверенные движения человека, который привык, что его слушаются. Он говорил мало, по делу и без лишних эмоций. Задавал вопросы. Смотрел на меня внимательно. Слишком…

Он не жалел меня, не выражал безграничное сочувствие. Он просто сразу же сказал, чем конкретно сможет помочь.

— Я всё организую. Отвезу её в Москву, найду лучших врачей. Разумеется, всё оплачу. Я не гарантирую чуда, но я сделаю всё, чтобы её спасти.

У меня подкосились ноги. Я села, потому что после таких слов не могла стоять. Хотела сказать хотя бы слова благодарности, но он остановил меня.

— Это наш долг — помогать членам нашей семьи. Мы всегда так делаем. Без исключений.

Я тогда ещё не знала, кем он станет для меня, кем стану я для него. Я просто смотрела на этого мужчину и понимала, что он — моя последняя надежда.

И он сдержал своё слово.

Он задействовал всё, что у него было: связи огромного клана, деньги, влияние, знакомства с нужными людьми. Благодаря Исламу, я смогла поехать с мамой в Москву и последние её дни всё время держала её за руку.

Он сделал всё, что мог. И даже больше.

Но было уже слишком поздно. Ни деньги, ни связи, ни лучшие специалисты не могли повернуть время вспять. Если бы мы обратились за помощью раньше, ей подарили бы как минимум ещё несколько лет.

В тот день, когда всё закончилось, я сидела у её кровати, а Ислам стоял чуть поодаль, у двери. Я чувствовала его присутствие спиной, кожей, дыханием. Потом он подошёл ближе, положил руку мне на плечо.

— Ты не одна, — сказал он тихо. — Запомни. Наша семья не оставит тебя…

Я знала, что обязана ему слишком многим. Знала — и это знание ложилось на плечи тяжёлым грузом. После того, как мамы не стало, я не могла остаться прежней. Что-то ушло вместе с ней, и на этом месте осталась только боль. Боль и благодарность человеку, который скрасил и облегчил её последние дни.

Он не исчез после похорон. Он приходил — не каждый день, но регулярно. Иногда просто сидел со мной, позволяя мне говорить всё, что на душе, или плакать. Иногда говорил сам — и однажды заговорил со мной о вере. Он сказал, что только вера может стать для меня опорой в этом мире. Опорой и маяком. Что когда у человека отнимают всё, остаётся только то, что внутри.

Он объяснял мне простые вещи. Почему смерть — не конец, а переход. Почему мама не исчезла, а ушла туда, где нет боли. Почему Аллах посылает нам только те испытания, которые мы способны вынести.

Я слушала его, как ребёнок, которому впервые становится не так страшно в темноте.

А ещё он говорил, что моя кровь помнит больше, чем я думаю. Что мой отец, если бы был жив, порадовался бы, увидев меня — не потерянную, не сломанную, а возвращающуюся к себе настоящей.

— Ты нам не чужая, — сказал мне Ислам. — Ты просто слишком долго жила вдали от семьи.

Когда он впервые взял меня за руку, я вздрогнула — не от страха, а от того, насколько это было… правильно. Как будто я всегда шла к этому и просто не знала дороги.

Он сразу же объявил мне, что я стану его женой. Что он возьмёт на себя ответственность за мою жизнь, что я всегда буду под его защитой. Я согласилась — не только из-за любви, но и из-за благодарности и желания наконец перестать быть одной.

Тогда он был другим. Тогда я была другой.

И я ещё не знала, что впереди нас ждут испытания, которые навсегда изменят нас обоих.

Испытания, после которых сказка начнёт превращаться в кошмар.

Глава 11

После свадьбы оказалось, что статус «его жены» подразумевает не только защиту, но и то, что моё «я» будет полностью стёрто. Конечно, это подавалось под соусом бесконечной заботы. Например, Ислам всегда говорит:

— Зачем тебе ходить в магазин самой? Водитель привезет всё необходимое!

Мои робкие попытки продолжить обучение в университете пресеклись на корню.

— Диплом? — удивлённо переспросил Ислам. — Зачем жене такого человека, как я, диплом? Тебе всё равно никогда не придется работать. Твоя работа теперь — наш дом.

Я пыталась спорить. Говорила, что мне важно закончить образование, что я мечтала об этом. Но он посмотрел на меня так, будто я была неразумным ребенком, просящим ненужную игрушку.

— На улице опасно. Ты знаешь, сколько у меня врагов? Один твой шаг за ворота без охраны — и ты станешь мишенью. Ты не представляешь, что могут сделать с тобой, чтобы ударить по мне. Ты этого хочешь?

В какой-то момент Исламу удалось убедить меня, что мир снаружи — это хаос, а здесь, за высокими заборами — единственное место, где я могу быть в безопасности. Я была готова прожить жизнь, не видя ничего, кроме этого сада и роскошных комнат, если бы у меня был малыш. Ребёнок стал бы моим смыслом жизни, заполнил бы эту звенящую пустоту.

К тому же, Ислам ясно дал понять, что с нетерпением ждёт, когда у нас родится наследник.

Столкновение с реальностью произошло внезапно и больно. Как-то раз я подошла к его кабинету, чтобы позвать на ужин, и случайно услышала обрывок разговора. Голос Ислама, обычно такой вкрадчивый и мягкий, когда он цитировал мне строки о милосердии, теперь звучал как лязг стали. Он отдавал страшные приказы. В тот вечер я впервые увидела людей, которые приходили к нему за «решением проблем». И в их глазах было не уважение, а страх.

Мой благородный наставник, мой «маяк», оказался главой преступного мира.

Сразу же, как умер его отец, он принял на себя бразды правления «семейным бизнесом» — огромным, пугающим синдикатом, о масштабах которого я могла только догадываться...

Месяц шел за месяцем, а заветные полоски на тесте так и не появлялись.

И тогда маска «заботливого мужа» начала трескаться, обнажая под собой нечто уродливое.

Ислам был человеком, чье слово было законом для тысячи людей, и он не мог принять того, что природа смеет ему перечить.

— Ты должна была принести в этот дом жизнь, Мадина, — сказал он однажды, глядя на меня так, будто я была бракованным товаром, за который он переплатил. — Я дал тебе всё! А ты… Ты не можешь дать мне самого малого!

Он начал возить меня по клиникам, как вещь на техосмотр. Процедуры, анализы, бесконечные допросы врачей... Я чувствовала себя не женщиной, а неисправным механизмом. А будущий ребенок был для Ислама не плодом любви, а еще одним активом. Символом его власти. И если я не могу произвести этот актив на свет, я становлюсь для него бесполезной.

Ужины, на которых собиралась вся семья, превратились в изощренную пытку. Старшие родственники Ислама не стеснялись в выражениях.

— Дом без детского смеха — это склеп, Ислам, — сказал как-то его дядя. — Семья ждет наследника. Люди шепчутся. Говорят, что глава синдиката не может справиться с собственной спальней.

Ислам сжал вилку так, что побелели костяшки пальцев, и процедил:

— Все будет. В свое время.

Но «время» истекало. Для него каждое такое слово было ударом по его эго и мужественности, по его власти. И каждый этот удар он выплескивал на меня — не криком, а убивающим презрением.

Кульминацией этого стал визит в частную клинику к профессору. Ислам вошел в кабинет и сел напротив врача, игнорируя мое присутствие, будто я была неодушевленным предметом.

— Слушайте меня внимательно, — голос Ислама был тихим, и от этого более страшным. — Я вложил в эту женщину достаточно. Я обеспечил ей лучшие условия. Почему я не вижу результата?

Профессор пытался что-то объяснить:

— Ислам Русланович, организм женщины — тонкий инструмент. Постоянный стресс, психологическое давление... Вашей супруге нужно расслабиться, возможно, сменить обстановку...

Ислам резко встал, и стул с грохотом отлетел к стене. Он подошел ко мне, схватил за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— Ты слышала? — прошипел он мне в лицо. — Сменить обстановку? Да она живет как королева! Если этот «инструмент» не работает, значит, он сломан. Скажи мне прямо, доктор: она способна родить мне сына, или мне пора искать ту, которая справится с этой задачей?

Когда на свет наконец появилась Амина, я получила небольшую передышку.

Ислам заметно смягчился. Он подарил мне кольцо, которое стоило целое состояние, а в его глазах появилось нечто похожее на тепло.

— Она чудесная, — сказал он, возвращая мне спящую Амину. — Но дому нужен наследник. Не затягивай с этим.

Амине не исполнилось и трёх месяцев, когда Ислам решил, что я достаточно восстановилась. Мое тело снова стало объектом планирования, графиков и медицинских манипуляций.

Первый выкидыш случился на восьмой неделе. Второй раз всё закончилось на третьем месяце.

— Опять? — только и сказал тогда мой муж. — Что с тобой не так? Врачи говорят, ты здорова. Может, ты просто не хочешь этого ребенка? Может, ты делаешь это специально, чтобы досадить мне?

После третьего выкидыша ярость Ислама не знала границ.

— Моя мать родила пятерых сыновей! — кричал он, толкая меня на кровать. — Жены моих братьев рожают каждый год! Только ты… Ты — мое наказание!

Я поняла, что он не остановится. Он будет мучить мое тело и душу, пока не получит наследника или пока я не умру.

В очередную беременность я почти не дышала, не двигалась, я превратилась в живой инкубатор, покорно принимающий любые лекарства и бесконечные уколы.

Мне сразу же сделали генетический тест, который подтвердил, что у нас снова будет дочка. Ислам не поверил ему, как не поверил ни одному из последующих УЗИ.

Но чуда, о котором он просил, так и не произошло. Мой приговор был подписан.

Глава 12

Тогда, перед его второй свадьбой, я еще не помышляла о побеге. У меня не было на это сил. Глядя на себя в зеркало, я видела покорную, забитую женщину. Ислам победил: он внушил мне, что за пределами этого дома я — ничто, а здесь я хотя бы «мать его детей». Пусть и не тех, которых он ждал.

Я надела платье, которое подарил мне Ислам — роскошное, но закрытое до самого подбородка. Моей задачей сегодня было стать фоном, на котором Хадижа — так звали теперь его невесту — будет сиять ещё ярче.

Выезд в ресторан напоминал парад. Десятки черных внедорожников, рев моторов, сигналы, от которых закладывало уши. Ислам ехал в первой машине с Хадижей. Я — в третьей, вместе с няней и дочерьми.

Это была не просто свадьба — это была демонстрация силы, триумф власти Ислама над городом. Вся «элита» и «сливки общества» пришли засвидетельствовать почтение королю преступного мира.

Внутри зал ослеплял роскошью. На подиуме, утопающем в белых лилиях, восседал Ислам со своей новой женой.

Я вошла в зал, опустив голову — взгляды сотни людей кололи меня, как иглы.

Мои же глаза, вопреки воле, постоянно возвращались к Хадиже. Она была не просто красива — она была ослепительна. В ней не было ни следа той робости, которую я чувствовала в свой свадебный день. Она была похожа на молодую породистую кобылицу, которая знает свою цену и гордится тем, в чьи руки она попала.

Я пыталась представить нашу жизнь в одном доме. Будет ли она почтительна ко мне? Как она будет вести себя с моими девочками?

— Она так молода, — прошептала сидевшая рядом со мной тетка Ислама. — Но кровь у неё горячая. Тебе, Мадина, придется набраться терпения.

— Пора, — раздался над моим ухом голос брата Ислама. Его рука легла мне на плечо.

Самый тяжелый момент для меня настал — первая жена должна поприветствовать вторую.

И я сделала то, чего хотел мой муж — склонила голову перед той, кто заняла моё место в его постели и в его сердце. И, чтобы прилюдно подтвердить свое согласие, я должна была исполнить танец.

Я плыла по кругу, чувствуя на себе взгляд Ислама. Он сокрушил меня окончательно. Он заставил женщину, которую когда-то называл своей душой, танцевать на свадьбе соперницы.

Когда музыка достигла пика, я подошла к подиуму и склонила голову перед Хадижей и Исламом. Это был финал. Момент, когда толпа взрывается аплодисментами, одобряя мудрость и выдержку старшей жены.

— Я принимаю тебя в этот дом, Хадижа, — прошептала я. — Будь верной женой нашему мужу.

Хадижа милостиво кивнула. Ислам бросил на середину круга пачку денег, и банкноты закружились в воздухе.

Зал взорвался криками и аплодисментами. Едва удерживаясь на ногах, я побрела обратно в свой угол. Я сделала то, что должна, и верила, что эта жертва купит мне мир.

Но, проходя мимо братьев Ислама, я услышала короткий смешок:

— Она надолго не задержится... Как только Хадижа родит, эту отправим в горный аул, к дальним родственникам. Без детей.

Глава 13

Праздник отгремел, оставив после себя привкус горечи. В стенах дома остались только мы: глава семьи, его новая королева и я — тень, которой позволили остаться в углу.

Я мечтала только об одном — доползти до детской, прижаться к теплому боку Амины и забыться сном без сновидений. Но едва я коснулась перил лестницы, ледяной голос Ислама остановил меня:

— Хадиже нужна помощь. Зайди к ней.

Когда я вошла в спальню — ту самую, где когда-то я сама в страхе и надежде ждала его — Хадижа уже стояла посреди комнаты. В тусклом свете ночников она казалась нереальной красавицей, сошедшей с полотен о восточных пленницах.

Но в её гордой позе не было ничего от пленницы.

— Помоги мне, — бросила она, не оборачиваясь. — Это платье весит целую тонну!

Я замерла у порога.

— Я сейчас позову Зарему или ещё кого-то из служанок, — тихо ответила я. — Они привыкли помогать с такими нарядами. Они сделают всё быстрее.

Её дерзкий взгляд прошелся по мне сверху вниз, задержался на моем лице, осунувшемся от усталости и горя. На её губах заиграла высокомерная улыбка.

— Зачем мне служанки, если есть ты? Служанки — это чужие люди. А ты ведь мне теперь не чужая, верно? Ислам сказал, что ты будешь моей опорой. Моей «старшей сестрой». Вот и начни исполнять свои обязанности!

Слово «обязанности» из её уст прозвучало как приговор, как хлёсткий удар плетью по открытой ране. Она хотела, чтобы я, первая жена, признанная женщина этого дома, ей прислуживала.

Я подошла, чувствуя, как внутри всё каменеет.

— Ислам скоро придет, я не хочу встречать его в этом панцире...

Мои пальцы, холодные и дрожащие, коснулись первого ряда крошечных жемчужных пуговиц.

— Ты должна быть мне благодарна, Мадина, — протянула она, и я увидела в отражении, как она довольно зажмурилась, когда корсет наконец ослаб. — Теперь тебе не придется мучиться, пытаясь угодить мужу. Я возьму это на себя. Ислам сказал, что ты... устала.

Мне хотелось спросить, знает ли она, скольких детей я не смогла родить, сколько слез впитала моя подушка, но я лишь продолжала механически расправляться с застежками.

— Какие у тебя холодные руки… — снова начала говорить Хадижа. — Они дрожат. Ты боишься меня? Или его?

Я продолжала молчать, сосредоточившись на бесконечном ряде жемчужных пуговиц.

— Почему ты молчишь? — когда платье наконец соскользнуло с её плеч, Хадижа резко обернулась. — Ты что, думала, что будешь здесь единственной?

— Я надеюсь, что ты будешь добра к моим дочерям, — мой голос прозвучал глухо. — Это всё, о чем я прошу.

— Дети... — она махнула рукой. — Не переживай, если они не будут путаться под ногами и мешать, я их и не замечу.

Платье опало к её ногам.

— Ты думаешь, я согласна делиться? — её голос упал до ядовитого шепота, от которого по моей спине пробежал озноб. — Я не буду «второй». Я не собираюсь делить своего любимого! В тот самый день, когда крик моего сына огласит этот дом, для тебя здесь не останется места. Я найду способ избавиться от тебя! А пока — подними платье. Оно слишком дорогое, чтобы валяться на полу.

Я смотрела в её глаза и видела в них теперь не просто капризную девчонку, а безжалостного врага. Мои надежды на «почтительность» рассыпались в прах.

Я медленно наклонилась и подняла тяжелый подол. В этот момент я окончательно поняла: она не будет добра к моим детям. Они для неё — препятствие, живое напоминание о том, что до неё здесь была другая.

— Уходи, — бросила она. — И не забудь про завтрак. Привыкай подчиняться той, кто скоро станет здесь единственной хозяйкой.

Ярость вспыхнула ослепительным, обжигающим пламенем.

Я сбежала по лестнице вниз, толкнула тяжелые дубовые двери кабинета с такой силой, что они с грохотом ударились о стены. Ислам сидел за своим массивным столом, окутанный сизым дымом дорогой сигары.

— Ты забыла, как входят в эту комнату, Мадина? — процедил он.

— Я забыла, как быть твоей половой тряпкой, Ислам! — я шагнула к столу, уперлась в него ладонями и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты привел в этот дом не жену. Ты привел гадюку, которая в первую же ночь пообещала вышвырнуть меня и моих детей на улицу!

Ислам медленно выпустил струю дыма. Его взгляд стал еще холоднее.

— Хадижа слишком молода... Ей нужно время, чтобы привыкнуть к тебе...

— Почему ты позволяешь этой девчонке унижать мать твоих детей? Где твоя защита, которую ты обещал мне?

Я видела, как желваки заходили на его лице. Он не привык, чтобы с ним говорили в таком тоне. Никто не смел.

— Если ты сейчас не поставишь её на место, я сама превращу её жизнь в такой ад, что она сбежит отсюда быстрее, чем догорит твоя сигара!

Ислам резко встал. Он обогнул стол и в два шага оказался рядом, нависая надо мной своей огромной, пугающей тенью. Он схватил меня за плечи так, что я поняла — завтра там будут синяки.

— Не забывай, кто я такой. Одно моё слово — и ты окажешься в таком месте, где никто и никогда не услышит твоих криков.

— Тогда скажи это слово прямо сейчас, — выдохнула я. — Убей меня или выгони. Но не смей думать, что я буду молчать!

Мы стояли так несколько секунд — два злейших врага, скованных узами брака.

Но внезапно он разжал руки. На его губах появилась ухмылка.

— Хорошо, я поговорю с Хадижей, — он вернулся к столу и погасил сигару в пепельнице. — Но запомни: еще раз ты начнешь качать права... Это моё последнее предупреждение!

Я вышла из кабинета, шатаясь, как от удара. Я защитила своё оскорблённое достоинство, но цена этой победы оказалась выше, чем я могла себе представить. Я объявила войну в доме, где у меня не было союзников.

Глава 14

Разговор с Исламом подействовал на Хадижу лишь отчасти: она перестала открыто хамить мне, но её присутствие в доме сделало мою жизнь невыносимой. Она не упускала ни одной возможности меня задеть.

Ислама почти никогда не было дома. Он был поглощен делами своего синдиката: бесконечные встречи, звонки, контроль финансовых потоков — город требовал от него железной хватки и постоянного присутствия. А когда он возвращался, смертельно усталый, то закрывался в кабинете или исчезал в спальне Хадижи. Я видела его только мельком, как тень, которая когда-то была моим мужем.

Как-то поздно вечером я осмелилась зайти к нему в кабинет. Он выглядел уставшим, но его взгляд при виде меня мгновенно стал настороженным.

— Опять жалобы? Избавь меня от них! У меня голова идет кругом от проблем!

— Это не жалоба, Ислам. Это напоминание, — я застыла у порога, опустив глаза. — Ты — человек, который уважает традиции и законы. Но закон говорит прямо: если у мужчины две жены, он обязан обеспечить им равные условия. И главное из них — отдельное жильё.

— Ты хочешь, чтобы я купил тебе другой дом?

— Я хочу, чтобы мы не делили один… Хадижа не хочет меня видеть, а я не желаю быть свидетелем твоего нового счастья. Раздели нас, Ислам. Это твой долг как мужчины и как мужа.

— Ты хочешь, чтобы я тратил время, бегая между двумя домами? Мне удобно, когда все мои жены и дети живут в одном месте. Я не собираюсь распылять охрану и свои силы только потому, что вы не можете поделить кухню!