- -
- 100%
- +
Отражение согласно кивнуло, но глаз не отвело. В них был страх. И надежда.
В семь ноль-ноль она стояла у входа в Центр Помпиду. Он появился ровно в семь — вынырнул из толпы, её рыжее солнце. В руках у него был букет — пышные лиловые гроздья, пахнущие сладко и чуть приторно.
— Это сирень, — сказал он с гордостью.
— Где ты взял её в конце сентября? — выдохнула она.
— Тайна. Я же говорил: я умею находить сирень круглый год.
Она взяла цветы, вдохнула. Ей показалось, что в запахе есть что-то искусственное, но она отогнала эту мысль. Он взял её за руку, и они пошли в сторону Марэ. Рука у него была тёплая — опять тёплая, как вчера. Мирета поймала себя на том, что думает: лишь бы не отпускал. И снова — лёгкое покалывание в щеке, там, где вчера горело пятно.
Они зашли в маленький дворик, о котором она и не подозревала. Во дворике была лестница, ведущая куда-то вниз. На двери висела неоновая вывеска: «Sous le Soleil» — «Под солнцем».
— Это бар, — объяснил Луис. — Здесь играют только джаз. Живая музыка для сердца. Я подумал, что после твоей рабочей недели тебе нужно что-то живое.
Внутри было темно, пахло табаком и играл джаз. На сцене три пожилых негра играли что-то тягучее, грустное и бесконечно красивое. Луис заказал вино, они сидели за маленьким столиком, и он говорил без остановки. О своей матери-испанке, которая научила его танцевать фламенко. Об отце-французе, который бросил их, когда ему было пять. О том, как попал в модельный бизнес случайно — его заметили на улице, когда он нёс огромный холст. О том, что ненавидит позировать, но любит деньги, потому что на них можно купить краски.
— Самые лучшие краски, — говорил он, размахивая руками. — Есть бирюзовая, стоит бешеных денег. Но когда кладёшь её на холст, она светится. Понимаешь?
Она слушала и смотрела на его руки. Длинные пальцы, краска под ногтями — он явно не очень старался её отмыть. И эти руки сейчас лежали на столе так близко от её.
— А ты? — спросил он вдруг. — Расскажи о себе. Ты всё слушаешь, а я болтаю как ненормальный.
— Мне нравится слушать, — честно ответила она.
— Нет, так не пойдёт. Я хочу знать всё. Откуда ты? Где твои корни? О чём ты думаешь?
— Я из России, — сказала она медленно. — Из маленькой деревни в Севастополе. Там мой дом. Моя мама, Слава, всю жизнь мечтала стать дизайнером одежды. В девяностые ничего не было, она из старых вещей делала мне наряды. Я засыпала под стрекот швейной машинки. Сначала училась в Москве на дизайнера интерьеров — думала, так надёжнее. Потом работала в студии. А потом… Париж. Я начала шить по ночам. Моя любовь к тканям привела меня в моду.
— А имя? — спросил Луис. — Мирета — что-то значит?
— Мама говорила: от «мир» и «свет». Чтобы я несла мир и покой, куда бы ни пошла.
— Красиво, — сказал он. — Ты несёшь?
— Несу, — усмехнулась она. — Только пока не знаю, кому.
— Мне. — он взял её руку в свою и посмотрел в глаза.
В тот момент, когда его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, она почувствовала острое жжение — именно там, где он касался. Отдёрнула руку, посмотрела: на коже проступило красное пятно, маленькое, но отчётливое.
— Что с тобой? — Луис нахмурился. — Тебе больно?
— Всё нормально, — она попыталась улыбнуться. — У меня правда странная аллергия в последнее время. Наверное, на какой-то крем.
Но она знала: никакого нового крема она не использовала. Это была реакция на его прикосновения.
— Бедная девочка, — он поднёс её руку к губам и поцеловал чуть выше пятна.
Жжение усилилось. Мирета высвободила руку и спрятала под стол.
Вечер закончился у её двери. Он поцеловал её легко, невесомо. И ушёл, сказав на прощание: «Завтра позвоню. Обещаю».
И правда позвонил. И на следующий день. И через день.
Следующие две недели были как в тумане. Они виделись почти каждый день. Он водил её в крошечные галереи, о которых знали только художники. На крыши, откуда открывался вид на город. В мастерские своих друзей, где пахло краской и скипидаром, а на стенах висели картины, от которых захватывало дух.
Он звонил ей по утрам, днём и вечерам. Присылал фотографии облаков с подписями: «Это облако похоже на твоё платье, помнишь, то, белое?» Покупал сирень — каждый раз новую, каждый раз где-то находил. Она перестала спрашивать, где.
И он исчезал. Внезапно. Без объяснений. Мог не отвечать на сообщения сутки. Потом появлялся с букетом и историей — срочные съёмки, приехала мать, заболела кошка (кошки у него не было). Мирета прощала. Потому что когда он появлялся, мир снова становился цветным.
А на коже появлялись новые пятна. После каждой встречи, после каждого прикосновения. Она научилась их скрывать — тональным кремом, длинными рукавами, водолазками. Лера однажды заметила:
— Шеф, у вас шея в красных точках. Это не аллергия?
— Аллергия, — отмахнулась Мирета.
Но внутри рос страх. И странное, запретное чувство: что если эти ожоги — не аллергия, а предвестники чего-то необъяснимого? Она начала вести дневник — записывать, когда и после чего появляются пятна. Закономерность была пугающей: всегда после контакта с Луисом. И всегда в моменты особой близости, когда она чувствовала себя особенно счастливой.
3.2. Первые трещины
Однажды они договорились встретиться в среду. Мирета отменила встречу с заказчиком, купила новое платье, два часа крутилась перед зеркалом. В семь вечера она стояла у входа в кафе и ждала. В семь пятнадцать написала: «Ты где?» В семь тридцать пришёл ответ: «Прости, закрутился, съёмка затянулась, давай завтра?»
Она убрала телефон и пошла домой. Платье было красивое. Очень красивое. Она повесила его в шкаф и больше не надевала.
А на следующий день он пришёл с охапкой сирени и извинениями, и она снова растаяла. И снова — новые ожоги.
— Он непостоянный, — говорила Лера. — Я навела справки. У него полгорода знакомых, половина — женщины. Он с вами, он с ними, сам не знает, где завтра будет.
— Он художник, — отвечала Мирета. — Они все такие.
— Шеф, вы себя слышите?
Она слышала. Но ничего не могла поделать.
Он был как солнце. Когда он был рядом — тепло, светло, хотелось жить. Когда исчезал — становилось холодно и пусто. «Он вернётся», — думала Мирета. Ведь она уже заняла своё место под солнцем. Она поймала себя на том, что уже третью минуту смотрит в одну точку на стене, улыбаясь воспоминанию о его вчерашней шутке. На столе лежали эскизы, которые нужно было сдать ещё вчера. «Ты превращаешься в девушку, которая живёт от звонка до звонка и покрывается странными пятнами», — сказала она себе. Это было неприятно. Но правда.
В один из вечеров они сидели в её мастерской. Луис рассматривал эскизы, разбросанные по столу. Среди них были те самые — с полевыми цветами, которые она рисовала для себя и сразу прятала.
— Это что? — спросил он, вытаскивая один.
— Наброски, — ответила Мирета.
— Мирета. — Он посмотрел на неё серьёзно. — Это же гениально. Почему ты их прячешь?
— Это не для коллекции. Так… для души.
— Вот именно! Для души! А то, что ты показываешь, — это для кого? Для денег?
Она молчала.
— Послушай, — он взял её за руки. Талант — это когда делаешь то, что чувствуешь. А ты чувствуешь вот это. — Он ткнул пальцем в васильки на эскизе. — А показываешь бетон. Почему?
— Потому что линии и геометрия продаётся.
— А сирень?
— Сирень — это я. Но кому нужна я?
Он долго смотрел на неё. «Ты даже не представляешь, кому ты нужна, — сказал он. — И в первую очередь — себе».
3.3. Первая ночь
Луис вернулся через два дня. Она встречала его в аэропорту, и когда он вышел из зоны прилёта — рыжий, веснушчатый, с огромным букетом, — сердце всё-таки дрогнуло.
Они поехали в его мастерскую, потом гуляли по городу. Вечером оказались у неё. Он был внимательным, нежным, говорил комплименты. Мирета чувствовала, как ожоги возвращаются — сначала слабое покалывание на запястье, потом жжение на шее. Но она отгоняла тревогу. Она хотела верить.
Они лежали в её постели. Парижский свет, пробивавшийся сквозь неплотные шторы, рисовал на потолке дрожащие прямоугольники. Мирета чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, прерывистое, чужое и одновременно такое желанное, что кружилась голова.
Он не торопился. Луис вообще никогда никуда не торопился — во всём, кроме исчезновений. Он водил пальцем по её ключице, по плечу, по внутренней стороне руки — там, где кожа самая тонкая. Мирета вздрагивала от каждого прикосновения. Но не от холода. От предвкушения. От надежды, что в этот раз будет иначе. Что он наконец увидит её. Настоящую.
— Ты дрожишь, — сказал он. Голос низкий, чуть хрипловатый.
— Просто…
— Просто что?
Она не ответила. Она боялась спугнуть момент. Боялась, что если скажет правду — что она хочет, чтобы он остался не только на ночь, а навсегда, — он исчезнет. Как всегда.
Он поцеловал её. Глубоко, медленно. Его губы были горячими, и когда они скользнули по шее, Мирета почувствовала знакомое жжение. Сначала слабое, едва заметное. Но с каждым новым поцелуем оно усиливалось. Она закусила губу, чтобы не отстраниться.
— Ты пахнешь сиренью, — прошептал он ей в ухо. — Даже зимой.
Его руки скользили по её телу, изучая, пробуя, запоминая. Но в этих прикосновениях было что-то отстранённое. Как будто он не касался её, а проверял качество ткани. Мирета закрыла глаза. Она хотела верить, что он чувствует то же, что и она. Что она для него — особенная. Что он видит её душу, а не просто красивое тело.
— Луис, — прошептала она, когда он на секунду замер.
— Ты красивая, — сказал он.
И она почти поверила. Потому что в его голосе на мгновение мелькнуло что-то искреннее. Что-то, что не было частью его привычной игры.
А потом всё случилось. Быстро, жарко, с каким-то отчаянием с её стороны и с отработанной лёгкостью — с его. Он двигался уверенно, как музыкант, который сотни раз играл эту партию. Каждое движение было точным, выверенным, но в нём не было глубины. Только техника. Только привычка.
А она цеплялась за его плечи, впиваясь ногтями в кожу, и чувствовала, как каждое его движение оставляет на её теле новый ожог. Плечи, грудь, живот, бёдра — кожа горела. Она сжимала зубы, чтобы не закричать. Не от боли — от разочарования, которое нарастало внутри.
«Почему я чувствую только жжение? — думала она. — Где тепло? Где то, о чём пишут в книгах? Почему я пустая, когда он внутри меня?
Она пыталась поймать его взгляд, но он смотрел куда-то в сторону — на свет за окном, на отражение в стекле, на что угодно, только не на неё.
— Больно? — спросил он, заметив, как она закусила губу.
— Нет, — соврала она.
Она не хотела, чтобы он останавливался. Потому что в промежутках между жжением была секундная прохлада — когда он замирал, когда его дыхание сбивалось, когда он на секунду смотрел на неё. В эти секунды Мирета чувствовала себя нужной. Живой. Любимой.
Но эти секунды проходили слишком быстро.
Потом всё закончилось. Он откинулся на подушку, тяжело дыша, и потянулся за телефоном, лежащим на тумбочке. Экран загорелся, и его лицо в синеватом свете стало чужим. Отстранённым. Будто только что ничего не случилось.
Мирета лежала рядом, глядя в потолок. Ожоги пульсировали. В груди разрасталась пустота. Она слышала, как за окном шумит Париж — далёкий, чужой, равнодушный. Слышала, как он скроллит ленту, как иногда усмехается чему-то в телефоне. И не понимала, почему она здесь. Почему она позволяет так с собой обращаться. Почему она не может просто встать и уйти.
— Ты как? — спросил он, не глядя на неё.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.