- -
- 100%
- +
— Это не про кухню, Ислам!
— Достаточно! — он раздражённо повысил голос. — Вы обе останетесь здесь! Ты хочешь дом? Ты его имеешь. Это мой дом. И здесь всё будет так, как удобно мне!
— Она совсем не понимает, куда попала, Ислам, — тихо произнесла я, с сожалением качая головой. — Ты взял в жены девчонку, которая думает, что статус твоей жены — это бриллианты и капризы. Она не знает, как должна вести себя достойная женщина в нашем мире…
Ислам уставился на меня. Он знал, что я права, но не желал признавать этого.
Он сам всё чаще сталкивался с хаосом, который создавала Хадижа. Её дерзость, которая поначалу, возможно, показалась Исламу очаровательной, теперь всё чаще перерастала в откровенную капризность. Она могла закатить скандал прислуге из-за мелочи или громко спорить с охраной при гостях. Я видела, как Ислам всё чаще морщился при звуке её голоса. Ему, привыкшему к абсолютному подчинению и тишине, эта взбалмошная девчонка начинала мешать.
Но он не мог выплеснуть это на Хадижу. В его глазах она теперь была «священным сосудом», который должен принести ему сына. Его раздражение на неё не имело выхода — поэтому оно выплеснулось на меня.
— А ты? Ты здесь для чего? — он вдруг сорвался на крик. — Чтобы стоять в углу и считать её ошибки?
Он ударил кулаком по столу, так что ваза на нем жалобно звякнула.
— Это твоя вина, Мадина! Ты обязана взять эту девчонку под свое крыло. Обязана научить её всему! Это твой долг! Учить её, как молчать, как подавать еду, как вести себя перед моими братьями! Приучи её к нашим порядкам, или я клянусь — я выжгу это высокомерие из вас обеих!
Я смотрела на него, не веря. Он хотел сделать меня нянькой для своей любовницы? Хотел, чтобы я, которую он унизил и отодвинул на второй план, теперь ковала для него «идеальную жену»?
— Нет, Ислам. Я не обязана…
— Что ты сказала?
— Я сказала «нет», — я сделала шаг вперед, не отводя взгляда. — Моя обязанность — растить и воспитывать наших детей. Вот их я и буду учить. А твоя Хадижа… она взрослая женщина, которую тывыбрал. Если она не понимает, что значит быть женой такого человека, как ты — это твоя проблема и твоя расплата за твой выбор. Воспитывай её сам, если сможешь.
Ислам замахнулся, и я на секунду зажмурилась, ожидая удара.
— Пошла вон, — прошипел он, опуская руку. — Уйди с моих глаз!
Я вышла в коридор. На кухне Хадижа кричала на повара, размахивая руками. В ней не было ни капли благородства. Она была как яркая, дешевая обертка, внутри которой скрывалась лишь пустота и базарная злость.
Я закрыла за собой дверь детской, и грохот собственного сердца в ушах наконец начал стихать. Амина сидела на своей кроватке, обхватив коленки руками, и её большие, не по-детски серьезные глаза светились в полумраке.
— Мама, — прошептала она, когда я подошла и опустилась на край её кровати. — Почему та женщина всё время кричит? И почему она никуда не уходит…?
Я тяжело вздохнула. Как объяснить ребенку то, что я сама не могла принять?
— У твоего отца теперь есть еще одна жена. Наша вера и традиции позволяют мужчине иметь больше одной жены, если он может о них позаботиться...
Амина нахмурилась. Её маленькое личико исказилось от напряжения, будто она пыталась решить сложнейшую задачу.
— Но она злая, мама. И на тебя смотрит так зло...
— Ей нужно привыкнуть… Нам всем нужно привыкнуть друг к другу.
Амина замолчала на минуту, задумалась.
— Мама... а у моего мужа тоже будет две жены? — спросила она вдруг.
— Если он захочет, и, если он будет достойным человеком... — начала я, но она меня резко перебила.
— Тогда я вообще никогда не выйду замуж!
Я смотрела на свою дочь и видела в ней себя — ту, какой я была до того, как этот мужчина выпил из меня всю волю. И вместе с болью пришло леденящее осознание: какой пример я ей подаю?
Чему я научу своих дочерей? Что быть женщиной — значит терпеть унижения? Что наше достоинство — это разменная монета для комфорта мужа? Что мы — тени, чья единственная задача — не отсвечивать, пока «король» выбирает себе новую фаворитку?
В ту ночь, когда Амина уснула, я долго смотрела в окно. Я больше не думала о том, как договориться с Исламом или как поладить с Хадижей. Я думала о том, что лет через пятнадцать на моем месте может оказаться Амина. И эта мысль по-настоящему меня ужасала.
Я не могла этого допустить.
Глава 15
На следующее утро я накрыла стол в большой столовой, как и полагалось по правилам, которые Ислам так любил. Когда Хадижа спустилась, заспанная и разъяренная, она обнаружила меня во главе стола.
— Почему ты не принесла поднос наверх?! — выкрикнула она, даже не удосужившись поздороваться.
— В этом доме завтракают только в столовой. Ты ведь хочешь научиться быть достойной женой, разве нет? Присаживайся рядом.
— Я уже достойная жена! — заявила она и горделиво вскинула подбородок. Однако, всё-таки послушалась меня и села за стол — видимо, тоже чувствовала всё нарастающее недовольство Ислама.
Весь завтрак я вела себя как идеальная «старшая сестра»: я поправляла её, если она слишком громко звенела посудой или приборами, сделала ей серьёзное внушение по поводу слишком открытого выреза халата.
— Ты слишком много на себя берешь, — прошипела она, теряя терпение из-за моих замечаний.
— Я забочусь о тебе, — я покачала головой. — Кажется, ты до сих пор так и не поняла, в какой дом попала. Здесь уважают и чтут традиции, здесь есть свои правила и я, как старшая жена, обязана их тебе привить…
— Плевала я на ваши дурацкие правила! — Хадижа вышла из себя. — И традиции! Я буду делать только то, что хочу! И первое, чего я хочу, это чтобы тебя выгнали отсюда!
Высказав мне всё это, она демонстративно схватила тарелку и ударила ею об стол. Осколки полетели в разные стороны — я едва успела прикрыть лицо.
После чего Хадижа убежала наверх, крикнув охранникам, чтобы ей подготовили машину — ей захотелось шопингом поднять себе настроение, упавшее из-за меня.
Когда вечером Ислам, уставший после тяжелых переговоров, вошел в дом, Хадижа подлетела к нему в холл, размахивая пакетами из магазинов, требуя немедленно оценить её покупки. В этот момент Ислам пытался поговорить по телефону с кем-то важным.
— Замолчи! — рявкнул Ислам, сбрасывая вызов. Его лицо потемнело от гнева. — Ты не видишь, что я занят? Что за базар ты здесь устроила?
Хадижа замерла, её нижняя губа задрожала. Она привыкла, что её беременность — это индульгенция на любое поведение, и не ожидала, что терпение у её супруга закончится так быстро.
— Но я... я просто хотела... — прошептала она, готовая разрыдаться.
— Марш в свою комнату! — крикнул Ислам. — Живо!
Он перевел взгляд на меня. В его глазах я увидела немую просьбу навести порядок, вернуть в дом ту тишину, которую я обеспечивала ему годами.
— Почему ты не присмотрела за ней? — раздражённо спросил он. — Почему не объяснила, как следует вести себя…
— Я стараюсь, Ислам! Но она не слушает меня… Что мне остаётся делать?
В ту ночь из их спальни на весь дом разносились звуки скандала. Хадижа плакала, обвиняя его в черствости, а Ислам, который больше всего на свете ненавидел женские истерики, орал на неё ещё громче, вынуждая её плакать ещё сильней.
Но первое серьезное столкновение произошло, когда к Исламу приехали его старшие родственники — люди старой закалки, для которых женщина в доме — это прежде всего прислуга.
Я взялась за приготовление сложного традиционного блюда, которое так любил дядя Ислама.
— Хадижа, — окликнула я её, когда она проносилась мимо, благоухая духами и сверкая новым браслетом. — Ислам просил, чтобы ты подала на стол старшим. Просто вынеси поднос и молча склони голову.
Я подала ей тяжелый медный поднос. Хадижа, решив блеснуть своим «обаянием», не просто подала еду, а начала кокетливо рассказывать, как тяжело ей далось «стоять целый день у плиты».
Я видела, как помрачнел дядя. Видела, как Ислам сжал челюсти. Молодая жена не должна хвастаться своей усталостью перед старшими мужчинами — она служит им молча.
— Ты даже не научила её закрывать рот, Мадина? — бросил мне Ислам позже, когда гости ушли, а Хадижа, не поняв своей ошибки, возмущалась, что «старики даже спасибо не сказали».
Пришлось Исламу объяснять всё ей самому… К концу его монолога Хадижа поняла, что её «блестящая жизнь» превращается в череду унижений и скандалов с Исламом. И в её представлении виновата во всём была только я.
— Она ненавидит меня! — рыдала Хадижа. — Эта твоя Мадина… она ведьма! Она специально всё подстраивает! Она хочет сжить меня со свету, хочет, чтобы я потеряла ребенка! Я боюсь есть то, что она готовит! Я боюсь за нашего сына! Она смотрит на меня так, будто желает мне смерти! Она подставляет меня перед твоими родственниками, шепчет гадости за моей спиной! Ислам, ты должен её выгнать! Прямо сейчас!
Ислам рявкнул на неё и вышел в коридор — взъерошенный, с красными от злости глазами. Он увидел меня, застывшую от неожиданности его появления.
— Ты всё слышала? — прорычал он. — Она утверждает, что ты хочешь её смерти.
— Ты же сам видишь, в каком она состоянии, — прошептала я. — Беременность туманит ей разум. Я лишь пытаюсь сохранить хоть какой-то порядок в твоем доме, пока она кричит на прислугу…
Я видела, как в нем прямо сейчас борются остатки привязанности к Хадиже и растущее отвращение к её истеричности. На этом фоне моя сдержанность и спокойствие были для него как глоток свежего воздуха.
— Иди к себе, Мадина, — глухо сказал он. — Я сам с этим разберусь.
Но я знала — он не «разберется». Он просто еще на один шаг приблизился к тому, чтобы признать свой второй брак чудовищной ошибкой…
Но, в тот момент, когда мне уже начало казаться, что я смогу выйти победительницей из этой игры, произошло самое страшное.
Глава 16
В ту ночь сон не шел ко мне. Амина спала рядом и тоже беспрестанно ворочалась, и я вдруг заметила, что дыхание у неё стало тяжелым и прерывистым. Коснулась её лба и почувствовала, что она стала горячей, как раскаленный уголь.
— Мама, мне холодно… — прошептала она в бреду, хотя кожа её буквально пылала.
Я попыталась дать ей жаропонижающий сироп, но её зубы были плотно сжаты в лихорадочном спазме. Мне пришлось почти насильно разжать ей рот, но половина розовой жидкости всё равно вылилась на простыню. Я смачивала полотенце и обтирала её, шептала молитвы, но жар не спадал. Дыхание становилось всё более свистящим, прерывистым. Я чувствовала, как внутри меня разрастается ледяной ком паники — дело было серьезное, слишком серьезное для домашних средств.
— Нужно к врачу, — прошептала я, лихорадочно соображая, где мой телефон.
И в тот момент ночную тишину разорвал крик из спальни Хадижи.
Амина вздрогнула и заплакала, еще сильнее вжимаясь в меня.
— Тише, родная, тише, я здесь, — прошептала я.
В коридоре послышался топот тяжелых ботинок, хлопанье дверей и резкий, надрывный голос Ислама.
— Живо! Машину ко входу!
Суета в доме нарастала. Я слышала, как по лестнице бегают люди, как грохочут рации охраны.
Накинула халат и выскочила в коридор. Дверь в спальню Хадижи была распахнута настежь.
Из комнаты выбежала испуганная служанка с окровавленной простыней. Следом Ислам вынес на руках Хадижу. Она была смертельно бледной, её голова безвольно откинулась назад, а на подоле белоснежной ночной сорочки расплывалось огромное, жуткое алое пятно.
— Машину! Быстрее! — орал Ислам, и его лицо было перекошено от страха.
Не за жену он боялся. Он боялся потерять наследника.
Проходя мимо, он посмотрел на меня с такой ненавистью, что я невольно отшатнулась. Это был взгляд человека, который уже нашел виноватого.
— Амина заболела, — поспешила я сообщить. — У неё страшный жар! Вызови врача, скажи охране, чтобы привезли доктора!
— У Хадижи кровотечение. И ребенок… мой сын… — его голос сорвался на рычание. — Она говорила, что ты желала ей смерти!
— У твоей дочери жар! — перебила я его. — Мне нет дела до твоей Хадижи, когда мой ребенок в таком состоянии!
— Если она потеряет ребенка, — процедил он сквозь зубы, — если я узнаю, что это твоих рук дело… Клянусь, я забуду, что ты мать моих детей. Уйди с дороги, — прохрипел он, толкая меня плечом так, что я едва удержалась на ногах.
— Ислам, услышь меня! — я преградила ему путь снова. — Пошли одну машину за врачом!
Его рука взметнулась молниеносно. Удар пришелся мне в голову, удар такой силы, что я отлетела к стене, больно ударившись затылком о край резного зеркала. В глазах потемнело, вспыхнули тысячи ослепительных искр, а во рту мгновенно разлился солоноватый, металлический вкус крови.
Я сползла по стене на пол, прижимая ладонь к пульсирующей щеке. Входная дверь захлопнулась. Рев машин стих, унося его прочь.
Боль от удара была острой, но она была ничем по сравнению с тем, что произошло внутри. Последняя нить, связывавшая меня с этим человеком, с этой жизнью, с этим домом, оборвалась. Женщина, которая любила его и которая терпела его холод — исчезла.
Осталась только мать.
Я поднялась, пошатываясь. Голова кружилась, челюсть нещадно ныла, но я не проронила ни слезинки. Мои глаза были сухими и жгучими.
В холле остались двое охранников. Я бросилась к одному и, прежде чем он успел сообразить, что происходит, я вырвала у него из рук телефон. Дрожащими руками набрала номер скорой помощи.
— Заявка принята, ожидайте, — ответил голос диспетчера.
Я отбросила телефон на диван и поспешила назад в комнату, где металась в бреду Амина. Она была в полузабытьи.
— Потерпи, маленькая моя, — я снова и снова прикладывала холодный компресс к её лбу. — Помощь едет. Мама здесь. Мама тебя не бросит.
— Мамочка, что у вас с лицом? — вошедший врач ужаснулась, увидев мой быстро напухающий синяк и разбитую губу.
— Упала, — коротко бросила я, отворачиваясь. — Займитесь, пожалуйста, ребенком…
— Коли литическую смесь, — быстро скомандовала врач медбрату, после короткого осмотра. — Мы забираем её. А вы собирайтесь, поедете с нами.
Мои руки дрожали так, что я едва могла расстегнуть молнию на дорожной сумке. Я кидала туда всё, что попадалось под руку, потому что никак не могла сообразить, что именно понадобится нам в первую очередь. Малышка Сафия проснулась от шума и теперь сидела в своей кроватке, хлопая глазами и собираясь заплакать. Я подхватила её на руки, прижала к груди.
— А эту куда? — врач удивленно подняла брови. — Мы в инфекционное отделение едем, там с грудными нельзя, если они здоровы.
— Мне не с кем её оставить, — мой голос сорвался, но я тут же взяла себя в руки. — В этом доме никого нет, муж в больнице с другой... с родственницей. К тому же... — я коснулась лба младшей. — Она, кажется, тоже начинает заболевать. Смотрите, какая она вялая. Она уже начинает гореть. Я не могу оставить её здесь одну.
Я лгала, не моргнув глазом, потому что знала: если я оставлю младшую здесь, Ислам использует её как заложницу. Он заберет её, чтобы заставить меня вернуться. Я не могла этого допустить.
— Ладно, пишите в карте, что у обоих симптомы. Грузите сумки в машину, поехали!
Охранники стояли как истуканы, не зная, что им делать в отсутствие хозяина.
Я запрыгнула в машину скорой помощи, втиснувшись между носилками с Аминой и сиденьем, крепко прижимая к себе младшую.
Машина рванула с места. Огромный особняк медленно исчезал в темноте.
Глава 17
Температуру удалось сбить. Амина спала, её дыхание наконец стало ровным и глубоким. Младшая посапывала рядом в казенной люльке.
Зато меня внезапна накрыла сильная боль. Она была не просто пульсирующей — она ослепляла.
Левый глаз полностью заплыл и превратился в багровую щель, щека раздулась, а губа лопнула. Но хуже всего было то, что я не могла до конца сомкнуть челюсть.
Пожилой хирург долго вглядывался в серые рентгеновские снимки, хмурясь и потирая переносицу.
— Ну что ж, Мадина... — он вздохнул, опуская снимок. — Удар был профессиональный. Точный. У вас трещина в скуловой кости. Еще пара миллиметров, и последствия могли быть плачевными.
Он замолчал, ожидая, что я скажу. Ожидая, что я назову имя...
— Я упала... на лестнице, — из-за боли я едва могла шевелить губами.
— Мадина... — он посмотрел мне прямо в глаза, — если вы вернетесь туда, где «падают» с таких лестниц, в следующий раз рентген вам уже не понадобится... Будет слишком поздно.
Я вернулась в палату и села на край кровати. Я знала: если Хадижа потеряет ребенка, Ислам не будет разбираться в медицинских причинах. Он вспомнит наши ссоры и её жалобы на то, что я «хочу её сжить со свету»... Тогда мне не сносить головы.
Внезапно дверь палаты открылась. На пороге стоял человек в форме.
— Мадина... — он заглянул в свои записи. — Я — лейтенант Ахмедов. Мне поступил сигнал о тяжелой травме.
— Я уже всё сказала врачу... Я просто упала!
Лейтенант подошел ближе и сел рядом на стул.
— Послушайте... Я не первый день живу на свете... Я видел сотни женщин, которые «падали с лестниц», «ударялись о косяки» и «спотыкались о ковры». Я всё понимаю. Но если вы сейчас промолчите, я не смогу вам помочь.
— Не надо ничего делать, — выдохнула я. — Пожалуйста. У меня дети... мне просто нужно вылечиться и уйти!
— Я знаю, чья вы жена, — произнес он вполголоса. — И я здесь, чтобы сказать: в этом городе вы не одиноки. Ислам нажил себе много врагов. И эти люди готовы предложить вам убежище.
В моей голове зазвучали слова Ислама: «Мои враги только и ждут, чтобы использовать тебя против меня. Они сделают с тобой такое, что ты будешь сама умолять о смерти».
Вот они. Те самые «враги».
— Вы хотите использовать меня против него?
Лейтенант Ахмедов посмотрел на меня прямо и серьезно.
— Мы хотим справедливости. А вы хотите свободы. В данном случае наши интересы совпадают.
Я на миг прикрыла глаза и вспомнила тот страшный, сокрушительный удар, которым Ислам ответил на мою мольбу спасти нашу дочь. Много лет он пугал меня внешними врагами, чтобы я не замечала, что главный враг — тот, кто спит со мной в одной постели?
Что могут сделать со мной эти люди? Разбить мне лицо? Ислам уже сделал это. Забрать моих детей? Он бросил Амину в огне лихорадки. Враги Ислама хотя бы предлагали сделку. Ислам же предлагал бесконечное унижение.
«Если ты хочешь спастись от двух волков, — учила меня когда-то бабушка, — не выбирай того, кто обещает меньше кусать. Беги туда, где нет ни одного».
— Нет, — прошептала я. — Вы хотите использовать меня и моих дочерей? Чтобы он пришел нас «спасать», а вы всадили ему пулю?
— Мы предлагаем защиту...
— Ложь! Вы ничем не лучше моего мужа. Для вас я не человек, а его слабое место. Вы хотите перетащить меня из одного ада в другой, где мои дети будут заложниками в вашей войне кланов.
— Вы упрямы, — холодно произнес он. — Но вам нужна помощь. У вас нет денег, нет документов, у вас разбито лицо... Вы даже крикнуть не сможете.
— Уходите!
— Вы совершаете ошибку, — он выпрямился, поправил кобуру на поясе и подошёл к окну. В скудном свете, падавшем оттуда, я наконец-то смогла его разглядеть.
Хмурое, серьезное лицо, которое, казалось, давно забыло, как выглядит улыбка. Тонкий белесый шрам, пересекающий правую щеку — рваный след, оставленный, должно быть, осколком или ножом.
— Вы упрямы, — повторил он. — И это упрямство вас погубит.
Что я могла сказать? Я не верила Исламу. Но я не верила и Ахмедову.
— У меня была сестра, — произнес он. — Её муж… он был влиятельным человеком. Не таким, как Ислам, но достаточно сильным, чтобы все закрывали глаза на синяки под её платком. А потом… его очередное «воспитание» зашло слишком далеко.
Он замолчал, и я увидела, как его рука непроизвольно сжалась в кулак.
— Я тогда был совсем мальчишкой... Но в тот день я поклялся, что буду делать всё, чтобы никогда больше этого не допустить…
Он подошел к тумбочке и положил на неё визитку.
— Если вы не доверяете мне — позвоните по этому номеру. Это не полиция и не враги Ислама. Это волонтеры из кризисного центра. Они знают, как действовать в таких ситуациях. Я пришлю к вам одну из них прямо сейчас.
Ислам учил меня, что мир состоит из хищников и добычи. Что все вокруг хотят только одного — ударить его через меня. Но сейчас я впервые задумалась: что, если не все люди — волки? И могу ли я хоть кому-нибудь из них доверять?
Глава 18
Могу ли я довериться чужим людям и лишить дочерей дома, достатка и отца? Что в таком случае нас ждёт?
Вечный страх, что Ислам нас найдёт...
Но тут я вспомнила взгляд Ислама перед тем, как он меня ударил. В нем не было ни капли привязанности. В нем не было даже собственничества. В нем было пустое, выжженное «ничто».
Этот взгляд говорил, что, если я исчезну, Ислам не будет меня искать. Не будет искать дочек. Мы ему не нужны. Если Хадижа даст ему то, чего он хочет — наследника — он просто вычеркнет нас из памяти.
Быть любимой тираном — это проклятие. Быть забытой им — это высшая милость.
Пусть он будет счастлив с Хадижей. Пусть он получит всех сыновей мира. Главное — пусть он забудет наши имена!
В этот момент в палату вошла женщина с удивительно спокойными, глубокими глазами — глазами человека, который видел слишком много горя, чтобы его можно было чем-то удивить.
— Меня прислал Ахмедов, — тихо произнесла она, закрывая за собой дверь. — Мы можем вам помочь. Можем вас спрятать. У нас есть охрана, врачи, которые зафиксируют ваши травмы для суда, если вы решитесь. Там вы будете в безопасности.
— Но... Мне нечем вам заплатить... У меня нет денег.
Тут мой взгляд непроизвольно упал на мои собственные руки, сложенные на коленях. На них тускло блестели три крупных золотых кольца с камнями. Мои «награды». Первое — тяжелое, с массивным бриллиантом — Ислам надел мне на палец в день свадьбы. Второе — подарок за рождение Амины, третье — за рождение младшей.
Три кольца. Три вехи моего рабства.
Я судорожно начала стаскивать самое дорогое — свадебное. И протянула его на раскрытой ладони.
— Возьмите. Это всё, что у меня есть сейчас...
Но женщина даже не взглянула на золото. Она осторожно накрыла мою ладонь своей — теплой и надежной. И мягко сжала мои пальцы, заставляя кулак закрыться.
— Оставь себе, — сказала она уверенно. — Тебе они еще пригодятся.
— Возьмите, — повторила я. — Я не верю в подарки. За всё в жизни нужно платить. Если я не заплачу вам сейчас этим кольцом, я буду должна вам чем-то гораздо более дорогим...
— Ты права, Мадина. Платить придется, — тихо сказала она, и я внутренне сжалась. — Но не золотом. Твоя плата — это обещание. Поклянись мне, что когда наступит день, когда ты снова будешь твердо стоять на ногах, ты не пройдешь мимо женщины, которая оказалась в беде. Вот твой долг. Ты согласна?
Я? Встану на ноги? Сейчас я чувствовала себя настолько разбитой, что, кажется, меня уже невозможно снова собрать. Я была раздавлена, унижена и выброшена на обочину собственной жизни.
Но в этих словах была такая непоколебимая вера в моё будущее, которой у меня самой никогда не было, что я не могла ответить иначе.
— Да... Я клянусь.
Женщина кивнула, удовлетворенная моим ответом. Она быстро накинула на меня широкий темный платок, который скрыл и мою повязку, и моё разбитое лицо.
— Идем. Машина у черного входа.
Глава 19
Я прижалась виском к холодному стеклу старой, дребезжащей «Лады. На моих коленях, свернувшись калачиком, спала младшая, а Амина привалилась к моему плечу. Паника, которая на мгновение отступила в палате, теперь снова вгрызалась в грудь. Я увожу дочь, которой только что стало лучше, из больницы. Что, если я совершаю роковую ошибку?
Елена мельком взглянула на меня и как будто прочитала мои мысли.
— В нашем центре есть свой врач, — напомнила она. — Он осмотрит девочку сразу же, как приедем. У нас есть все необходимые лекарства. Ты всё сделала правильно...
Когда водитель повернул голову, чтобы взглянуть в боковое зеркало, я замерла. Профиль с характерным шрамом, серебро на висках… Это был сам Ахмедов.
— Куда мы едем? — прошептала я, чувствуя, как страх снова начинает душить. Что, если меня обманом заманили в эту машину?
— Мы едем в соседнюю область, — ответил Ахмедов спокойно, не отрывая взгляда от дороги. —Там у вашего мужа нет власти.
— Но он будет искать...
— Пусть ищет, — Ахмедов взглянул на меня через зеркало заднего вида. — Для всего мира вы пропали без вести. Потерпите немного. Скоро мы будем на месте.
Я не знала, кто этот человек на самом деле — мой спаситель или просто враг моего врага, но мне придётся научиться ему доверять. У меня нет выбора…