Истории одной монеты

Авторы: Волохович Андрей, Sivka Burka, Ковалёва Ангелина, Гарм Павел, Лещенко Александр, Дергунов Евгений, Зорина Улана, Валеев Иван, Власов Максим, Вашуков Виталий, Игнатенко Наталья, Букатко Сергей

Составитель, редактор, дизайн обложки Андрей Абрамов

Помощь в корректуре Валерий Тищенко

Помощь в корректуре Тимур Нигматов

© Андрей Волохович, 2023

© Burka Sivka, 2023

© Ангелина Ковалёва, 2023

© Павел Гарм, 2023

© Александр Лещенко, 2023

© Евгений Дергунов, 2023

© Улана Зорина, 2023

© Иван Валеев, 2023

© Максим Власов, 2023

© Виталий Вашуков, 2023

© Наталья Игнатенко, 2023

© Сергей Букатко, 2023

ISBN 978-5-0060-6036-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия

Часто ли люди встречают монету номиналом в 19 рублей? Скорее всего, нет. Но те, кто всё же находят её – круто меняют свою жизнь. Жаль, что в основном это печальные перемены.

Мне часто встречались рассказы, героям которых попадалась необычная монета. Она одна, и таких в нашей стране больше нет. Откуда она появилась, кто её создал и зачем – никто об этом не знает. Первые рассказы зародились в начале 2000-х. Кто-то находил её на просёлочной дороге, кто-то – в поле на уборке пшеницы, был даже рыбак, которому попалась она в сетях. На неё натыкались в шахте, на шпиле Останкинской башни, в подводной лодке, на кладбище. Но были и истории, где люди специально проигрывали её, подкидывали или передавали.

Неизвестно, как, но её встречали в разных городах России – от дальнего Востока до Мурманска. Но я точно уверен, что она в своём роде одна, и после того, как несчастный владелец в Мурманске расстался с ней, она через пару дней оказалась на Дальнем Востоке у другого человека.

В историях, что я встречал, обладатели монеты всегда расстаются с ней. И нет, это не всегда добровольное расставание или утеря. Некоторые «проклятые» лишаются жизни из-за неё, кто-то бесследно пропадает. Были и те, кто спустя месяцы или годы находился, но они рассказывали совсем уж фантастичные истории о других мирах, вселенных, преисподней.

Конечно, ты можешь подумать, что у нас хватает сумасшедших и выдумщиков. Но нет, я точно знаю – они были обладателями 19-рублёвой монеты, которая изменила их судьбы раз и навсегда. Кто-то стал богаче, кто-то беднее, у кого-то сбылась мечта всей жизни. Но все они, без исключения, стали несчастнее. Это проклятая монета, и она заражает человека. Я точно это знаю!

Ты подумаешь, почему я так уверен?

Наверное, уже догадываешься.

Она у меня. 19 рублей. Монета это, или трактирный жетон, или что-то ещё? Кто знает… Я верчу её сейчас в руках и вижу много рубцов и шрамов на бронзовом тельце. Думаю, что в ней таятся души тех, кто обладал ею. Я добровольно принял её, хотел изучить, убедиться, поверить. Проверить.

А сейчас я молю Бога, чтобы он избавил меня от этого проклятья. Я пытался её разрубить, распилить, расплавить, но всё тщетно. Её невозможно уничтожить.

Боюсь, что она злится. Она хочет мне отомстить. В кошмарных снах она постоянно преследует меня, самодовольно скалясь. А когда я просыпаюсь, мокрый от страха, то вижу её на тумбочке рядом с кроватью. Днём и ночью она высасывает из меня жизнь, и сейчас я пишу эти строки, чувствуя, как в коридор входит смерть. Мне осталось немного.

Если ты читаешь это, то, скорее всего, ты нашёл сборник историй, которые я собирал всю жизнь. Прочитай каждую из них.

Ты должен быть готов, потому что скоро она найдёт тебя.

ЛАЙФСТОРИ

Андрей Волохович

Солёный утренний бриз лениво трепал меня по щеке, путался в длинных волосах, изредка сбрасывая пряди на лоб. Тогда я дёргал головой, возвращал свою гриву в надлежащий вид, и плечи тут же оказывались засыпаны чешуйками перхоти, будто снегом. Пошла вторая неделя без воды, кожа зудела, запах пота и грязи не могла скрыть даже свежая одежда. Если с чисткой зубов в портовом туалете я ещё хоть как-то справлялся, то экспериментировать с мытьём уже не хотелось. Ничего, пара дней – и выплачу все задолженности. Вот тогда залезу в ванну и буду отмокать несколько часов.

Не то чтобы у меня совсем не было денег – просто такой период. Обычно я перебивался разными подработками в порту: докер, уборщик, реже охранник или вахтёр, но после недавнего громкого скандала с вскрывшимся гнездом нелегалов – несколько семей жили в одном из грузовых контейнеров – желающих связываться с такими «халтурщиками», как я, заметно поубавилось. В итоге денег хватало только на аренду квартиры-студии в трёхэтажной развалюхе почти на территории порта, без отопления, с тараканами и потёками на стенах.

Выйдя из порта, я обогнул несколько административных зданий и оказался лицом к лицу с маленькой местной достопримечательностью: круглосуточным дешёвым кафе «Кругло с уток». Примечательным было, конечно, название – удивительно безвкусная попытка обыграть собственный график. Впрочем, хозяин заведения, добродушный армянин и по совместительству мой хороший друг Рубен, наотрез отказывался признать свои креативные потуги провальными.

Само помещение открывалось ближе к десяти утра, а закрывалось в полночь, и тем, кто выбивался из графика, приходилось есть на улице, за неказистым трёхногим столом. На удивление, не припомню, чтобы стол или хоть один из окружающих его стульев пропадали хотя бы раз. В асфальт он их ввинтил, что ли?

Спустя минуту беспрерывного стука, тяжёлая металлическая дверь с неряшливой надписью «дабро пожаловать!» приоткрылась и в щель просунулась взъерошенная голова.

– Да, чего вам?

Я развёл руками.

– Рубен, привет, это ж я!

Облепленное щетиной, словно мхом, лицо скривилось в натянутой улыбке:

– А, Петя, дорогой, ну здравствуй, здравствуй. Никак, долг отдать пришёл?

– Не совсем, – я немного замялся. – Скорее, даже немного наоборот. Рубен, будь другом, у тебя, может, какие остатки, объедки завалялись? Отдай, а? А долг я верну, ты ж меня знаешь. Хоть раз тебя обманывал?

Он зажмурился и глубоко вздохнул.

– Петя, если бы я считал каждый раз, когда ты меня обманывал, то я бы уже досчитал как минимум до пяти. Ничего нету для тебя, объедки собаке скормил, – словно в подтверждение этому, из глубины помещения донеслось радостное повизгивание. – Вот, как соберёшься с долгами расплатиться, тогда и приходи. Всё, бывай.

И захлопнул дверь прямо перед носом. Послышались удаляющиеся шаги.

– Музыку хоть включи! – я ударил кулаком по шершавому металлу. – Всё веселее помирать от голода будет.

Небольшой динамик над головой хрюкнул, кашлянул и выплюнул одно утопленное в помехах слово:

– Нет.

Я присел на бордюр. В голове и в желудке царил одинаковый вакуум. Если без электричества и воды протянуть ещё неделю-другую не составляло особого труда, то без еды попросту не будет сил работать, для того, чтобы покрыть долги и купить себе еды… Круг замыкался, и по всему выходило, что только высшие силы могут решить хотя бы часть моих проблем.

– Приветик! – окликнули меня сзади.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся. Мне улыбался опрятный рыжий парень в деловом костюме не из дешёвых, с портфелем в одной руке и кошельком в другой. Я молча кивнул, не зная, как реагировать.

– Прошу прощения, я тут немного подслушал, ваш разговор с уважаемым Рубеном, и, выходит, вы, Пётр, в довольно затруднительном положении?

– Допустим. А ты-то кто?

– Ой, меня Максим зовут, – он протянул руку, и я пожал её. Рукопожатие вышло вялым, ровно таким, какое ожидалось от гнилого офисного зомби. Ещё и айтишник, небось.

– Макс, стало быть. Я Петя. Ну, ты уже знаешь. Более-менее приятно познакомиться. И что же тебе, Макс, нужно?

– Ну, есть один вариант, как вам помочь, но я даже не знаю, если вас не затруднит…

– Макс, – оборвал я его на полуслове. – Кончай с витиеватостями. Чего конкретно тебе нужно от меня?

Он поднял руки в защитном жесте и смешно выпучил казавшиеся маленькими за толстыми стёклами очков глазки. На миг мне показалось, что у него вместо глаз стальные импланты.

– Короче, давай так: я куплю нам обоим пожрать и выпить, в обмен на, скажем, интересную историю. Ты же в порту работаешь, да? У тебя должно происходить много всякого треша.

– Откуда ты…

– Да брось, девяносто процентов местных работают в порту. И девяносто девять процентов местных, выглядящих так, как ты, уж извини.

Я хмыкнул. Это становилось интересным.

– А давай. Согласен.

Спустя десять минут мы сидели за столиком, я жадно заглатывал печёные половинки картофелин одну за другой, а Макс неспешно потягивал пиво. Отхлебнув особенно громко, он, как бы невзначай, поинтересовался:

– Так чего там насчёт истории? Я, конечно, не буду отбирать у тебя еду, но как-то нечестно выходит.

Его серые глазки снова блеснули холодом стали.

– Ладно-ладно, не кипишуй, – пробурчал я недовольно. – Ща всё будет.

Вдалеке загудела, отбывая, баржа; гудок напомнил мне победный рёв горна. Так или иначе, кажется, всё будет хорошо.

– Короче, слушай, летом…

***

Летом меня обычно сплавляли в деревню. В общем-то, инициатива всегда исходила от отца.

– Ребёнок должен дышать свежим воздухом!

На что мама резонно возражала:

– Так запиши его в лагерь, нечего ему с этим алкашом водиться.

– Ты охренела, Маш, моего отца алкашом называть? Да он войну прошёл!

– Сидел он всю войну!

– Да насрать! Уж он-то Петра воспитает. Мужиком воспитает! Не педиком каким-нибудь.

– А ты чего не воспитаешь? Что это вообще значит – «мужиком»?

Разумеется, в итоге мама сдавалась – она всегда была на вторых ролях – и гордый очередной победой отец заглядывал в комнату, где я усердно делал вид, будто сплю. Он садился на краешек кровати, обнимал меня терпким запахом «Примы», ласково тормошил за плечо и шептал:

– Ну что, Пётр, решено: на лето едешь к деду.

Я тут же «просыпался» и радостно начинал скакать по кровати, пока лёгкий подзатыльник не утихомиривал меня. После этого ежегодный ритуал считался исполненным и можно было лечь спать уже по-настоящему.

Не то чтобы я был сильно рад поездке в деревню, просто… Почему бы и нет? Всё лучше, чем дома торчать. Летом, как назло, разъезжались все друзья, и во дворе оставалась лишь малышня да старшие пацаны, которые смеялись надо мной и обзывали «девкой». За слишком высокий и тонкий голосок, за слишком изящное телосложение, за то, что не брезговал играть с младшими девчонками в «дочки-матери», за то, что однажды примерил мамино платье у открытого окна первого этажа. В общем, деревня была спасением, если и не от скуки, то от насмешек уж точно. А ещё в там был дед.

Дед был маленьким, чуть выше того, мелкого меня ростом, немного прихрамывал на одну ногу и отличался скверным характером. Даже не скверным, а, скорее, непредсказуемым. Никогда заранее не знаешь, что он выкинет в следующую минуту: обматерит с ног до головы или же рассмеётся. Кажется, он так ни разу и не вышел встретить машину – вечно сидел на крыльце дома, мусолил вонючую сигарету, ждал, пока мы сами зайдём, занесём первые вещи, и только тогда приветственно кивал, не говоря ни слова, и на коричневом, выдубленном лице не появлялось ни единой эмоции. Бабушка же напротив – суетилась, бегала туда-сюда, очень хотела помочь и вечно путалась под ногами. Жалостливо охала, видя, как я вытянулся и похудел за очередной год.

Кажется, папа был немного недоволен таким поведением дедушки, но вида не подавал. Только иногда отворачивался и шептал, когда думал, что я не слышу:

– Козёл старый.

Родители заносили вещи, благодарили бабушку с дедом за гостеприимство, давали мне наставления, мгновенно загружались обратно в машину и уезжали. И только когда машина растворялась миражом на горизонте, дед неспешно докуривал, впечатывал бычок в испещренную маленькими круглыми ожогами доску и подмигивал мне.

– Тише едешь – хер уедешь, да ведь, малой?

Я кивал, не понимая, о чём он. А дед засовывал пятерню в карман засаленных треников и доставал несколько смятых бумажек.

– А ну, малой, газани-ка за водярой для дедушки. На сдачу купи себе херни какой-нибудь.

И я с трепетом вытягивал деньги из тисков каменных пальцев, после чего мчался в лавку на другом конце деревни, стараясь по пути не попасться на глаза сумасшедшей собаке Бздуньке, сумасшедшей бабке Соне и сумасшедшему пареньку-сироте Володьке. Иногда пытались приставать местные, но, услышав имя деда, тут же грустно ретировались. Отчего-то его знала и не то уважала, не то боялась вся деревня.

– Ну, дружок, чего тебе?

Толстая продавщица, тёть Надя, снисходительно глядела сквозь толстенные стёкла очков. Она всех называла «дружками» и на всех глядела снисходительно. А может, и не снисходительно, а очень даже обычно, и снисходительность просто додумывалась из-за очков.

– Водки дайте пузырь, да мороженого.

Почему-то я каждый раз краснел, хотя тёть Надю ни разу не смутила эта фраза. Напротив – она понимающе кивала, ныряла куда-то под прилавок, чем-то гремела, и доставала стеклянную бутылку без этикетки. Затем уходила вглубь магазина и возвращалась с влажным стаканчиком пломбира. Тёть Надя выписывала чек, протягивала его мне вместе с товаром, а я в ответ протягивал деньги, зажатые в маленьком детском кулачке. Там всегда было больше, чем нужно, иногда даже сильно больше, но ни разу мне в голову не пришло потратить сверх необходимого: рука у деда была тяжёлой, и задница даже после мелких проступков болела долго.

Когда я возвращался домой, по дороге, разумеется, съев всё мороженое, дед приветственно вскидывал руки и вскакивал, наконец, со своего насеста. Подходил ко мне, обнимал крепко, обдавал рыбно-спиртовым душком, выхватывал из рук бутылку и поднимал её над головой, как рыцари в книжках поднимали над головой мечи после очередной славной победы. Кричал, обернувшись к дому:

– Ленка! Готовь ужин! Мне тут внучара поляну накрыл!

Разумеется, я не знал, что за поляна, и чем я её накрывал, но от искренней радости в голосе деда внутри становилось теплее, чем от пятёрки по математике. Я возвращал деньги, получал уважительное похлопывание крепкой ладони по плечу – непременно после тщательного пересчёта сдачи – и затем, наконец, отдых начинался всерьёз.

С утра до вечера я пропадал на улице, приходя домой только поесть и поспать, и то не всегда. Местные ребята принимали меня в свои игры не то чтобы с радостью, но и без особых вопросов, а те, кто знал моего деда, почему-то вечно пытались набиться в друзья. Мы купались, строили шалаши, гонялись с палками за Бздунькой и за Володькой, швырялись камнями в окна бабки Сони, и однажды лично я попал в какой-то горшок, стоявший на подоконнике, и расколотил его вдребезги, и в тот же вечер мне показали секретное рыбацкое место. Толку, правда, от этого было никакого, рыбачить я не умел, но жест оценил.

Изредка на песчаную косу, служившую нам пляжем, выходил дед. Он никогда не купался, предпочитая уснуть на целый день с газетой на лице, а вечером ковылять домой, красный, как помидор, матерясь сквозь зубы на каждом шагу. Мы же в такие дни тоже прекращали всякую деятельность, собирались вокруг деда и рассматривали его сине-чёрные, расплывшиеся уже татуировки. Каких у него только не было! И по звезде на каждом плече, и большущая церковь на груди, и змейка, обвившаяся вокруг шеи. И множество других, помельче, на руках и ногах, и даже зачем-то портрет Ленина, но плохой, совсем стёртый и почти неразличимый.

Пацаны завистливо вздыхали, а я не понимал: не очень ведь татухи! Круто, конечно, что так много, но скучные все какие-то – нет бы горящие черепа или волчьи пасти, как в кино. Объяснять мне, конечно, никто ничего собирался.

По вечерам, когда я наконец добирался до дома и еды, баб Лена выходила на полив и прополку. Я сидел за грубым, массивным столом у открытого окна, наяривал домашнего приготовления пельмени и смотрел, как она ползает по грядкам, выискивая чуть ли не с лупой малейшие сорнячки. С улицы задувал приятный лёгкий ветерок, доносил возбуждающие и без того непомерный аппетит запахи животных и травы.

Дед в такие моменты находился, разумеется, «на посту» – попыхивал сигаретой, сидя на крыльце, и тоже внимательно наблюдал за корячившейся женой. Периодически выдавал что-то вроде:

– Лучше Ленка кверху жопой, чем хороший сбор укропа!

Или:

– В квасе выступила пена – раком ползает Елена!

Баб Лена, на удивление, вовсе на него не сердилась, а даже наоборот – смущённо хихикала, будто школьница, хотя, если б что-то такое попробовал вытворить я, неделю сидеть не смог бы.

В общем-то, сочинение присказок на все случаи жизни было почти что самой любимой дедовской забавой. Разумеется, после курения и безудержного пьянства. Что бы ни происходило, у него всегда выискивался едкий комментарий.

– Чё, Петруш, коленку сбил? Нехер лазить там, дебил!

– Наступил в навоз – не страшно, мы всю жизнь говно тут пашем.

– Ох, орал сосед с утра… Белка, нахер, все дела.

Но любимой у него была переделанная на свой лад фраза про ключи и замки. Раз в неделю или две, когда объём спирта в жилистом организме превышал объём крови, дед сажал меня рядом с собой на ступеньки и заплетающимся языком произносил:

– Запомни, Петруха, для каждой копилочки своя монетка найдётся. Только одна, – он вытягивал указательный палец и какое-то время очень внимательно его разглядывал, явно пытаясь понять, точно ли показал всего один. – Ты скажешь, мол, в копилку может дохера чего вместиться, и даже не только монетки, а там бумажки всякие, картонки, монетки, но не те, а, например, какие-нибудь коллекционные, которые не потратить потом, и вообще, короче… А, да! Так вот, не слушай этих дебилов, только одна монетка для одной копилки и одной прорези. Вот так должно быть, а не вся херня. И, кстати, насчёт мулов и пакетов со снегом в жопе принцип тот же.

Пока я пытался представить себе невинного ослика, которому зачем-то в задницу запихивают наполненный свежим, хрустящим снегом пакет, дед пускался в пространные рассуждения о женщинах. Точнее, о «бабах», об их коварстве, об их глупости, и об их глупом коварстве, и – важно не забывать – об их коварной глупости. А я кивал с умным видом и поддакивал, разумеется, ничего не понимая, и думая о предстоящем походе с деревенскими на речку.

Именно эту фразу он выкрикивал в тот вечер. Я тогда вернулся домой пораньше – договорились с парнями встретиться на рассвете, и ещё только подходя к калитке понял: что-то не так. Из дома доносился какой-то шум, возня, сдавленные крики. Я прибавил шаг, почти бегом добрался до двери, потянул на себя и застыл.

Дед сидел сверху на хрипящей баб Лене и лупил её по щекам, сильно, не жалея, с каждым ударом голова баб Лены моталась в сторону, и красная роса изо рта окропляла пол. Левый глаз у неё посинел и заплыл, нос смотрел вбок, откуда-то изнутри тела доносились жуткие хрипы. Ножки раскиданных стульев указывали на виновника, на стене растеклось масляное пятно супа. Дед сипел сорванным от крика голосом:

– Тварь! Я сколько раз говорил: одна копилка, одна прорезь, одна монета. Нет, решила у меня за спиной ещё десяток монет принять в свою копилку! А, может, и сотню? Чё, оленя из меня захотела сделать на глазах всего села, шалава? Получай!

После очередного удара голова бабушки вывернулась совсем неестественно, тело её вдруг дёрнулось, словно от электрического разряда, и застыло. Именно это вывело меня из оцепенения, и я завизжал, громко и тонко, как девчонка. По ногам потекло горячее.

Дед встряхнулся, будто очнулся от сна, посмотрел вокруг, что-то пробормотал. Кряхтя, поднялся и поковылял ко мне. Руки его бессильно висели вдоль тела, с пальцев капала кровь, оставляя на полу следы почти как в кино. Он присел рядом со мной на корточки, обнял и зашептал:

– Ну-ну, тихо, тебя-то не обижу, тише, это всё вот эта коза, вишь, до чего довела…

Я вырвался и побежал к соседям.

Через час приехала милиция, скорая. Дед не сопротивлялся, как и обычно, сидел на крыльце с сигаретой в зубах. Незажженной.

Ночью примчались родители, забрали меня, дрожащего в двадцать пять градусов тепла, словно в лютый мороз, домой.

Больше у деда я не гостил.

О смерти деда я узнал совершенно случайно. Планета к тому моменту разменяла третье тысячелетие со дня рождения еврейского плотника, а я разменял третий десяток, оставив за плечами брошенный институт, несколько административок за хулиганство и бесконечное количество ссор с родителями. Не то чтобы я был совсем безнадёжным – скорее попросту не придавал значения ничему, кроме сиюминутных желаний. Кочевал по сборищам маргиналов, зарабатывал, чем придётся. Поесть хватало – и то хорошо.

Заявился на похороны в надежде чего-нибудь прикарманить. Не из дома, конечно, формально я тоже там жил, но мало ли, что принесут с собой гости. Открытый гроб стоял в квартире, в моей бывшей спальне. Народу было немного, но никого, кроме демонстративно игнорировавших меня родителей, я не знал. Из подслушанного стало ясно, что от убийства бабушки деду каким-то чудом удалось отмазаться и получить только условный срок. Может, помогли старые связи – теперь-то я понимал, кем он был на самом деле, а может всего лишь невероятный фарт. Как бы то ни было, пару месяцев его помурыжили по судам, да отпустили, и остаток жизни он провёл всё в том же селе, в окружении ненависти и страха соседей. А умер мирно, во сне, даже как-то скучно.

Поживиться оказалось решительно нечем. Сумки стариков и старух пустовали, а людей, хотя бы близких ко мне по возрасту, не наблюдалось. От нечего делать я подошёл к гробу. Дед вполне походил на себя, гримёр хорошо постарался, разве что, кожа была куда более жёлтая, чем при жизни. Он бы, наверное, дразнил сам себя китаезой. Я улыбнулся собственной шутке и вдруг заметил что-то необычное.

Правый глаз деда был полностью закрыт, всё как надо, а вот веки левого почему-то оказались чуть разомкнуты, словно он не умер, а на самом деле притворяется, следит сейчас за всеми сквозь прищур глаз и ехидно хихикает, когда все покидают комнату. Я присмотрелся. Верхнее веко приняло какую-то странную форму, немного растянулось и приподнялось ещё сильнее.

Убедившись, что никто не смотрит, я оттянул веко, и мои брови поползли от удивления вверх. Вместо левого глазного яблока у деда была… Монета.

Монета в глазу. Монета вместо глаза. Монета вместо глаза мертвеца. Чушь какая. Ох уж эти шутнички из морга, слыхал я все эти истории о том, как в тела умерших зашивали всякий мусор, кроссовки, футбольные мячи. Но монета в глазу? О таком слышать не приходилось.

Немного подумав, я решил её вытащить. Чего добру пропадать? Аккуратно подцепив ногтями, потянул на себя. Она вышла без малейшего сопротивления, а значит, точно кто-то просто вставил её туда, а не…

– А не что? – шепотом спросил я себя.

Не проросла она там, в пустой глазнице, как ячмень? Я тряхнул головой, отгоняя бредовые мысли. Самая обычная десятирублё… Стоп. Я сощурился, фокусируя зрение. Номинал монеты оказался почему-то не десять рублей, а девятнадцать. Может, старинная какая, дореволюционная? Хотя, скорее просто брак.

– Ну ладно, хоть что-то, – хмыкнул я разочарованно, и тут же о ней забыл.

А через неделю случилось странное.

Точнее, начиналось-то всё супер обыкновенно: я пошёл в магазин, набрал продуктов на несколько сотен, и уже только на кассе вспомнил, что переложил кошелёк в другие штаны. Моя очередь подошла слишком быстро, чтобы успеть ретироваться, молоденькая кассирша мило поприветствовала меня, и я уже приготовился было неловко оправдываться, как вдруг нащупал в кармане ту самую девятнадцатирублёвую монету.

Повинуясь странному порыву, я протянул её кассирше, и та, ещё раз мило улыбнувшись, кивнула и… пробила мне чек. Это был какой-то абсурд. Я сделал шаг к выходу, держа на виду у всех свои продукты, за которые я не заплатил. Второй шаг, третий. Никто не пытался меня остановить, кассирша, как ни в чём не бывало, обслуживала следующего покупателя. Тогда я развернулся и быстро-быстро пошёл к дому, одновременно пытаясь как-то уложить в голове произошедшее.

Верить в мистику откровенно не хотелось, всякое бывает, человек запросто мог заработаться и не заметить, а я не упустил свою выгоду. Но на следующее утро я уже был готов поверить хоть в бога, хоть в чёрта, хоть в собственное безумие.

Разбудил меня нестерпимый зуд в груди, между соском и ключицей. Самые жестокие почёсывания ничего не давали, казалось, чешется что-то внутри, сами мышцы, или нечто, ползущее сейчас сквозь рёбра, аккуратно раздвигающее мышечные волокна, чтобы ничего не повредить. По спине пробежали мурашки.