Его Лесничество

Дети взрослеют во время войны.

Дети взрослеют во имя войны.

Дети взрослеют, в том нет их вины.

Дети взрослеют. Те дети – уж мы.

Считалочка

0. Джи и Ром ищут клад

#1

За окном стоял март, и Рому было немного страшно.

Нет, проснулся он, разумеется, не от страха. Джи строго-настрого запретил ему бояться. Я пока что присмотрю за тобой, – говорил он. – Но, чур, не бояться, договорились? И они договорились. Родителям было пока что не до них. А Ром только и думал, сумеет ли он переждать это вечное пока что, которое стало самым длинным промежутком времени.

Он часто переспрашивал у Джи, долго ли они будут братьями, на что Джи без запинки отвечал на веки вечные.

А Ром про себя – чтобы не расстраивать брата – добавлял: пока что.

Так вот, проснулся он вовсе не от страха, а от звучавших неподалеку голосов. Страх приплелся мгновением позже, когда Ром заново начал мысль, которой перед сном оканчивал многие вчерашние дни. Он обдумывал возможную жизнь без родителей. По всему выходило, что такое вполне возможно.

Иногда он хитрил и подолгу не засыпал, подслушивая родительские разговоры. А иногда разыгрывал шпиона, перебираясь по утру в родительскую постель отходить ото сна. В такие минутки можно разжиться кое-какими сведениями.

Ром приоткрыл правый глаз и устремил зрачок к отцовскому столу.

Отец сидел в пол-оборота, отвернувшись от разбросанных бумаг, и беседовал с мамой. Та восседала рядышком на низком табурете, бывшем когда-то детским стульчиком. Глядела на мужа снизу-вверх. И задавала обычный их разговор.

– Ты бы отдохнул.

– Ты же знаешь, я не могу.

– Тогда перекуси немного.

Отец с видимой неохотой взглянул на край стола, где ютился скромный поднос с дымящейся кружкой и ломтиком серого хлеба.

– Ром еще спит. Проснется, и ему нечем будет позавтракать.

– Не беспокойся, у нас есть еще.

Как только мать соврала, отодвинувшийся было страх снова подполз ближе. Расположился со всеми пожитками прямо на впалой Ромовой груди. Но пока он трясся изнутри, родители уже переменили тему. Мать молчала, а отец сидел в пол пол-оборота, намереваясь вернуться к работе. Его остановила просьба матери, которую Ром пропустил мимо ушей.

Она еще раз робко попросила: Скажи, что меня любишь.

И отец без запинки отвечал: Я тебя люблю. Сообщая Рому такую уверенность в начавшемся дне, что

Ром проснулся и стал потягиваться на кровати, всколыхнув горку одеял над собой.

Отец, завидев шевеление в углу, встрепенулся; рука матери соскочила с его колена, сработав как тумблер. Настроение переключилось в рабочий режим, и она приняла командование на себя:

– Ничего, ничего, сиди работай.

Это отцу. И тут же в сторону кровати:

– А ты поднимайся, сынок. Все уже давно встали.

Ром понял, что рассчитывать на большее не приходится, и раскопался из теплой постели.

Отопление пока что не отключали, но припустили на самый нижний порог. Только чтобы трубы не замерзали, а люди могли кое-как существовать в бетонных квартирах.

Но мальчонка, спавший в байковой пижаме, залатанной на локтях и коленях, под утро распарился в плену одеял. И когда скинул ноги на линолеум, аж поежился и вскинулся мелкой дрожью от самых пят.

– Иди, ешь скорее, пока у матери вода не остыла, – сказал отец.

Он ослушался жены и наблюдал за пробуждением сына, пока та вышла из комнаты и отправилась по делам на кухню.

Ром улыбнулся, но не очень-то искренне. Белобрысая голова с коротко остриженными волосами и оставленной торчать челкой так и вытягивала из отца улыбку. Ром казался хитрющим пацаненком – настолько хитрым, что сумел бы запросто обхитрить кого угодно. Начиная с себя. Потому отец и улыбался, что видел наперед затеи младшего сына.

А вот Ром с недавних пор отца побаивался и предпочитал не оставаться лишний раз с ним наедине. Уж больно часто мать его одергивала.

Отца-нельзя-отвлекать-и-лишний-раз-беспокоить.

Сотый окрик и Рому хватало ума понять!

Мелкий двинулся по дуге от тапочек к двери. Он походил на пугливую собаку. Ту удерживал хозяйский поводок, а окружность для Рома расчерчивал собственный взгляд, устремленный на отца.

Тот, кстати, не казался таким уж злым и неприветливым. Напротив, улыбался. Но улыбка выходила с кривцой, – так и дополняла материн наказ.

Вытолкала Рома за дверь вместе с тапочками, которые остались у него в руках.

#2

Наспех позавтракав, он предстал перед старшим братом.

Тот даже не поздоровался. Рому пришлось прочистить горло, стоя посреди комнаты, чтобы заметили его присутствие.

Нет, на звук он не обернулся – такого от Джи не дождешься. Зато едва заметно повел плечами, как будто в комнате вдруг похолодало.

Ром ринулся закреплять успех.

– Что делаешь?

– Дела. Чего тебе?

– Родители заперлись в комнате.

– И?

– И-и… что ты делаешь?

Куинджи отложил в сторону карандаш. Его аккуратно постриженная голова на секунду задержалась в верхней точке, где он незаметно для брата цыкнул, а потом повернулась вслед за телом в сторону Рома.

– Ты уроки все сделал?

Задав вопрос, он откинулся на табурете, поднял правую ногу и сцепил руки в замок под коленкой. Таким же закрытым казалось в этот момент его лицо с зачесанными на бок русыми волосами. Густые ресницы вроде бы и распахивали в нетерпении глаза, но лучи выстреливали из них прямо в надвинутые брови. Рикошетили в стену и потолок. Не зря отец, когда еще считался в семье шутником, метко прозвал Джи за его напускную взрослость бабулёнком.

Только вот у Рома-то все было схвачено!

– Сделал, – ответил он.

– А по дому? – не отставал Джи.

– Да.

– И позавтракал? Со стола убрал? Зубы почистил?

– Да, да, да, – ответил Ром, а на последнем вопросе еще и открыл настежь рот, демонстрируя, очевидно, чистоту зубов.

– Я все равно занят! – оборвал ликование брат.

Но поворачиваясь обратно к столу, он успел вовремя заметить, как осветившееся, было, лицо Рома тускнеет, а форма рта принимает угрожающий вид. Верхняя губа чуть подскакивает к носу и начинает трепетать, как листок на ветру. Пока видно это движение, – еще куда ни шло. Но стоит губе остановиться – жди беды. Ром примется скандалить. Да еще так, чтобы было слышно в соседней комнате.

Родителям и так не позавидуешь, а тут еще мелкий. Как будто не понимает ничего в свои девять.

Ну ладно, почти девять

Несмотря на эти мысли, Джи не сердился на брата. Если бы не Ром, он бы тоже не знал, чем заняться. Только, в отличие от мелкого, мог позаботиться о себе сам.

– Ладно, сиди рядом, – сжалился он. – Только не болтай, а то ничего не получится.

Ром расчистил табуретку, стоявшую возле кровати, и приставил к столу. Перед старшим братом лежал раскрытый материн ежедневник. Младший знал книжицу наизусть: коричневая обложка “под кожу” с рыжеватым теснением Бухгалтерия-80 и таким же ярким срезом. Это при том, что страницы были спокойного желтоватого цвета. А закладка – коричневая – под цвет обложки.

Святая святых Куинджи. В ней брат хранил загадочные записи, которые раз от разу делал за этим самым столом.

На открытом развороте была начертана карта. С кучей обозначений и перекрестьем, вцарапанным в бумагу красным карандашом. И такой же красной пунктирной линией, ведущей к намеченной цели.

Ром склонился так низко, что чуть не касался бумаги носом. Кто знает, быть может, если бы он до неё докоснулся, – уж не перенесся бы прямиком в нарисованный черной пастой лес; не оказался ли на островке посреди столь же черного озера; не ослеп ли под лучами палящего черного солнца.

Последнее особенно возмутило мальчонку.

– И где ты видел черное солнце?

Джи отложил карандаш, которым как раз заштриховывал кудлатые обводы облаков. Ещё раз присмотрелся к бумаге, словно на самом деле хотел обнаружить досадный изъян. Но в последний момент парировал:

– Это вражеская территория. Как бы я, по-твоему, её изобразил?

Теперь пришёл черед Рома отстраняться от рисунка, переменять угол зрения и наново всматриваться в чёрные штрихи.

По его лицу, ставшему в миг курносым, Джи сделал вывод, что нужного эффекта он достиг: брат заинтересовался. И даже больше! Пришел в неописуемый восторг. С дозволения Куинджи взял в руки карандаш и набросал в самом начале пунктирной линии человечка из палочек и кружочка. Сказал:

– На месте этого солдата я бы поскорее отправился к своим.

Куинджи одним движением перехватил у брата карандаш и обозначил рядом человечка поменьше.

– Хорошо, что он тут не один! – торжественно заключил он.

Ром обернулся на брата и одними глазами сообщил, что и он рад этому обстоятельству. А Джи уже вовсю дирижировал затеей.

– Но прежде, чем наши герои перейдут линию фронта и попадут к своим, – в возникшей паузе из живота Джи разнеслось предупредительное урчание, добавившее его словам еще больше веса, – они должны выполнить секретное задание и добыть документ государственной важности.

Глаза Рома округлились. Он вскочил с табурета и бросился к кровати. На коленях склонился перед ней и стал шарить рукой возле ножек. Извлек пару крупных клочьев пыли, но среди неё – своё сокровище. Жестяную банку из-под леденцов монпансье. Картинка на банке изображала катание на коньках на сельском пруду. Ром посетовал про себя, что картинка не самая подходящая.

Тут уж все зависит от Джи

– Как думаешь, Джи

Последний вдох и выпалить скороговоркой:

– Могли вражеские офицеры хранить документ государственной важности в такой вот коробке?

Задавая вопрос, он как бы вверял своё детское воображение во власть старшего брата. И принял бы любой ответ.

Но как же хорош был сегодня Джи!

– Думаю, вам стоит запрятать коробку получше, полковник.

Куинджи вскочил на ноги, вытянулся во фрунт и отдал честь так и застывшему у кровати Рому.

– Трубите сбор, мой друг, мы отправляемся в поход!

#3

Пока Ром носился по квартире, Джи спустился на улицу.

Родители не заметили, как он уходил. Сколько он провозился с лыжами? Минут пять – так уж точно. Потом ещё грохнул дверью на прощание. Не специально, честное слово. Но родители всё равно не заметили, а Джи не обижался. По крайней мере, за себя.

Он-то никогда не останется один.

Ища подтверждение мыслям, Джи поднял глаза и в прорехе между домами увидал красно-белую фабричную трубу. Она высилась над городом своеобразным флагштоком. Вот только знамена в эти дни оставались приспущены – никакого тебе заводского дымка.

Ну и где же ты, дружище?

Джи глядел, не отрываясь. Где неопытный глаз не заметил бы ничего подозрительного, Куинджи различал обрешетку помоста, устроенного вокруг самой верхушки трубы.

Технические ярусы давно обвалились. (Или это башня их сбросила со своих боков.) Остался верхний периметр с лестницей, ведущей от самой фабричной крыши.

Где же ты

Вдруг показалась фигурка.

Медленно выплыла из-за каменного обвода. Такая же угловатая и неясная как намалёванные на детской карте. За спиной у палочного человечка еще одна длинная палка.

Ребята поговаривали, что Караульный – почти ровесник Куинджи – парень из их школы. Называли разные имена и возраст. Вряд ли узнаешь наверняка. Но Джи безнадежно завидовал названному приятелю.

В его круговом движении чудилась настоящая взрослая жизнь.

А Куинджи вместо неё приходилось день ото дня с грустью оглядывать по кругу опустелый двор.

Их дом выстроили буквой Г, а чтобы он никогда не скучал, влепили напротив каменного близнеца.

Два многоподъездных дома друг против друга, а во дворе пустота. Второй корпус так и не успели сдать в срок. Поэтому квартиры заполнялись самотёком. Теми, кому негде стало жить.

Жильцы постоянно менялись, но вот их наличие вычислить проще простого.

Джи прошелся глазами по фасаду, отсчитывая окна, напрочь задрапированные досками и картоном. Из некоторых торчали трубы буржуек, накрытые прокопчеными колпаками. Иные дымились, выдавая проснувшихся хозяев. Всего-то десять семей.

Скрипнула дверь подъезда, и появился Ром. В черной пехорке с отворотами и ремешком на крючках (наследство Джи), серых болоньевых штанах (раздобыла мать) и неизвестно откуда взявшихся обрезиненных сапогах с подкладкой из свалявшейся ваты. Довершала образ небесно-голубая шапка-петушок с белой каймой и надписью “Спорт” (доставшаяся, конечно, от отца).

Джи не без улыбки приблизился к брату, отвлекаясь от дурных мыслей.

– Ну как, двинули?

#4

За ночь насыпало снега, и старшему приходилось шагать впереди.

Вереница следов протянулась за ними сначала по диагонали через двор, потом завернула за угол дома напротив и отпечаталась на школьном дворе, затем пересекла периметр районного стадиона, помялась перед расчищенным полотном дороги и, пока армейский регулировщик отвлёкся, перепрыгнула по воздуху через дорогу и шмыгнула под ёлки у памятника прошлой победе.

Здесь Куинджи осмотрелся и жестом скомандовал обуться.

Короткая передышка под скрип лыж и снега под ногами. Почти синхронно выпрямились, оттолкнулись и покатили.

Впереди обливался потом Джи.

Мало того, что ему достались тяжелые деревянные лыжи, так он ещё и прокладывал лыжню по целине. Ром на коротких пластиковых лыжиках совсем на это не годился. То и дело проваливался по колено, а брат, разогнавшись чуть сзади, наскакивал на него или неловко тыкал безразмерными палками.

Километрах в пяти от дома заслышали канонаду. Подлезали под шлагбаум на въезде в лес и машинально задрали головы, но макушки деревьев оградили от зрелища разрывов.

Братья, не сговариваясь, повернули головы – убедиться, что снаряды, лопающиеся в отдалении, не залетят по ошибке в их район. Разрывы ложились редко и неохотно, перемещались в пространстве. Из места, куда улёгся самый первый, так же лениво поднимался дымок. А детские глаза стремились всё дальше. Туда, где как раз просыпались жители их двора.

Ром совсем приуныл. Куинджи пришлось силой возвращать его в экспедицию.

– А ну, поторапливайся! – громко крикнул он, воспользовавшись лесным простором. – Враг близко!

Младший повернул голову, но поначалу словно не узнал ни брата, ни столпившиеся за ним берёзы. Куинджи вскинул палку и ощутимо двинул брату по бедру. Поднятая щепотка снега брызнула на пехору, оставляя седую каемку на меховом отвороте.

– Так точно! – вскрикнул как ненормальный Ром, очевидно, даже не расслышав приказа.

Ром запыхался и заметно отстал.

Старший поджидал его возле спуска к реке. Он вглядывался в долину сквозь окуляры бинокля из сложенных горстками пальцев. Намётанным взглядом обозначал каждую точку, где враг мог устроить засаду. И простроил путь на другой берег.

Русло здесь становилось чуть шире. Река изгибалась под натиском леса и напоминала змейку, как их рисуют на старых гербах. Два белоснежных витка выдавали могучего альбиноса с пятнами-промоинами по всей длине тела. Вдоль противоположного берега деревья тяжко колыхались на ветру, заваленные снегом. Казалось, будто змея медленно-медленно ползет по своим гигантским делам.

Возможно, именно она и пожрёт в конечном счете их город.

С последнего залпа прошло минут двадцать пять. Джи приподнял рукав и наблюдал, как наматываются цифры на секундомере. Через пять минут последний, а потом все разбредутся по делам до вечернего обстрела.

Джи похлопал брата по плечу и три раза махнул указательным пальцем в сторону реки: выдвигаемся.

#5

Возвращались назад уставшие и мокрые. Но довольные.

Силёнок совсем не осталось, а Джи, раздувая красные щёки, пер снегоколом по белоснежной целине.

Ребята вышли из леса чуть выше по течению и поленились вернуться к лыжне. На их счастье солнечных дней становилось всё больше, и снег оседал всё ниже, поблёскивая слоем глазури. Но месить даже такой снег – дело не из приятных. Упёртый наст шкрябал по щиколоткам и не давал лишний раз поднять ногу.

То и дело Джи останавливался и поджидал Рома. Мелкий совсем сдулся. Но упрямо шмыгал носом, не решаясь запросить пощады.

Перекур пять минут, – командовал Джи, радуясь возможности перенести вес тела со спины на палки.

Ром стягивал ремешки с ботинок и плюхался задницей на снег. Чтобы по прошествии пяти минут бесить нетерпеливого брата новыми сборами.

Джи засекал время до нового привала, когда увидел по левую руку промоину.

Он не усомнился в крепкости льда, но машинально сделал “елочку” вправо, проламывая искрящийся наст.

И пошёл дальше, раздумывая о том, как бы выбраться на дорогу, чтобы сбросить тяжёлые деревяшки и двинуть по снегу пешком. Пусть хоть проваливаться по голень. Всяко удобнее, чем два чёртовых бревна, примотанных к ступням тугими резинками.

Чертыхнувшись, он хотел было шлёпнуть себя три раза по губам, как это делала бабушка (и всем рекомендовала так делать!), но вместо этого услышал крик. Отрывистый, будто снежный покров проглотил его, не дав добраться до верхней точки.

Джи повернул назад. Шапка полезла мехом в лицо. Со лба катился пот, норовя попасть в глаза.

Рома нигде не видно.

Куинджи отерся тыльной стороной рукавицы.

И всё равно Рома не было.

Старший развернул лыжи. Они дыбились и брыкались, как разъярённые кони.

Из последних сил Джи рванулся назад по лыжне.

Ром! – кричал он.

И тут же повторял:

Ром! Ром! Ром!

Пара изо рта лезло больше, чем звука, – Джи порядком выдохся, выделывая солнцеворот на строптивых лыжах.

Теперь пот лился прямо из глаз, соединяясь с первыми слезами. Куинджи закусил до крови губу и сдвинул потуже брови, становясь быком, становясь взрослым, упрямым, злым.

Подай только знак, дружище!

К воздуху рванулась лыжная палка. Чуть правее и слишком далеко отсюда. Взметнулась в воздух. И упала вниз.

Куинджи нащупал взглядом борозду, примыкающую к его аккуратной лыжне.

Следом прокрутилась упущенная картинка: чёрное пятно промоины, сверкнувшее на солнце голубым, когда он отворачивал взгляд.

Отсюда начинались следы. Огромные. Снежный человек, не иначе.

Ром попытался катить, но короткие лыжики не взяли наста.

Не доходя до промоины, Джи остановился.

Бултыхнувшись в воду, мелкий проломил корку, и теперь поверхность воды напоминала подмороженную газировку. Кашица из льда и снега покачивалась вслед за движениями брата, пытавшегося удержать равновесие. Сам Ром вцепился в кромку левой рукой, а правую с так и не отцепившейся палкой положил сверху.

Голубая шапка плавала на поверхности, а оголённая голова с намокшими волосами казалась в свете солнца почти лысой.

Без лишних движений Джи отстегнул лыжи и лег на живот. Всё как учили. Задницу к снегу, ползти на локтях, выталкивая тело коленями. Контролировать дыхание, голову приподнять.

От уверенности быстро не осталось воспоминаний.

Возле промоины, от которой так и несло сыростью и тяжелым, пробиравшим до костей, холодом, Джи месил лицом снег, а вода покачивалась прямо под ним и, кажется, отдавала в печенках стрекочущим рокотом. Обманчивость льда раскрылась перед ним, и парень понял, что оказался на – пусть и огромных размеров – но льдине. А под ним бесновались ледяные твари, тыкаясь твердолобыми головами в ледяную скорлупку. Грозя унести их вместе с братом в подводные глубины.

Их с Ромом взгляды пересеклись, и наваждение пропало.

Ром вопил.

Не раскрывая рта и не издавая ни звука, он вопил и звал на помощь.

Ну что, умылся? – спрашивал он себя раз за разом.

Так жарко, а Джи так далеко ушёл, что Ром плюнул и остановился, не в силах сделать ни толчка. Захотелось рухнуть на снег и закопаться, ощущая, как тает от жара тела ледяное убежище.

Слева завиднелось неровное темное пятно. Вода подступала к поверхности и переливалась фонтанчиком через край образовавшейся в корке дыры. Ром представил, каково прильнуть щекой к тонкому ледку, а потом приложиться к источнику и напиться проточной воды.

Ноги понесли в сторону от лыжни. Он высоко их задирал, выдергивая из плена наста и опускал как можно дальше вперёд. Даже на это они были согласны ради смачного глотка.

Он опустился на четвереньки и потянулся поближе к набегавшей воде.

Подвела рукоятка палки, поставленной в распор. Под весом мелкого она ушла под воду, увлекая его за собой. Тонкая корка не оказала падению ни малейшего сопротивления, и он погрузился по пояс.

Не на шутку испугавшись, Ром засучил ногами. Тело соскользнуло ещё ниже, а ноги задрались кверху. Мальчонка встал в проталине как поплавок. Несколько раз клюнуло, но лыжи перевесили и с плеском опрокинулись в воду. Ром ткнулся лбом уже в настоящий лёд. В таком не проделаешь дырку пальчиком.

Подумал, что ему, наверное, хана.

Спасла вторая палка. Чудом зацепилась во время падения. Ром сумел подтянуться и выбрался из-под льда. Вынырнув, он сразу почувствовал, насколько тут холодно. Шапка куда-то пропала и легонький ветерок, которого он почти не чувствовал, находясь по ту сторону промоины, обернулся арктическим шквалом.

Ром попытался вылезти на лёд, но оттолкнуться ногами мешали лыжи. Он вроде бы уже ловил баланс и чуть ли не наступал прямо на воду, но в последний момент лыжики накренялись и вместо точки опоры получался гребок назад ко дну.

А потом появились бешенные глаза Куинджи. Причём, появились не оттуда, откуда обычно появлялись человеческие глаза. А прямо из-за снега, на уровне щиколотки или коленки. Будто Джи превратился в собаку из спасательного отряда.

Но видом походил скорее на волка.

С утробным рычанием выбросил вперед руку, которая растянулась на добрых два метра. Перелетая через голову Рома, подмигнула крупной надписью “ЮНОСТЬ” и как влитая встала над промоиной, ставшей уже давно прорубью. В крепости такой конструкции сомневаться не приходилось. Да к тому же сверху склонился Джи в форменной шапке-ушанке их арктической экспедиции. Волоски на меховом отвороте развевались на северном ветру и делали его вид героическим.

Ром держался на воде из последних сил. С надеждой на руки и подоспевшего брата; проклиная дурацкие лыжики, которые сдали его, которые топили, чуть стоило пошевелить ногой. И ноги висели ватные, ненужные. Поэтому что угодно, только бы не думать о предательских ногах, не загрести онемевшей ступней. Смотреть только на Джи, на его раздувающиеся ноздри, на оголённую шею, за которую бабушка непременно высказала бы всё, что думает.

Джи почувствовал и поймал его взгляд.

– Вот и правильно, смотри на меня.

Его голос подрагивал и выдавал с головой.

А потом Джи ни с того, ни с сего хохотнул.

Ром вопросительно посмотрел снизу вверх.

Смотри на меня, приятель. Вот и правильно.

И так по кругу.

Ром вот-вот уйдёт под воду.

Джи боролся с желанием нагнуться вперёд и попытаться вытянуть брата из лунки.

Нет, так они оба окажутся в воде и тогда до свидания.

Вместо этого он приладит поперёк проруби обе лыжи и обопрется на них.

Вот так, чтобы большая часть тела осталась на крепком льду. Теперь пусть Ром перехватится за его шею.

Да, сначала левой рукой. Теперь правую; давай же, снимай, не бойся, уже можно убирать. Пусть только не боится; если упрётся, пропадем оба.

Я с тобой, приятель, смотри на меня.

Погрузив обе руки по локти в воду, Джи почувствовал, наконец, тепло. Оно быстро распространялось по одежде, пощипывая кожу, а когда добралось до подмышек, разом обернулось холодом. Но это было ничего, гораздо важнее, что он почувствовал вес братова тельца. Ему бы есть побольше с таким тщедушным тельцем. Но как бы он его тогда вытаскивал? И следом мысль поплоше, которую сразу гнать, гнать: и почему я должен его всегда вытаскивать?

Джи представил лицо матери, выговаривавшей ему за такие вопросы.

Она положила его спиной на себя и сама улеглась на спину. Стало тепло и сонно. Потом дернулась всем телом, но почему-то прикрикнула на него: не толкайся! Он и не думал толкаться, а она снова за своё: не толкайся! Да он и сам не прочь передохнуть, чего ради он будет толкаться? И лег пластом. Ухо высвободилось, и вроде как стало слышнее. А она снова в крик, но уже голосом Джи и, главное, всё наоборот: толкайся; толкайся, я один не смогу!