Зеркало лжи

Глава 1

АлександраКисть нежно скользит по холсту, словно танцуя в ритме утренней симфонии. В ушах — чарующая мелодия, которая проникает в самое сердце, заставляя его биться в унисон с голосом певицы. Лёгкие наполняются свежим воздухом, и каждый вдох отзывается в душе трепетной радостью.

Это волшебное раннее утро — моё любимое время суток. Каждое утро прекрасно по-своему, но именно в эти часы мастерская становится моим личным раем. Пока весь мир ещё спит, я погружаюсь в мир красок и образов, где нет места суете и тревогам.

Здесь только я, моя безграничная фантазия и рассвет, который робко заглядывает через панорамные окна, заливая помещение тёплым золотистым светом.

Лучи солнца играют на поверхности готовых работ, оживляя их новыми оттенками и переливами. Каждая картина словно дышит, рассказывая свою уникальную историю. В этом священном пространстве, где время будто замедляет свой бег, я чувствую себя по-настоящему живой. Здесь рождаются мои мечты, здесь оживают самые смелые фантазии, здесь я становлюсь частью чего-то большего, чем просто художник.

Музыка приглушается, и я резко поворачиваюсь к телефону. Знакомый номер на экране заставляет меня нахмуриться. Сердце замирает, когда я вижу, кто звонит — это моя сестра Мария. Её лицо на экране выглядит измождённым, под глазами залегли глубокие тени, кожа бледная, с влажным блеском пота.

— Здравствуй, Александра, — произносит она нежным, но усталым голосом.

Я не могу дышать. Всё внутри сжимается от тревоги, пока я всматриваюсь в её облик. Больничная палата за её спиной подтверждает мои худшие опасения. Но вдруг… её губы растягиваются в слабой, но искренней улыбке, и моё сердце начинает биться снова.

— Ты родила, Мария! — выдыхаю я, и горячие слёзы радости катятся по моим щекам.

Её улыбка становится шире, и я вижу в её глазах столько счастья, что моё собственное сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Да! — с трудом, но всё же смеётся Мария, и в этом смехе слышится столько счастья и усталости.

— Кто? — не могу сдержать улыбку, вытирая слёзы радости.

— Тот, кто и должен был родиться, Саша. Ты же знаешь результат третьего скрининга, — её улыбка становится ещё теплее.

Я смеюсь, потому что сестра права. Несмотря на расстояние между нами — она в Гонконге, а я здесь, — я знаю о каждом её шаге, о каждом визите к врачу, о каждой перемене в её состоянии. Мы делились всем: и радостями, и тревогами.

Мы не рядом физически, но наши души всегда вместе. Мы двойняшки, связанные невидимой нитью, и даже те шесть минут разницы при рождении не могут разорвать эту связь.

Мария — моя вторая половинка, моё отражение, моя опора. И теперь у нас есть Хим — маленький человечек, чьё имя я знала заранее, чьё появление на свет я ждала с таким же трепетом, как и сама Мария.

Нет… У нас есть с Марией родители, но их только этим словом можно назвать, а по факту они нам ими не являются. Они были рядом лишь до нашего совершеннолетия, а потом произошло то, что навсегда изменило наши отношения.

Они насильно выдали Марию замуж за китайского партнёра отца — это было не что иное, как скрепление финансовых уз, а не брачных. Отец неплохо заработал на этой «сделке», и теперь они с мамой управляют транспортной компанией по всей стране, живя в своём счастливом мире, где нет места заботам о судьбе одной из дочерей.

Я не смогла простить им этого предательства, и Мария тоже. Теперь у неё есть только я, а у меня — только она, несмотря на то, что я всё ещё живу в родительском доме. Но даже здесь я чувствую себя чужой — мне ясно дали понять, что жить одной, без их присмотра, мне запрещено.

Почему так — мне неизвестно.

Одно радует — меня, по крайней мере, замуж никто не выдаст. Когда я почти год страдала от разлуки с сестрой, родители только твердили, что мне повезло, что я должна быть благодарна судьбе. «Скажи спасибо Марии!» — орал тогда отец.

— Спасибо, Маш…

— Не начинай, — вздыхает она. — У меня вроде всё хорошо, и мы любим друг друга. Хотя эти четыре года были настоящим адом. Всё же прилюбились, как тогда говорила мать, — снова вздыхает сестра. — Только родителям ничего не говори.

— Не скажу.

В её словах столько боли и усталости, что у меня сжимается сердце. Я знаю, какой ценой ей далось это «всё хорошо». Знаю, через что ей пришлось пройти, чтобы построить свою жизнь, пусть даже и навязанную родителями.

Но сейчас главное — что она счастлива, что у неё есть Хим, что она нашла в себе силы жить дальше. А я… Я буду рядом, сколько бы километров нас ни разделяло. Потому что мы — одна душа на двоих, и никакая сила этого не изменит.

— Покажи мне племяшку, — шепчу я, затаив дыхание.

— Малыш сейчас у папы на руках. Ким дал мне отдохнуть, а я не могла не позвонить тебе сразу, зная, что ты уже в своей оранжерее, — усмехается она устало.

— В мастерской! — поправляю я с улыбкой.

— Раньше это была оранжерея, — поддразнивает сестра.

— Да, была, — соглашаюсь я, — но теперь это моя мастерская. Больно было рожать? — спрашиваю и сглатываю.

— Да, но чувство, когда его ко мне рядышком к сердцу приложили… Это было незабываемо. Такое словами не объяснить. Я надеюсь, ты сама это испытаешь, когда найдёшь свою любовь, — улыбается Мария.

— Я в заточении, — напоминаю я с горечью. — Мне её никогда не отыскать.

В моём голосе слышится безысходность. Родители держат меня словно в золотой клетке, контролируя каждый шаг. Никакой личной жизни, никаких отношений — только работа в мастерской, редкие разговоры с сестрой по видеосвязи, беседы с прислугой, словесные перепалки с ними за завтраком, обедом и ужином.

Мария молчит несколько секунд, а потом тихо произносит:

— Ты обязательно её найдешь...

Но я знаю — в её словах больше утешения, чем уверенности. Мы обе знаем, насколько сложной может быть борьба за собственное счастье, когда против тебя целая система родительского контроля и их властных решений.

Наверное, кто-то мечтает родиться в богатой и влиятельной семье, а может быть, уже родился и искренне верит, что это билет в счастливую жизнь. Но…

Мечтающий не подозревает, какой ценой достаются эти богатства, а тому, кто родился в такой семье, предстоит горькое открытие. За внешним блеском и роскошью скрывается мир, где правят балом только деньги, власть и лицемерие. Здесь плетутся интриги, расцветает чёрная зависть, а искренность и честность становятся роскошью, недоступной даже самым богатым.

В этом мире нет места настоящей любви. Она исчезает в тот момент, когда мальчик становится наследником состояния, а девочка превращается в инструмент для укрепления деловых связей. Здесь чувства измеряются не сердцами, а банковскими счетами, а счастье определяется не душевной близостью, а размером приданого.

В такой семье ребёнок учится не любить, а выживать. Он постигает науку расчёта вместо искусства быть искренним, изучает правила игры во власть вместо уроков доброты. И только редкие души способны сохранить в себе свет человечности, не позволив золотому блеску ослепить их истинное видение жизни.

Я так хочу простого человеческого счастья! Настоящего, искреннего, без условностей и расчётов.

Моя сестра… Она пожертвовала собой ради меня. В тот роковой день она сделала шаг вперёд и сказала, что Ким ей приглянулся. Она спасла меня от той же участи, что выпала ей — быть пешкой в чужой игре. Своим решением она подарила мне шанс на счастье, который я теперь обязана найти — за нас обеих.

Иногда я думаю: имеет ли она право так жертвовать собой? Ведь она могла бы жить так, как хочет, любить того, кого выбирает сердце. Но она выбрала долг, выбрала семью, выбрала меня. И теперь я чувствую эту огромную ответственность.

Каждый день я мечтаю о том, что когда-нибудь смогу отплатить ей тем же. Найти своё счастье и сделать её счастливой, показать, что её жертва не была напрасной. Но пока… Пока я словно птица в золотой клетке, красивая, но лишённая свободы.

И всё же я верю. Верю, что однажды смогу вырваться из этого замкнутого круга, найти свой путь к счастью и доказать сестре, что её жертва не была напрасной.

— Они дома? — спрашивает сестра, с трудом сглотнув.

— Да, — выдыхаю я, — ночью с Карибов вернулись.

— Александра! — раздается мамин голос где-то в коридоре.

— Сообщили, — вздыхаю я.

— Да, — вздыхает сестра, — я люблю тебя.

— Я тебя сильнее, — улыбаюсь и отключаю видеозвонок.

Кисть снова ложится в руку. Я продолжаю рисовать, погружаясь в мир красок и образов, пока мама мечется по дому, громко зовя меня.

Её крики эхом отражаются от стен, но здесь, в моей мастерской, за закрытыми дверями, я нахожу свой островок спокойствия.

Каждый мазок на холсте — это маленькая победа над реальностью. Здесь, в этом пространстве, я могу быть собой, могу мечтать и надеяться. И пока кисть скользит по холсту, я чувствую, что даже в самые тяжёлые моменты у меня есть то, что помогает держаться — моя сестра, моё творчество и вера в лучшее будущее.

Думала так я, пока не села с ними завтракать.

Глава 2

Александра— Родители не в духе прилетели, — шепчет Галина, аккуратно раскладывая завтрак по тарелкам.

Милая пухленькая женщина, которая относится ко мне с теплотой, несравнимой с материнской заботой. Она всегда рядом — подскажет, поможет, поддержит в трудную минуту. Её искренность и доброта согревают душу, когда весь остальной мир кажется холодным и чужим.

Возможно, именно благодаря ей я немного округлилась — ведь под её увлекательные истории и действительно вкусные блюда просто невозможно не есть. Она обладает удивительным даром — делать даже самый обычный завтрак особенным.

Хотя в талии я осталась прежней, грудь и бёдра стали более пышными. Теперь даже сложно поверить, что мы с Марией двойняшки — настолько разными стали наши фигуры. Она всегда была хрупкой, словно тростинка, а я… Я стала более женственной, более заметной.

Интересно, изменилась ли она после беременности? Так хочется увидеть её вживую, хотя бы на мгновение…

— Александра! — раздается мамин крик.

Мы с Галиной переглядываемся и синхронно закатываем глаза.

— Пошла, пока не начала визжать, — киваю я Галине и направляюсь в столовую.

Выхожу из кухни и тут же натыкаюсь на ледяной взгляд матери. Она стоит в роскошном платье винного цвета, и её пронзительно-синие глаза буквально прожигают меня насквозь.

— Я же тебя сюда привела! Как ты на кухне-то оказалась? — ворчит она, когда мы подходим к столу, ломящемуся от изысканных блюд.

Я никогда не понимала смысла этого огромного стола на двенадцать персон. С этими мыслями занимаю своё привычное место, выпрямляю спину и жду появления отца — без его разрешения трапеза не начнётся, это неприлично.

— Ножками, мама. Как и сюда пришла, собственноручно, — отвечаю я.

— Дерзишь? — усмехается она. — Похвально. В меня характером пошла, — подмигивает.

«Не дай боже», — проносится в голове. Её характер — последнее, что я хотела бы унаследовать. В нём слишком много жестокости, расчётливости и безразличия к чужим чувствам.

В воздухе повисает тяжёлое молчание, и я буквально кожей чувствую, как напряжение нарастает с каждой секундой. Спиной ощущаю, как отец спускается по лестнице к завтраку.

— Всем доброе утро! — бросает он, усаживаясь во главе стола. Мы с мамой занимаем свои места по обе стороны от него.

Кому «всем»? В этом доме, кроме нас троих, никого нет, а слуги все попрятались…

Отец берёт нож и отрезает кусочек творожного сыра. Мы с мамой машинально следуем его примеру, словно два послушных робота.

— Мария родила, Игорь! — довольно сообщает мама, явно пытаясь привлечь внимание отца.

Кошусь на его лицо — он уткнулся в свой телефон, жуёт хлеб с сыром и лишь мычит в ответ, давая понять, что услышал. Бессердечный…

— Мальчик! — продолжает мама, повышая голос.

— Кристина, — вздыхает отец и вдруг взрывается: — Мне не до этого! Ты же знаешь, что я звонка жду! Возьми и поздравь за нас двоих. Мне-то об этом зачем вещать?

Его слова хлещут словно пощёчина. Для него рождение внука — всего лишь незначительное событие, не стоящее внимания.

— Я думала, эта новость хотя бы настроение тебе поднимет, — хмыкает мама.

Поразительно…

— Настроение поднимется, только когда он мне перезвонит и сообщит положительный ответ! — ворчит папа, не отрываясь от телефона.

Интересно…

— А в чём проблема? — решаюсь я спросить.

— Вот позвонят мне, тогда и узнаешь! — рявкает отец. — А если не позвонят, тогда тоже узнаешь… Когда будешь жить в какой-нибудь квартирке без денег и питаться не крабовой пастой и икрой лососёвой, а бич-пакетами!

«Да поскорее бы так, — думаю я с горечью. — Может, хотя бы тогда меня бы в магазин за этими пакетами пешком из дома выгоняли!»

В этот момент раздаётся звонок на его телефоне, и они вместе с мамой буквально подпрыгивают на месте. Папа начинает тяжело дышать, хватаясь за сердце, и нерешительно тянется к телефону. Мама стоит, сложив ладони и прижав их к губам, словно молится о чём-то.

Я наблюдаю за этой сценой, выгнув вопросительно бровь и машинально жуя тост с крабовой пастой. В голове крутятся тревожные мысли, пока родители разыгрывают этот странный спектакль.

— Здравствуй! — начинает отец. — Конечно, Роберт! Я всё подготовлю до завтра! Да, мы вылетим завтра! Скоро сроднимся, до встречи! — тараторит он, и последние его слова застревают у меня в горле ледяным комком.

«Сроднимся»… Это слово эхом отдается в голове.

Мама, всё ещё державшая руки у губ, наконец опускает их и смотрит на меня с торжествующей улыбкой. В её глазах читается: «Видишь, как всё хорошо складывается?»

— Игорь? — спрашивает мама, натянуто улыбаясь отцу.

Он смотрит на неё серьёзно секунду, а потом расплывается в улыбке и торжественно провозглашает:

— Собирайте вещи! Мы летим в Швейцарию на свадьбу! — громко объявляет он. — Получилось, Кристина. Он согласился выкупить у нас долю, — поясняет папа.

Я сглатываю и продолжаю непонимающе переводить взгляд с лица отца на лицо матери.

— Он возьмёт её в жёны? — уточняет мама.

— Да! — быстро отвечает папа.

— Кого? — спрашиваю я, с трудом выговаривая слова.

— Тебя, Александра! — смеётся мама. — Ты будешь завтра женой Леона Диаса!

Воздух словно застывает в лёгких. Кровь отливает от лица, а в голове начинает звенеть. Это не может быть правдой… Не может быть, чтобы они снова решили распорядиться судьбой дочери, как пешкой в своей деловой игре, ведь они обещали, что не будут…

— Нет! — кричу я, с силой ударяя по столу. — Вы обещали, что нет! Машу выдали! Сказали, что больше такого не будет! Вы же обещали! — кричу во весь голос, и слёзы катятся по щекам.

— Это ваши прямые обязанности! Обещали — да! Но у компании большие финансовые проблемы, которые создал один криминальный авторитет! Я с ним не сравнюсь! А вот влияние Леона может помочь. Поэтому ты отдана ему в жёны, чтобы он взял нашу семейную компанию под своё крыло! И мне тут очередные истерики не нужны, Александра! — кричит отец, срывая голос.

А я лишь хватаю ртом воздух, но, кажется, это бесполезно — лёгкие словно парализовало, они больше никогда не смогут дышать свободно. В голове пульсирует одна мысль:

«Это не может происходить со мной. Только не снова. Только не меня».

Мир вокруг начинает кружиться, краски тускнеют, а звуки отдаляются. Я чувствую, как земля уходит из-под ног, как последние надежды рушатся в одно мгновение. Они продали меня, как и Марию. Снова. И на этот раз уже меня.

Встаю резко со стула, смотрю на самых отвратительных для меня людей долгим, полным ненависти взглядом, пуская слёзы горечи. Мама лишь вздыхает, а папа закатывает глаза. Сглатываю ком в горле и бегу в свою комнату, чтобы позвонить сестре и выплакаться, поделиться своей болью…

Но когда оказываюсь в комнате, мой палец замирает над её именем в контактах. Внезапно приходит осознание: сегодня нельзя. Сегодня не тот день. Ведь именно сегодня она испытала настоящее счастье — родила ребёнка. Нельзя омрачать этот момент, нельзя тревожить её сейчас.

Сажусь на кровать, обхватываю колени руками и молча плачу. В этот момент в мою комнату врывается мама. Она начинает ходить, разглядывая полки, словно впервые видит, где что стоит за эти четыре года. Потом складывает руки и вздыхает:

— Саша, не всё так плохо! Твои ровесницы только о таком и мечтают! Да на Машу посмотри! Она счастлива, любит и ребёночка сегодня родила во имя любви! Меня ведь тоже насильно выдали, но я ведь люблю вашего папу! — заявляет она, пытаясь говорить ласково и успокаивающе.

И, как в тот день с Марией, добавляет:

— Прилюбится, солнышко.

Её слова звучат как издевательство. Как она может сравнивать? Как может говорить о любви, когда речь идёт о принуждении? В её логике нет места чувствам, только холодный расчёт. И теперь она пытается убедить меня в том, что я должна принять свою судьбу, как когда-то приняла она.

Но я не она.

Глава 3

Леон - Леон!

Дядя резко выдергивает меня из царства снов, его голос звучит как раскат грома в тихой комнате. Одеяло летит в сторону, и прохладный воздух тут же пробирает до костей.

Голова пульсирует, словно в ней устроили дискотеку с тяжёлым басом. Последствия мальчишника дают о себе знать — вечеринка, начавшаяся ещё вчера вечером, плавно перетекла в рассветные часы. Я ведь изначально не планировал участвовать в этом безумии, но как можно было отказаться, когда пацаны устроили такой праздник в мою честь? Они появились внезапно, и их энтузиазм был заразителен. Не поддержать их было просто невозможно.

Теперь же я расплатился за свою слабость головной болью и недовольством дяди, который явно не разделяет моего энтузиазма по поводу ночных гулянок.

В итоге мы в клуб перебрались и там пошалили в пьяном угаре, дальше ещё лучше. Позвонили мне и сообщили, что доставили из моего родного края крупного должника, и мы в дом вернулись. Я бил, пока он молил о пощаде, я пинал, даже когда он уже нашел в своей лысой голове возможность, где достать долг. Убил в честь зарождения новой, сука, счастливой семьи! Аха-ха-ха.

- Ты, блять, такая! Вставай! - кидается на меня Роберт, а я отшвыриваю его и с улыбкой поднимаюсь с кровати.

Беру пачку сигарет и вытаскиваю губами одну. Прикуриваю зажигалкой, а потом кошусь на время, и причина становится ясной как день, почему вдруг дядя озверел. До регистрации брака полчаса, а меня от вдоха сигаретного дыма ещё хлеще накрыло…

Ой…

Похер, я помыться успею.

- Они уже в церкви! - рычит он, встав передо мной.

Улыбаюсь, щурясь от едкого дыма, а потом в него клубок его выпускаю.

- И? Я когда-то на встречи опаздывал? Нет. Я когда не делал того, что ты просил? Нет. Да, я напился и отпраздновал свое ебанное окольцевание, что, права не имел? Нет, я имел, - вдыхаю дым сигарет и смотрю на него, улыбаясь, тыча в его грудину пальцем.

- Ты вчера значимого человека грохнул! Деньги где?! Раскромсал его как животное в клочья! Тебе пить нельзя! Башню ведь сносит! - кричит он, когда я в ванную иду.

- Всё, изверг? - спрашиваю, остановившись. - Езжай в церковь. Я скоро буду, - усмехаюсь и иду в душ.

Честно? Задолбал со своей опекой! Родителей грохнули, когда мне было пятнадцать лет. Прямо в мой третий юбилей пришли в дом и убили. Роберту пришлось в свои руки на три года всё взять, а после я права получил, но у этого фляга поехала, думая о том, что он мне наставником является по сей день.

Признаю. Роберт меня притормаживает, да и видно, что заботится. Но мне похер.

Вот даже в этом случае, точнее, женитьба эта... Она ведь не моя затея, да я вообще не согласен был, но дядя на уши сел и два дня мне кричал, что мы так корни пустим свои легально. Считай, транспортная компания по всей стране, и будет в этом наша доля, а всего-то нужно жениться на их дочке и покровительство над всей этой компанией взять.

Мне это на хер не надо было, ведь и так хорошо, но дядя продуманный и хочет для нашего бизнеса большего, чтобы рос и чтобы отросток этот легальным был. Согласился только потому, что он достал, зная, что брак ненадолго, да и нужно-то только ребенка ей заделать и всё, все счастливы.

Выхожу из душа, а мне Костян, дворецкий, уже приготовленный костюм подает. Трусы, носки, брюки, рубашка, ремень и пиджак с белым цветочком в кармашке.

- Бабочку ещё, Леон, - протягивает он мне черную.

- Роберту иди надень, - смеюсь я и, отмахнувшись, покидаю свою комнату.

Только выхожу из комнаты, как меня два придурка у дверей поджидают. Даниэль и Семиуэль, проще говоря и как я их называю - Даня и Семи.

- Зверствовал? - хмыкает Семи, говоря о Роберте.

- Насрать, - отмахиваюсь. - Выбесит и сам к алтарю пойдет, значит.

- Будешь? - протягивает бутылку абсента Даня.

Слюни потекли, и я сглотнул, пытаясь взгляд отвести и отрицательно головой покачать, да только не смог. Голова гудела и требовала тишины, ноги ломало и требовало расслабления. Потому схватился в бутылку и запрокинул, сделав внушительный глоток.

Сели в тачку, посмеялись от души, а потом вылез из тачки и под гогот друзей пошел в церковь, подкуривая сигарету. Шел и видел две довольные рожи Золотовых, которые дочь свою мне на смерть отдают.

Хмыкаю, представляя, как рыдать будут по случаю её кончины. Кстати о ней...

Стоит ко мне задом, пока я не спеша иду и зрительно ей оценку даю. Не жирная, не мясистая, проще говоря, малышка по сравнению со шведками. Тонкая талия, округлые бедра, прямая спина и в платье белом, похожем на сорочку.

Все в моей родной стране такие или мне только вот такое недоразумение досталось?

Я в своем краю в последний раз был в тринадцать лет. Родители сюда пригнали, потому что у отца проблемы были и поэтому фамилию поменять пришлось, впрочем, как и паспорта.

Надо бы наведаться на родину, посмотреть владенья свои, а то филиалы работают, ребята трудятся, а главный их до сих пор в Швейцарии скрывается. Не дело…

Смеюсь про себя, когда гогот друзей раздается по всей церкви. Подхожу к алтарю и выбрасываю сигарету в сторону. Рука в кармане, вид властелина и взгляд убийцы, чтобы святой отец молчал и не пикал.

- Заткнулись! - кричит Роберт моим гогочущим, когда я у алтаря рядом с ней встаю.

- Дилас! Так к церкви относиться нельзя… - начинает святоша, и видно, как ручки его дрожать начинают.

- Вы же знаете, я безбожник, отец. Так что не лечите мне мои мозги и крестите, - оскаливаюсь, видя его сглатывание.

- Регистрируйте, - нервно и тихо поправляет меня.

- Да мне по хер, - морщусь я и на ту, что рядом, взгляд бросаю.

Светло-русые волосы, струящиеся до талии. Стоит, дышит размеренно и смотрит на святого отца, словно ей больше смотреть некуда и её я ни хера не волную.

Носик маленький вздернутый чуть подрагивает. Губы хорошие - пойдет. В общем, милая, как говорят, хоть на этом спасибо. Пока трахать буду для продолжения рода, не противно будет.

Святоша вещает, а я на девку кошусь. Маленькая, мне так вообще по плечо. Кулачки сжимает, видно, как напряжена, а потом слегка жаль стало, что я аж чуть на всю церковь не захохотал, когда она слезинку одну пустила и я за ней проследил. Упала капля на вырез и скатилась к дорожке между грудей, которые при соприкосновении с ней сразу мурашками покрылись.

Ладно… У меня привстал.

Телефон в ее руке засветился и провибрировал, но она виду не подала, а только сильнее его сжала в кулачок и воздуха много в себя вбрала. Потом её как ветром сдуло, она сиганула к выходу из церкви.

Я ни хера делать не стал, потому что сбежать она все равно не сможет, ведь у выхода пацаны сидят и уже встали, чтобы поймать пташку.

Под крики Золотовых и закатывания глаз Роберта, продолжение речи святого отца, она бежит к выходу из церкви, а я с улыбкой ей вслед смотрю.

Красиво бежит, однако… Волосы по воздуху за ней струятся, а она свадебное платье задирает до середины бедер, а потом я ржу в голос, когда она Семи туфлей со своей ноги прям в рожу попадает, а через захват Дани и вовсе проскальзывает.

- Моя уже? - спрашиваю у святоши.

- Разве ей деваться есть куда, Дилас? В документах распишусь за вас. Догоняйте свою жену, - вздыхает святой отец и собирает свои вещи с алтаря.

Усмехаюсь ему и иду за пташкой, которой даже имени не знаю, под крики Золотовых, возмущение Роберта на них за дочь строптивую и недолжное ее воспитание, под стоны хватающегося за нос Семи и смеющегося над ним Дани.

Выхватываю у Дани бутылку абсента, влив себя несколько глотков, и выхожу из церкви, обнаруживая уехавшую черную навороченную тачку.